Эм + Эш. Книга 2

Однако ни время — слишком рано, ни место — слишком далеко, ему не подходили, о чём он и сообщил без стеснения. Вероника не стала обижаться, капризничать и «делать выводы», а с лёгкостью перенесла встречу в кафе на Александра Невского, что в двух шагах от его дома.

— Часов в семь устроит? — с насмешкой спросила она. И в этой насмешке чувствовался вызов, мол, не боишься ли ты иметь дело со взрослой, состоявшейся женщиной или твой удел — только глупые малолетки.

— Вполне, — лениво протянул он, хотя в душе и ощутил лёгкое смятение. Почему-то вдруг сразу вспомнилась тётка Эмилии, которая оба раза, что они виделись, умудрилась ужасно его смутить.

Глава 3

Место Вероника Сергеевна выбрала подходящее: без лишнего пафоса, но и не студенческая забегаловка. Тихая музыка, приглушённый свет, велюровые мягкие диваны, предупредительный персонал — всё вполне на уровне. И вела себя она безупречно, соблюдая все неписанные законы куртуазности. Лишь раз допустила небольшой промах, хотя эта оплошность в конечном счёте и сыграла решающую роль.

— Выбирай всё, что пожелаешь. На цены не смотри, — снисходительно обронила она, когда официант принёс две кожаные папки: меню и винную карту. — Я плачу́.

Шаламов на это предложение ни слова не сказал, зато буквально пригвоздил Веронику тяжёлым немигающим взглядом. Наверное, именно этот взгляд, властный и бескомпромиссный, взгляд не смазливого мальчишки, каким он поначалу виделся, а уверенного, гордого мужчины, и покорил её. Во всяком случае именно в тот момент у неё перехватило дух, а сердце неожиданно дрогнуло. Налёт снисхождения, который при всей её вежливости, читался и в жестах, и во взгляде и в интонациях, вмиг улетучился. Она даже слегка заробела, что уж совсем нелепо, учитывая их разницу в возрасте и в положении.

Тогда, в клубе, она видела только красивую внешность самодовольного и легкомысленного парня. Если не сказать, глупого, потому что, по её мнению, все самодовольные люди глупы. Но сейчас в нём, несмотря на молодость, чувствовалась твёрдость и сила, которой невольно хотелось подчиниться. И если изначально Вероника подумывала о разовом свидании, допуская, в общем-то, как вариант и маленькую необременительную интрижку, если мальчик окажется в постели на высоте и при этом не слишком падок на деньги, то теперь ей определённо хотелось чего-то большего. Шаламова же одновременно злила и распаляла заносчивость этой дамочки. Девочки обычно взирали на него, как на полубога, а эта позволила себе попытку унизить его. И плевать, что она — коммерческий директор крупного холдинга, а он — всего лишь студент.

Вероника мягко сменила тактику и, отбросив снобизм, пыталась казаться приветливой и искренне заинтересованной. Спрашивала о том о сём, улыбалась, смотрела томно из-под полуопущенных ресниц. Ей даже нравилась такая игра — выглядеть слабой и нежной. Непривычно, но увлекательно. Вот только он совершенно не старался её обаять, беседу поддерживал неохотно, держался отстранённо, почти холодно. Странно, но это ещё больше подстёгивало её интерес.

Когда принесли счёт, Шаламов вновь посмотрел на неё предостерегающе, затем равнодушно взглянул на чек, вынул из кармана портмоне — недешёвый, отметила про себя Вероника, — и вложил несколько купюр в кэшницу. Поднявшись из-за стола, кивнул ей, мол, пора на выход. И ни предложенной руки, ни учтиво отодвинутого стула. Никакой галантности. Вероника даже досадливо подумала, неужто ничего не выйдет? Неужто она ему совсем не понравилась? Неужто все её старания — а она так не старалась уже очень давно — пойдут прахом, и он сейчас просто уйдёт? Впервые за долгое время она чувствовала себя настолько неуверенной и уязвлённой. Звать его к себе Вероника даже не решилась, просто послушно семенила следом, растерянно глядя ему в затылок.

* * *

— Зайдёшь? — небрежно спросил он, кивнув на одинокий высотный новострой, нелепо торчащий среди приземистых домов в исторической части города. — Я живу вон там.

