Помоги проекту - поделись книгой:
В моем мозгу проносится мысль, что можно написать отличный рассказ о мужчине, который видел так много зла, что захотел как-то упорядочить все это в своей голове и начал видеть пришельцев. Через минуту меня уже одолевают сомнения: а вдруг он и правда их видит, и только я со своим дурацким рационализмом не хочу ему верить? Впредь я поддакиваю, что бы Хасан ни сказал.
Но я здесь не ради пришельцев. И поэтому прошу:
– Расскажи мне что-нибудь о Саддаме.
– Тот еще мерзавец, – качает головой мой проводник. – Он родился под Тикритом, а это всегда был город воров и контрабандистов. Там всегда гордились тем, что в их городе родился Саладин[5], великий вождь арабов. Саддам воспитывался на его культе и, видимо, возомнил себя следующим лидером исламского мира. Может, потому-то он и кончил так, как кончил: что бы ни случалось, Саддам верил, что его направляет Аллах. Так или иначе, он сделал головокружительную карьеру. Отец бросил мать Саддама, когда та была в положении. В иракской деревне, где до сих пор царят средневековые нравы, ей с сыном наверняка жилось очень тяжело.
Биографы бывшего президента Ирака согласились бы с Хасаном: с самых первых дней жизни Саддаму приходилось быть сильнее всех. Его мать, Сабха, после развода связалась с мужчиной по прозвищу Лжец: он утверждал, будто совершил паломничество в Мекку, хотя все знали, что это неправда. Лишних денег у Лжеца не водилось (всего имущества – осел да две-три овцы), и он решил, что сын жены поможет ему разбогатеть. Вместо того чтобы отправить мальчика в школу, он велел ему воровать. Один из биографов Хусейна пишет: “Одни говорят, что Саддам воровал кур и яйца, чтобы прокормить семью (точнее, отчима. –
К тому же Лжец постоянно унижал мальчика, заставлял его танцевать и бил из-за малейшей провинности.
Скорее всего, Саддам окончил бы свою жизнь мелким воришкой, если бы не его дядя, Хейраллах Тульфах. Этот образованный и увлеченный политикой мужчина из Тикрита забрал юного Саддама к себе, хотя у него самого было много детей. Именно у дяди мальчик узнал, что существует жизнь за пределами иракской деревни. И хотя его новый опекун широтой взглядов не отличался – он симпатизировал нацистам и написал брошюрку под названием “Три вещи, которых Богу не следовало создавать: персы, евреи и мухи”, – тем не менее именно он пробудил в Саддаме интерес к миру.
Через несколько лет дядю арестовали за участие в антиправительственном заговоре и Саддаму пришлось вернуться к матери и отчиму, однако детей Хейраллаха Тульфаха, прежде всего его сына Аднана, он считал своими ближайшими друзьями. Дядя показал ему, что такое настоящая семья.
Саддам много лет отвечал ему за это благодарностью.
Все началось незаметно.
Один из официантов по имени Шаи Джухани сказал, что мне нужно явиться во дворец на окраине города, неподалеку от аэропорта. Мол, там для меня есть какая-то подработка.
Я не придал этому особого значения, ведь в министерстве у меня постоянно случались дополнительные заказы. То приезжал какой-нибудь иностранный министр, то целая делегация, то нужно было приготовить сладости на чей-нибудь день рождения. Поэтому я поехал, не слишком задумываясь о том, что от меня потребуют на сей раз. Кто-то впустил меня в ворота, кто-то проверил, нет ли у меня оружия. На месте меня встретил человек, представившийся Камелем Ханной. Он пожал мне руку и сказал:
– Абу Али, ты должен знать, что я работаю в охране президента Саддама Хусейна. Сейчас я отведу тебя к нему.
– Что-что? – я решил, что это шутка.
– Сейчас я отведу тебя к президенту Саддаму Хусейну, – повторил он совершенно серьезно. – Все, что произойдет, все, что скажет президент, – это тайна.