В его вопросе не было ни просьбы, ни затаённого желания, вообще ничего. Веронике стало обидно, так пренебрежительно с ней никто себя не вёл.

«Может, послать этого нахала к чёрту? — злилась она. — Да, вечер окажется бесповоротно испорчен, но зато удастся сохранить хоть остатки гордости».

Он вдруг остановился, оглянулся на неё и, насмешливо выгнув бровь, спросил:

— Или что, у нас принципы: на первом свидании ни-ни?

И как у него, этого пацана, получалось так ею манипулировать?

«Ну ничего, — подумала она, — пусть сейчас будет так, но потом… потом уж она отыграется за всё».

Квартира его оказалась, вопреки её ожиданиям, просторной, даже весьма, да ещё с претензией на дизайнерский стиль, однако домашнего уюта в ней не чувствовалось. Как будто здесь не жили, а лишь время от времени наведывались, чтобы, например, вот так провести вечер с девушкой. На кухне — модный гарнитур и дорогая техника, но почти нет посуды, не говоря уж о всяких нужных мелочах, вроде полотенец, прихваток, шумовок-поварёшек, баночек с приправами и прочего добра.

— Здесь вообще готовят? — поинтересовалась она, озираясь.

— Ты не наелась? — усмехнулся он.

Вероника начала раздражаться. Что он её какой-то дурой выставляет?

Затем прошла в гостиную, где почти треть занимал огромный, разложенный диван из светлой кожи, к нему сбоку приткнулся журнальный столик, чёрная стеклянная поверхность которого покрылась густым слоем пыли. В углу на блестящей металлической ножке стоял Grundig, рядом, прямо на полу — видеомагнитофон. На подоконнике — стопки с видеокассетами. И всё. Смежная с гостиной комната казалась более обжитой, хотя и простецкой. Там обнаружилась довольно старая тахта, небрежно прикрытая клетчатым пледом, стол, шкаф, компьютер, музыкальный центр, полки с книгами, коробки с какими-то железяками. На столе — пустая кружка. На стуле — комом домашние штаны. Живёт он явно здесь, сообразила Вероника, а гостиная — это так, для гостей, которые, видно, заглядывают к нему не так уж часто. Третья комната и вовсе пустовала.

— Чай? Кофе? — предложил Шаламов Веронике, когда та закончила обход.

— Есть зелёный чай с бергамотом?

Он поморщился так, будто она запросила несусветную гадость, которую нормальные люди в доме не держат.

— Есть вино, красное, белое…

— А шампанское?

— Было где-то, с нового года оставалось… — он снова скрылся на кухне.

— А чем можно со стола стереть? Мы же в гостиной будем?

Он молча швырнул ей с виду новое, не пользованное полотенце. «Ну ладно», — пожала плечами Вероника и стала вытирать пыль, усмехаясь про себя, что ещё не забыла, оказывается, как это делается. Он тем временем принёс бокалы на длинной тонкой ножке и бутылку Беллависты. Поставил, даже не заметив, что стол чист, и вольготно расселся на диване.

— А…? — вопросительно взглянула Вероника.

— Закусить? — догадался он и хмыкнул: — Всё-таки не наелась… Колбаса есть. Нет? А, вспомнил! Сейчас!

Он порыскал там-сям и выудил откуда-то из закромов маленькую шоколадку в розовой обёртке.

— Тоже с нового года осталась? — съязвила она. Шаламов в ответ коротко рассмеялся.

— Я не отравлюсь?

— Откачаю, — пообещал он, придвинувшись совсем близко.

Вероника, чтобы скрыть волнение, взялась за бокал, поражаясь, как этот наглый юнец смог, не напрягаясь, выдернуть её из панциря, который, казалось, за столько лет врос уже намертво. Она и сама не подозревала, что может вот так трепетать от взглядов и случайных прикосновений. Бокал шампанского, выпитый почти залпом, помог расслабиться, но теперь её охватывало нетерпеливое томление: «Долго он ещё будет вокруг да около ходить?».

Он кружил по комнате, пытаясь найти пульт от видеомагнитофона, и Вероника с жадностью наблюдала за его плавными движениями. Красив! Если вечером, в кафе она лишь отмечала, как удачно сидят на нём джинсы и рубашка, то сейчас с замиранием воображала, что там под ними.

— Зачем нам кино? — не выдержав, спросила она.

— Для настроения, — ответил он и посмотрел на Веронику так, будто понял все её потаённые мысли.

Ей стало немного неловко. Наверное, и в самом деле он её понял, потому что отставил поиски и вернулся на место. Но к лёгкому разочарованию Вероники не стал делать первый шаг, а просто лёг поперёк дивана, заложив руки за голову. Она бы и вовсе растерялась, если б не его приглашающий взгляд, в котором так и читалось: «Ну, что ждёшь? Ты же этого хотела, так действуй». Это и смущало, и в некоторой степени обижало, и заводило. Ей-то виделся в мечтах юноша, сходящий с ума от переизбытка гормонов, который набрасывался на неё, как на единственную женщину на свете, руки целовал и умирал от счастья. А этот как будто снисходил: хотела меня? Ну ладно, так и быть, бери…

Вероника пару секунд поколебалась, но решила: «В конце концов, я не какая-нибудь там девочка-скромница, обойдёмся без этих вот: «кто что подумает», «он должен первый» и прочее. Хочу — значит, буду. А если он решил строить из себя дерево, то поглядим, насколько его хватит».

Она медленно, игриво провела пальчиком вдоль ряда пуговиц на рубашке и коснулась ширинки, но тут же вернулась к груди. Затем снова повторила манёвр, с удовлетворением отметив, как ширинка встопорщилась. Наконец он поймал её руку, властно потянул к себе, впился в её губы жёстким поцелуем. «Недолго ты держался», — мелькнула на мгновение ликующая мысль.

* * *

Уходить Веронике не хотелось. Как бы сладко сейчас было уснуть рядом с ним, в его крепких объятьях! Ну, объятий, вообще-то, не было — он спал на животе, сунув обе руки под подушку, но и рядом, под боком тоже неплохо.

«Всё-таки как же он красив!». Сердце её на миг замерло.

В постели он с ней не церемонился, не робел, не старался угодить, как делали другие мальчики, которых она время от времени к себе приближала. Для него она была просто женщиной, желанной женщиной. А ещё от него так маняще пахло, молодостью, чистотой и мужчиной.

Да, ей совершенно не хотелось уходить, но ещё больше не хотелось предстать завтра утром перед ним растрёпанной, несвежей, во всём вчерашнем, да и после шампанского — вполне возможно одутловатой. Потому, налюбовавшись вдоволь на спящего мальчика, Вероника потихоньку выскользнула из его квартиры, твёрдо для себя решив, что он будет принадлежать ей одной. Целиком и полностью.

Глава 4

Шаламов, не обнаружив утром Вероники, озадачился, но ненадолго. Он так и не успел поговорить с ней про владельца «БК-Транс», великого и ужасного Гайдамака. Они вообще её работы не касались — не хотелось ему раньше времени выказать свой интерес. Думал, что утром представится такая возможность, например, за завтраком, но возможность сбежала, а он и не заметил когда.

Впрочем, наверняка она ещё объявится — он видел, что дамочка к нему далеко неравнодушна. А нет, так сам позвонит, спустя время. Впрочем, зачем ждать? Шаламов сварганил себе бутерброд, налил кофе и, жуя, набрал номер с визитки. Вероника ответила не сразу и по голосу, догадался он, явно ещё спала.

— Куда ты так рано исчезла?

— Я привыкла спать дома.

— Ясно, — ответил он. — Я просто хотел убедиться, что с тобой всё в порядке. Ну ладно, адьёс.

— Постой… — вырвалось у неё.

— Слушай, я сейчас спешу. Дела… Я позже перезвоню.

Разумеется, никуда он не спешил. И какие дела могли быть у безработного студента, находящегося на полном родительском иждивении, в субботу утром? Но это хороший манипулятивный ход. Теперь Вероника будет невольно ждать его звонка и постоянно думать о нём. А перезвонит он ей в воскресенье, ближе к обеду. Так, она и потомится хорошенечко, и совсем уж разобидеться не успеет.

Но в воскресенье с утра пораньше к нему примчался Лёва, весь расхристанный, в порванной куртке и с разбитой губой. Лёва явно вляпался в очередную неприятность.