Я не верил своим ушам. Я проработал в министерстве несколько лет, но не знал никого, кто готовил для нашего президента. Почему вдруг я? Я понятия не имел.
Мне пришлось подписать бумагу, что я не имею права никому рассказывать об увиденном в доме Саддама. Там было написано, что если я нарушу слово, меня ждет смертная казнь через повешение.
Все случилось молниеносно. Не прошло и десяти минут с моего появления во дворце, как я уже стоял перед Саддамом.
Я начал увязывать факты. За полгода до этого начальство попросило меня написать автобиографию, указав в ней всех, с кем я работал, и фамилии членов моей семьи. Мне пришлось принести из полиции справку о несудимости. К отцу и Аббасу приходили полицейские и расспрашивали обо мне. Каков я? Не напиваюсь ли, не устраиваю ли беспорядков и драк? Не было ли у меня контактов с иностранцами, курдами, религиозными радикалами или проблем с законом? И наконец, не жаловался ли кто-либо из клиентов на то, что я его отравил? Они побывали и в больнице. Беседовали и с моими друзьями.
Тогда мне казалось, что это нормально: раз я готовлю для королей, то им необходимо знать такие вещи, чтобы потом вдруг не выяснилось, что я сумасшедший.
Но уже тогда меня готовили в повара Саддама. Приготовления заняли много месяцев, а я ничего не подозревал. Саддам любил заставать людей врасплох: благодаря этому он получал преимущество.
Однако в тот день я ничего еще не знал. Я просто неожиданно оказался перед президентом, и тот взглянул на меня:
– Ты Абу Али?
– Да, господин президент, – пробормотал я.
– Прекрасно. Приготовь мне тикку.
Я поклонился и отправился на кухню.
Со мной пошел Камель Ханна. Оказалось, его отец тоже был поваром Саддама; тогда он еще работал, но собирался выйти на пенсию. Именно его мне и предстояло заменить. Правда, это должно было случиться только через несколько месяцев, но другой повар президента заболел, и Ханна, успевший все обо мне разузнать, решил ускорить мое трудоустройство.
Он пробыл со мной все время, рассказывая мне об этом месте и о работе у Саддама, а я готовил тикку:
– Тебя зовет президент.
Повару всегда очень неловко разговаривать с кем-то, кто только что ел приготовленную им еду. А если этот кто-то – президент страны? Неловко вдвойне.
Но Саддам остался доволен.
– Спасибо, Абу Али, спасибо. Ты и правда очень хороший повар, – похвалил он меня, хотя тикка – блюдо несложное.
Он вручил мне конверт, где было пятьдесят динаров. На сегодняшние деньги это примерно сто пятьдесят долларов.
– Надеюсь, ты согласишься на меня работать? – добавил он.
Я поклонился и без колебаний ответил:
– Конечно, господин президент.
Разве мог я отказать Саддаму? Не знаю, я предпочел не испытывать судьбу.
Вот так вместо отеля моей мечты я оказался на президентской кухне.
Место, где жил Хусейн, мы называли фермой. В те годы полным ходом шло строительство резиденции, но время роскошных дворцов еще не настало. Это была огромная территория, а на ней настоящая ферма: люди из Тикрита выращивали там кур, коз, овец и коров. Мясник Зияд и четверо его помощников каждый день резали барашка и нескольких цыплят, чтобы у нас всегда было свежее мясо. Там росли финиковые пальмы, был еще огород с овощами и озерцо, в котором ловили рыбу, когда Саддаму хотелось мазгуфа на гриле. Он обожал это блюдо.
Это было очень приятное место.
Поваров было шестеро – самая маленькая команда, в которой мне на тот момент доводилось работать. К тому же двое постоянно обслуживали жену Саддама, Саджиду, дочь его дяди Хейраллаха Тульфаха. Одного из них звали Шакир, и он заведовал кухней при предыдущем президенте, аль-Бакре[7]. Саддам его не уволил, но, видимо, не вполне ему доверял, поэтому Шакира вместе со вторым поваром, Хабибом, приставили к первой леди. Я видел их раз в несколько недель.
У Саджиды была своя собственная резиденция. Она подозревала мужа в любовных связях на стороне, но, поскольку он целыми днями работал и почти не появлялся дома, ничего не могла доказать. На всякий случай она все время ходила обиженная и при любой возможности ездила по миру и устраивала грандиозный шопинг.
Четверо остальных поваров, в том числе и я, работали в две смены: день работаем, день отдыхаем. В одну смену со мной готовил Маркус Иса, христианин из Курдистана. К нам частенько захаживал Камель Ханна, который явно проникся ко мне симпатией. От них-то я и узнал, что пятьдесят динаров, полученные мною за тикку, не случайность. Когда Саддам бывал в хорошем настроении, то хотел сделать приятное всем и раздавал деньги направо и налево. Ты в такой день приготовил что-то, что ему понравилось? Получи подарок.
Чаевые мы с Маркусом делили по справедливости, пополам. Если я что-то получал, то половину отдавал напарнику. И он поступал так же.
Работа на Саддама во многом заключалась в том, чтобы почувствовать, когда у него хороший день, и тогда приготовить что-нибудь, что он особенно любит, а в другие дни просто не стоять у него на пути. Нет, я не боялся, что он причинит мне зло. Но если в плохой день ему что-то не нравилось, он мог потребовать вернуть деньги за мясо или рыбу в кассу администрации. Такое случалось много раз. К примеру, он решал, что еда пересолена и вызывал меня к себе:
– Абу Али, кто, черт возьми, кладет столько соли в тикку? – спрашивал он.
Или в омлет, или в суп из бамии, один из его самых любимых, – неважно, в какое блюдо. И вот он спрашивает про соль, но не успеваю я ответить, как он в гневе кричит:
– Ты мне деньги за это вернешь! Камель, проследи, чтобы он заплатил пятьдесят динаров.
Чаще всего он был неправ, просто цеплялся к нам, если у него случался плохой день. Но платить мне все же приходилось. Мы даже шутили с Маркусом на эту тему. Когда в кухне раздавался звонок, что кто-то из нас должен явиться к президенту, Маркус, прежде чем поднять трубку, кричал: “Пятьдесят дин-а-аров!”
Но через несколько дней настроение у Саддама улучшалось, он вспоминал, что урезал мне зарплату, и говорил Камелю Ханне:
– Сегодня наш Абу Али приготовил превосходный суп из чечевицы. Посолил ровно столько, сколько нужно. Отдай ему то, что недавно забрал, и добавь еще пятьдесят.
Супы могли вообще ничем не отличаться, но такой уж был Саддам. Никогда нельзя было угадать, чего от него ждать. То отнимет, то отдаст. Под конец месяца я всегда оставался в плюсе, получив больше денег.
Два раза в год нам выдавали комплект новой одежды, сшитой специально для нас в Италии: поварскую униформу – фартуки, колпаки, – а также по два костюма-тройки. Иногда Саддам брал нас с собой за границу, и мы должны были хорошо выглядеть. Раз в год во дворец приезжал портной из Италии и снимал мерку со всех, кто работал с Саддамом. Потом нам шили одежду в его ателье и присылали в Ирак самолетом.
А раз в год – сейчас ты мне обзавидуешься! – Саддам покупал каждому из нас новый автомобиль. Все время разный: у меня был и “мицубиси”, и “вольво”, и “шевроле се-лебрити”. В этот день администрация забирала у нас ключи от старых машин и выдавала ключи от новых. Никто ничего не спрашивал: ты просто приходил на работу, а когда уходил, в гараже уже стояла новенькая тачка.
Чтобы лучше понять времена Саддама, я встречаюсь с Хассаном Ясином, проживающим в Стамбуле врачом родом из Ирака. Мы садимся за столик в одном из кафе на знаменитой улице Независимости, а Ясин показывает мне фотографию, на которой он семилетним пареньком вручает Саддаму цветы.