— Что на этот раз? — усмехнулся Шаламов. Лёва и раньше, ещё в Железногорске, постоянно попадал в переделки, только в пятнадцать-шестнадцать лет это выглядело как-то привлекательнее. Лёва казался чуть ли не героем, чья жизнь незаурядна и полна приключений. Хотелось так же, но мешала ленивая натура, да и безрассудство Шаламову было не слишком свойственно. Теперь же романтический налёт слетел, и Лёвины художества попахивали какой-то нескончаемой глупостью.

— Ты так говоришь, будто я каждый день… — взъерепенился Лёва, но тут же сник. — У меня проблемы. Серьёзные.

— Насколько?

— Да мне, по ходу, кранты, — Лёва тяжело опустился на табурет. — Есть что выпить?

— Рассказывай давай. — Шаламов достал из холодильника бутылку пива. Поставил перед другом.

— А покрепче нет? Ну ладно, для начала и пивас сойдёт. — Лёва бережно потрогал разбитую губу, потянулся за пивом. — В общем, познакомился я тут с одними мужиками. Ещё на прошлой неделе. С виду серьёзные мужики, не гопота какая-то. Я даже удивился, когда увидел их в нашей общаге. Они приходили к Оксанке из двести пятнадцатой. Она с кем-то из них замутила, как я понял. Собственно, она нас и свела. Я к ней заскочил сигаретку стрельнуть, а там — они. Сразу стали быковать: мол, что за хрен без стука завалился, как к себе домой. Но Оксанка подсуетилась: типа, наш человек, у нас так принято, традиция студенческих общаг, тарам-парам. Они потом и говорят: «Давай, типа, познакомимся, что ли, наш человек». Выкурили, значит, мы трубку мира, они меня, кстати, «Парламентом» угостили. Потом я за водочкой сгонял. Посидели очень душевно, в картишки резанулись. Сначала — так, потом — на деньги, но по мелочи. И, блин, мне так везло! Я с того вечера поднял тридцать баксов, прикинь? Они мне: «А ты фартовый, надо будет дело какое-нибудь с тобой замутить». А в прошлое воскресенье они меня позвали в какой-то клубешник, говорят, закрытый, типа только для своих. А у меня ещё с того выигрыша остались бабки, я и согласился. Идиот, лучше бы новые кроссы себе купил. — Лёва отхлебнул пива, фыркнул. — В общем, не знаю, что там за клуб — вообще подвал какой-то, но народ толпился прикинутый, сразу видно — все при бабках. Короче, там тоже в карты играли и по-крупному. И меня позвали, типа: «Дерзай, фартовый. Может, миллионером отсюда выйдешь». И даже сначала мне везло, ну, недолго, а потом карта пошла вообще лажовая.

— Так надо было сразу завязывать.

— Да ты не представляешь, как это затягивает! Кажется, вот сейчас выпадет хорошая карта и отыграюсь. Хрен там. Продулся в чистую. Тогда Рустик, один из Оксанкиных мужиков, предложил дать в долг. Типа отыграешься — вернёшь. Я ещё благодарил его, дурак. Ну и конечно, Рустиковские бабки тоже ушли, я снова занял… В итоге, остался ему должен около штуки баксов. А после игры он меня к стеночке припёр: «Как, говорит, отдавать будешь?». Говорю: «Предкам напишу, они пришлют». «Ладно, — соглашается, — пиши. До субботы подожду». Я матери звоню: «Так, мол, и так, срочно нужны бабки. Дело жизни и смерти». А она мне: «Ну ты же знаешь, нам зарплату задерживают уже какой месяц. Дома ни копейки». Я прошу: «Займи!». Короче, в пятницу снова созвонились. Ну, заняла она там у кого-то баксов триста и всё. Больше тупо не у кого. Там реально никому зарплату не платят. Я удивляюсь, как она ещё эти-то сумела достать. Отдал я, значит, вчера всё, что было. А этот Рустик, козёл, бабки взял и говорит такой: «А остальное где? Ты мне ещё штуку должен». Я: «Какую штуку, когда там даже изначально меньше было?». Короче, отмудохали меня и сказали: «За то, что такой борзый и не всё вовремя отдал, к следующей субботе готовь полторы!». Прикинь! Это ж беспредел полный! Мне что, почку продавать?