– Он прибыл с визитом в нашу школу, – вспоминает Ясин. – Мама работала заместителем директора. Это было важное событие, я целую неделю не спал. Тогда я еще не так много о нем знал: он был для меня дяденькой из телевизора и с бумажных купюр.
Через несколько лет мама Ясина навлекла на себя гнев людей Саддама тем, что в частной беседе критиковала войну с Кувейтом. Дальний родственник, офицер спецслужб, предупредил ее о возможном аресте, и тогда она взяла двух своих сыновей, самые необходимые вещи и, не медля ни минуты, уехала в Турцию. Они бежали втайне от ее мужа, члена партии “Баас” и ярого поклонника Саддама.
– Отца я больше не видел, – говорит Ясин. – Его подозревали в том, что он знал о нашем бегстве. Говорят, он начал пить. Через несколько месяцев он погиб, по официальной версии, в автомобильной аварии, но, думаю, его убили иракские спецслужбы.
– А как вы считаете, почему Саддам поднялся так высоко?
У Ясина есть готовое объяснение:
– Он был безжалостный. Он равнялся на Сталина и любил перечитывать его биографию. Думал как шахматист – на несколько ходов вперед – и, придя в политику, не сделал ни шага назад.
Саддам прославился и своей жестокостью. Партия “Баас” поставила его во главе аппарата безопасности. Он отвечал за пытки политических противников и за чистки внутри самой партии. Биографы пишут, что он бил заключенных резиновым шлангом, наполненным камнями, или вставлял им в задний проход стеклянную бутылку и разбивал ее ударами ноги.
– Мой отец всегда отзывался о спецслужбах Саддама с большим уважением, – говорит Хассан Ясин.
Тайная полиция, созданная диктатором, называлась “Джихаз аль-Ханин”, “Орудие тоски”. Всех ее членов набирали из ат-Тикрити, клана Саддама.
– Так он обеспечивал себе их преданность, – объясняет мой собеседник. – Клан в Ираке – это святое. Саддам занимался пытками, но в то же время исподволь укреплял свое положение в партии. Этому он тоже научился у Сталина: тот сумел незаметно сосредоточить власть в своих руках.
Многих поразило, что после смерти Ленина Сталин оказался сильнее Троцкого. Саддам выбрал похожую тактику. Когда все поняли, каким влиянием он обладает, было слишком поздно, чтобы ему помешать.
В 1968 году партия “Баас” во второй раз за свою историю пришла к власти. Президентом стал дальний родственник Саддама, Ахмед Хасан аль-Бакр. Саддам, которому на тот момент было чуть больше тридцати, стал вице-президентом Ирака. Все это время он отвечал за чистки: в 1969 году по его приказу были убиты десятки иракских евреев. В том же году армия жестоко расправилась с курдами (видимо, именно тогда служил в армии Абу Али, будущий повар Саддама).
В 1970–1972 годах Саддам боролся с шиитами.
В 1974 году чистки затронули коммунистов и других врагов партии “Баас”– настоящих и мнимых.
Саддам не только убивал и пытал. Он придумал девиз: “Полные животы не устраивают революций” и размышлял, как наполнить животы иракцев, чтобы им не захотелось свергнуть “Баас”. В итоге он решил национализировать всю иракскую нефть: с тех пор деньги от ее добычи шли не западным концернам, как раньше, а в карман каждого иракца. – Больной диабетом президент Ахмед Хасан аль-Бакр был уже просто марионеткой, – говорит Хассан Ясин.
В 1977 году Саддам сменил всю армейскую верхушку на своих сторонников.
Полную власть он получил двумя годами позже.
Работать на Саддама я начал во время войны с Ираном. Мы часто бывали на фронте. Саддам ездил на обычном военном автомобиле, а если хотел заночевать где-то неподалеку от фронта, спал в автокемпере. Никакой роскоши не было и в помине.