— Шли их лесом. Тоже нашёл серьёзных людей, — хмыкнул Шаламов. — Серьёзные люди нищебродов на бабло не разводят. Серьёзные люди сами бабло делают.

— Спасибо за нищеброда, — обиделся Лёва и в один присест отпил почти полбутылки. — Как я их пошлю? Я ж реально им должен.

— Они тебя облапошили. Думаешь, они там по-честному играли? Это же классика жанра, обычный развод. Я даже поражаюсь, как ты на это повёлся.

— Да они нормальные были! Оксанкины друзья…

— Оксанка эта твоя — та ещё профура. Спроси её, она хоть в курсе, как этих друзей звать по фамилии? Короче, мой тебе совет: придут — шли их вместе с их долгом в пень.

— Так-то карточный долг — святое, — с укором заметил Лёва. — Дело чести…

— Пфф. Святое — это мать. Остальное — хрень, высосанная из пальца. Сам посуди: карты и святое — как это вообще может соотноситься?

— Так что, не займёшь? — перешёл Лёва к делу. — Знаю, это хренова туча бабок, но мне не к кому больше пойти.

— Блин, Лёва, ты меня как-то уж очень сильно переоцениваешь. Нету у меня ни столько, ни полстолька. Да и не гони, тебе говорю. Они тебя тупо разводят, а ты о какой-то чести бормочешь.

Лёва допил пиво и теперь сидел, поникший, разглядывая собственные руки. Шаламов взирал на друга с жалостью и раздражением. Вот чего он такой бестолковый? Мать свою ещё приплёл, которая и без того жилы в ГОКе тянула, чтобы прокормить трёх младших и мужа-алкаша. Думала, старший сын — надежда и опора. А он сходил, гульнул разок, опора, а мать теперь полторы зарплаты, которую ещё и не выплачивают, кому-то должна. Но опять же Лёва — его друг, класса с какого? Со второго, с третьего? В общем, друг давний и проверенный. После той истории с угоном и изнасилованием он — единственный, кто продолжал с ним общаться без всяких там «Фу! Да как он мог!».

Какое-то время они не виделись — сначала Шаламов с родителями уехал из Железногорска. Потом Лёва два года оттрубил в мотострелках, но в прошлом году встретились очень тепло. Это Шаламов уговорил Лёву зацепиться в Иркутске — мол, здесь перспективы и возможности шире. Тот загорелся, но вуз не потянул, провалился на вступительных, тогда подался в лесотехнический колледж. Правда, как раньше они уже не общались, всё-таки у каждого появились и своё окружение, и другие интересы, но та детская дружба незримо и прочно связывала их, несмотря ни на что.

И всё же просить у отца такие деньги из-за Лёвиной глупости… Да тот и не даст. Отец, как занялся бизнесом, стал ещё прижимистее. Даже ему, сыну родному, выдаёт на житьё-бытьё как от сердца отрывает. Сокурсники многие вон на своих тачках в институт ездят, а Шаламов всё по маршруткам да троллейбусам отирается. Аж стыдно.

«Рано», — придумал отец дурацкую отговорку. Хотя какой там «рано»? Четвёртый курс! Ладно, чёрт с ней, с тачкой, но байк… вот чего душа жаждет. Рассекал у них один в академии на таком, терзал сердце. Шаламов раз двадцать, если не больше, подступался к отцу, просил и в лоб, и обходными манёврами — глухо. «Рано» и всё тут.

— Ну хочешь я с тобой в твою общагу съезжу? — предложил Шаламов поникшему Лёве. — Поговорим с этими серьёзными мужиками?

Тяжело вздохнув, Лёва поднялся с табурета.

* * *

Общежитие лесотехнического колледжа, где жил Лёва, находилось на самой окраине города, и ехать туда — по морозу да с пересадками — не хотелось совершенно. Впустую прождав троллейбуса двадцать с лишним минут и порядком продрогнув, Шаламов поймал частника.

— Не ближний свет, — заметил водитель пошарпанной тойоты, пожилой мужик в норковой кепке. — И снега вон как навалило. Это здесь, в центре, дороги чистят, а там… вдруг застрянем.

Шаламов проигнорировал его брюзжание, однако дороги и впрямь были занесены, и чем дальше от центра, тем сильнее. Поэтому автомобили ползли еле-еле. К самому общежитию водитель наотрез отказался подъезжать:

— Я там забуксую. Вон какие сугробы.

Спорить с ним они не стали.

— Может, в магаз заскочим? Здесь по пути… — с надеждой предложил Лёва.

— За водкой, что ли? — догадался Шаламов.

— Так для храбрости!

— Ладно.

Лёвин магазин прятался в подвале блочной пятиэтажки. Продавщица, огненно-рыжая тётка, узнала Лёву моментально и предъявила долг за какой-то прошлый раз. Шаламов расплатился, взял литр «Пшеничной», пару пакетиков «Зуко», банку маринованных огурцов, упаковку сосисок и сникерс для вахтёрши. Всё это добро огненногривая продавщица бережно уложила в пакет и пригласила заходить ещё.

Вахтёрша подаяние приняла благосклонно и даже не потребовала с Шаламова студенческий.

— Взяточница, — буркнул под нос Лёва, поднимаясь на свой второй этаж.

Общажный быт всегда угнетал Шаламова своей откровенной убогостью. Каждый раз он внутренне напрягался, глядя на эти расхлябанные фанерные двери, панцирные сетки на ящиках, разномастную мебель, которой давно пора отправиться на свалку, закопчённые потолки, ржавые раковины. Но самое плохое — это уборная. После её посещения хотелось с ног до головы искупаться в дезрастворе. Шаламов старался бывать у Лёвы как можно реже, хотя истинную причину скрывал — не хотел прослыть чистоплюем.

Лёва делил комнату ещё с двумя пареньками, которые завидев гостя с полным пакетом съестного, проявили искреннее радушие. Повскакивали с коек и к столу. Шаламов прежде с ними уже знакомился, но успел забыть обоих. Они с готовностью и без малейшей обиды о себе напомнили. Затем все уселись за колченогий стол, трижды всей компанией выпили «для храбрости» и пошли к Оксанке. Той дома не оказалось. Не огорчаясь ничуть, вернулись к себе. Снова — для храбрости, снова — поход в двести пятнадцатую комнату, снова — никого. А потом уже и про Оксанку, и про её серьёзных приятелей забыли. Спустя два часа одного из Лёвиных сожителей снарядили за добавочной порцией. Шаламов дал денег, но сам идти в магазин отказался наотрез.

К тому времени, как гонец вернулся из магазина, к Лёве подтянулся народ из соседних комнат, и вечер перерос в шумное масштабное гуляние. Гости приходили запросто, но каждый приносил какое-нибудь угощение: кто — хлеб, кто — варенье для запивона, кто — брикеты с китайской лапшой. Один парень, бритый наголо, явился без еды, но с гитарой и на радость всем весьма неплохо пел Цоя, «Чайф», «Алису». Только на его пение, видать, стекались всё новые лица.

Места за столом всем не хватало, пришлось потесниться. Лёва усадил к себе на колени смазливую буряточку, у Шаламова тоже примостилась миниатюрная блондинка в облегающей майке. Ее волосы пахли «Head&Shoulders» и щекотали лицо. Сначала это немного раздражало. Но потом она вроде бы и ненамеренно, но так соблазнительно выгибалась и двигалась то вперёд, то назад, что Шаламов стал подумывать о том, где бы с ней уединиться. Девушка же, почувствовав его реакцию, как будто специально стала ещё больше ёрзать. Он погладил её по бедру, и руку она не убрала, даже наоборот прильнула плотнее. Шаламов хотел уж было позвать её выйти, как бритоголовый гитарист по просьбе кого-то из девчонок вдруг запел: «Ты меня на рассвете разбудишь…». И сразу — точно ушат ледяной воды и тысячи игл под кожу. Внутри всё болезненно съёжилось. Даже хмель моментально выветрился. Не церемонясь, он спихнул девчонку с колен, схватил куртку и, не реагируя на оклики, вышел из Лёвиной комнаты, как будто из клетки вырвался.

А на улице творилась настоящая вакханалия. Ледяной ветер продувал насквозь, забрасывая за шиворот пригоршни колючего снега. Денег в сильно похудевшем портмоне едва хватило на такси. Очень хотелось домой, и прежде всего, в душ — смыть, соскрести общажный налёт, который он почти физически ощущал на себе.