Эти поездки напоминали мне о временах, когда я сам служил в армии. Утром я приходил на работу, а кто-то – чаще всего это был Камель Ханна – говорил мне: “Собирайся, едем на войну”. И я собирался. Если до отъезда оставался час или больше, я кое-что готовил впрок, чтобы меньше дел оставалось на потом. Там приходилось кашеварить на полевой кухне, а это гораздо сложнее. Вот почему я старался хотя бы рис сварить заранее.
Мы ехали, потом выходили из машин; Саддам отправлялся к солдатам, а я разворачивал полевую кухню и заканчивал начатое. Или разводил огонь, чтобы приготовить на нем тикку, кюфту или рыбу.
Президент хотел показать, как он заботится о своих солдатах: так заботится, что сам готовит им еду. У нас была кастрюля риса, сваренного мною заранее. Мы разворачивали кухню, и ему нужно было просто довести рис до готовности, а затем полить его соусом, тоже моего приготовления. Но Саддам то с офицером каким-нибудь заболтается, то фотографам чересчур долго позирует (он очень любил сниматься), и рис частенько пригорал. Или он что-то говорил, увлекался и высыпал в кастрюлю целый килограмм соли. А потом этот пригоревший или пересоленный рис накладывал солдатам. Им приходилось давиться и есть, ведь для них готовил сам президент.
У нас для таких поездок была специальная кастрюля: большая, с очень толстым дном, чтобы рис не пригорал, но даже ее приходилось регулярно менять.
Если Саддам ехал на передовую, меня высаживали за несколько километров, и я готовил там. Покончив с готовкой, я снова, как в армии, привозил еду на машине.
Бывало опасно. Однажды Саддам отправился с визитом в подразделение, которое несколькими часами ранее выиграло бой. Внезапно иранцы начали контратаку. Хомейни внушил им, что тот, кто погибнет на войне, сразу попадет на небеса, даже если в Аллаха раньше не верил, даже если вообще не соблюдал законы ислама. И они нападали с невероятной яростью, потому что обозлились на Ирак и поверили, что каждый, кто погибнет на поле боя, окажется в раю. Они кричали и бежали вслепую.
Всех нас охватила паника. Половина солдат открыла огонь, но другая половина (и среди них – стыдно признаться – был я) обратилась в бегство. Я бросил кастрюлю и побежал, будучи уверен, что нас всех перестреляют.
Сегодня о Саддаме разное говорят. Например, говорят, что он был трусливый; что сам никогда не участвовал ни в одной войне, только посылал туда других.
Но я видел Саддама в ситуации, когда все, включая меня, побежали.
А он нет.
Когда опасность миновала, я вернулся с опущенной головой. Саддам стоял на том же месте, где я видел его в последний раз, и обсуждал ситуацию с солдатами. Он даже не взглянул на меня и других убежавших солдат. Вроде бы кого-то из них потом расстреляли. Не знаю, правда ли это. У меня никаких проблем не возникло. Я поставил кастрюлю на место; огонь еще теплился, но весь рис лежал на земле. Пришлось мне готовить все заново.
Я рассказал Маркусу о случившемся, а он пожал плечами: “Ты очень правильно поступил, Абу Али. Ты здесь не для того, чтобы спасать президента. Для этого у него есть телохранители. Наше дело – готовка. Если бы ты вздумал сделать что-то другое, то мог бы что-нибудь испортить”.
И он был прав.
Почти сразу после того, как я стал работать на президента, я познакомился с его женой Саджидой. Я уже говорил, что они постоянно ссорились, и Саджида старалась его избегать. Но Саддам хотел, чтобы я научился готовить его любимый суп – рыбный суп по-тикритски. Саджида делала точно такой, как был в их детстве, в ее родном доме.
И вот она приехала на ферму, сказала, что нужно подготовить, а потом пришла на кухню, и мы вместе встали к плите.
Это необычный суп, его знают только выходцы из Тикрита; ни до, ни после я такого больше не пробовал. Саддам называл его воровским рыбным супом, якобы его готовили тикритские воры.
Вот такой суп научила меня готовить Саджида.
Поделиться книгой: