Гностические евангелия

Вы знаете, что почитающиеся князьями народов господствуют над ними, и вельможи их властвуют ими. Но между вами да не будет так: а кто хочет быть большим между вами, да будем вам слугою; и кто хочет быть первым между вами, да будет всем рабом.[92]

После казни Иисуса его потрясенные горем и опасающиеся за свою жизнь последователи рассеялись. Большинство признало, что их враги были правы, — движение погибло вместе со своим основателем. Но вскоре их потрясли удивительные новости. Лука рассказывает, как они услышали, что «Господь истинно воскрес и явился Симону [Петру]!»[93] Что он сказал Петру? Рассказ Луки внушил последующим поколениям христиан, что он назвал Петра Своим преемником, передав лидерство ему. Матфей говорит, что еще при своей жизни Иисус решил, что Петр, «камень», должен стать основанием будущей церкви.[94] Только Иоанн говорит, что сказал воскресший Иисус: он сказал Петру, что тот должен занять Его место как «пастырь стада».[95]

Оставаясь на исторической почве, мы не сможем ни подтвердить, ни опровергнуть этого рассказа. У нас есть только вторичные свидетельства верующих, которые принимают его, и скептиков, которые отвергают его. Но нам известен исторический факт, что несколько учеников — и среди них Петр — заявили, что воскресение было. И, что еще важнее, нам известен результат: вскоре после смерти Иисуса Петр принял руководство группой на себя. Согласно Иоанну, он получил свой авторитет из единственного источника, который группа признавала, — от самого Иисуса.

Что связывало собравшуюся вокруг Иисуса группу с всемирной организацией, развившейся за сто семьдесят лет после его смерти в трехчастную иерархию из епископов, священников и дьяконов? Христиане последующих поколений утверждали, что это была весть о возвращении Иисуса к жизни! Германский ученый Ганс фон Кампенхаузен говорит, что Петр стал первым лидером христианской общины, поскольку «Петр был первым, кому Иисус явился после воскресения»[96]. Можно оспорить заявление Кампенхаузена на основании свидетельства Нового Завета: Евангелия от Марка и Иоанна называют первым свидетелем воскресения Марию Магдалину, а не Петра.[97] Но возводящие свое происхождение к Петру ортодоксальные церкви развили предание — поддерживаемое по сей день среди католиков и некоторых протестантских церквей — что именно Петр был «первым свидетелем воскресения» и, следовательно, законным лидером церкви. Уже во втором столетии христиане осознавали возможные политические последствия того, кто «первым увидел воскресшего Господа»: в Иерусалиме, где брат Иисуса, Иаков, успешно соперничал с авторитетом Петра, предание утверждало, что именно Иаков, а не Петр (и уж конечно, не Мария Магдалина), был «первым свидетелем воскресения».

Новый Завет свидетельствует, что помимо Петра Иисус являлся и многим другим — Павел говорит, что однажды он явился пятистам людям одновременно. Но, начиная со второго века, ортодоксальные церкви развили представление, что только некоторые явления после воскресения наделили авторитетом тех, кто их видел. Это были явления Иисуса Петру и «одиннадцати» (ученики минус Иуда Искариот, который предал Иисуса и покончил с собой).[98] Ортодоксы отметили рассказ Матфея, как воскресший Иисус объявил «одиннадцати», что теперь его власть достигла космических масштабов: «дана Мне всякая власть на небе и на земле». Затем он передал эту власть «одиннадцати ученикам».[99] Лука также замечает, что, хотя многие другие знали Иисуса и даже были свидетелями его воскресения, только «одиннадцать» заняли положение официальных свидетелей — и, следовательно, стали официальными лидерами всей общины. Лука рассказывает, что Петр, действуя как признанный лидер, предложил, чтобы двенадцатый человек «принял служение», которое оставил Иуда Искариот, и этим восстановил число «двенадцати».[100] Но, чтобы наделить его авторитетом, Петр объявил, что

один из тех, которые находились с нами во все время, когда пребывал и обращался с нами Господь Иисус, начиная от крещения Иоаннова до того дня, в который Он вознесся от нас, был вместе с нами свидетелем воскресения Его.[101]

Матфей, отвечавший этим требованиям, был избран и «сопричислен к одиннадцати апостолам».[102]

После сорока дней, завершив передачу власти, воскресший Господь внезапно лишил их своего телесного присутствия, и они с изумлением наблюдали, как он возносится на небеса.[103] Лука, рассказывающий эту историю, считает ее важнейшим событием. Отныне, пока мир существует, никто и никогда не сможет ощутить присутствия Христа так, как двенадцать учеников при его жизни — и в течение сорока дней после смерти. После этого, рассказывает Лука, другие получали лишь менее прямые формы общения со Христом. Лука допускает, что Стефан имел видение Иисуса «стоящего одесную Бога»[104], что Павел впервые столкнулся с Иисусом в драматическом видении, а позднее в трансе[105] (Лука утверждает, что передает его слова: «Когда же я возвратился в Иерусалим и молился в храме, пришел я в исступление, и увидел Его, и Он сказал мне»[106]). Конечно, рассказ Луки подразумевает, что эти случаи не могут сравниться с событиями, засвидетельствованными Двенадцатью. Прежде всего, это произошло с людьми, не вошедшими в число Двенадцати. Во-вторых, они произошли после телесного вознесения Иисуса на небеса. В-третьих, хотя видения, сны и экстатические состояния несут в себе следы духовного присутствия Христа, опыт

Двенадцати полностью отличен. Только они, знавшие Иисуса во время его жизни, могут свидетельствовать о тех уникальных событиях, которые известны им из первых рук — и о воскресении из мертвых и полном, физическом присутствии с ними.[107]

Что бы мы ни думали об историчности ортодоксальной версии, можно восхищаться ее изобретательностью, поскольку эта теория — что весь авторитет вытекает из опыта нескольких апостолов, видевших воскресшего Христа, опыта, ныне закрытого навсегда, — имеет огромное значение для политической структуры общины. Во-первых, как отметил германский ученый Ганс Холл, она ограничивает круг лидеров маленькой группой лиц, обладающих неоспоримым авторитетом.[108] Во-вторых, она предполагает, что только апостолы вправе назначать будущих лидеров как своих преемников.[109] Во втором столетии христиане воспользовались рассказом Луки, чтобы установить особую, ограниченную цепь руководства для будущих поколений христиан. Любой потенциальный лидер общины должен был получить, или заявить, что получил, свою власть от апостолов. Конечно, с ортодоксальной точки зрения, никто никогда не мог претендовать на равный с ними авторитет — и тем более, поставить его под сомнение. То, что испытали и засвидетельствовали апостолы, не способны испытать их преемники; они должны лишь верить, хранить и передавать грядущим поколениям апостольское свидетельство.[110]

Эта теория оказалась необычайно успешной: уже почти две тысячи лет ортодоксы придерживаются взгляда, что только апостолы обладают определенным религиозным авторитетом, и что их законными наследниками являются только священники и епископы, возводящие свое рукоположение к апостольской преемственности. Даже сегодня папа возводит свое назначение — и первенство, на которое он претендует, — к самому Петру, «первому из апостолов», поскольку он был «первым свидетелем воскресения».

Но христиане-гностики отвергли теорию Луки. Некоторые гностики называли буквальное понимание воскресения «верой глупцов».[111] Воскресение, утверждали они, не было уникальным событием прошлого: напротив, оно символизировало, как присутствие Христа может быть пережито в настоящем. Они имели в виду не физическое зрение, а духовное видение.[112] Они указывали, что многие свидетели событий жизни Иисуса оставались слепы к их смыслу. Сами ученики зачастую не понимали, что говорил Иисус: те, кто объявил, что их умерший учитель физически вернулся к жизни, приняли духовную истину за действительное событие.[113] Но истинный ученик может никогда не видеть земного Иисуса, родившись не вовремя, как Павел говорит о себе.[114] Но эта физическая невозможность может стать духовным преимуществом: люди подобные Павлу впервые встречаются со Христом на уровне внутреннего опыта.

Как можно пережить присутствие Христа? Автор Евангелия от Марии, одного из немногих гностических текстов, открытых до Наг-Хаммади, описывает явления после воскресения как видения, полученные в снах или в экстатическом трансе. Это гностическое Евангелие напоминает о записанном Марком и Иоанном предании, что Мария Магдалина была первой, кто увидел воскресшего Христа.[115] Иоанн говорит, что Мария увидела Иисуса утром его воскресения, а остальным ученикам он явился только позже, вечером того же дня.[116] Согласно Евангелию от Марии, Мария Магдалина, видя Господа в видении, спрашивает его: «видящий видение видит его душой или духом?»[117] Он ответил, что видящий воспринимает умом. Открытое в Наг-Хаммади Откровение Петра рассказывает, как Петр в глубоком трансе видел Христа, который объяснил ему: «Я разумный Дух, полный сияющего света».[118] Гностические рассказы часто упоминают, что присутствие Христа было связано с сильными чувствами — ужасом, трепетом, горем и радостью.

Но эти гностические писатели не отбрасывают видения как фантазии или галлюцинации. Они уважают — даже чтят — подобный опыт, посредством которого духовная интуиция раскрывает понимание природы реальности. Некий гностический наставник, чье Слово о Воскресении, письмо к Регину, его ученику, было найдено в Наг-Хаммади, говорит: «не думай о воскресении, что это призрак [фантасия; буквально «фантазия»]! Это не призрак, но истина. Скорее уж должно сказать, что мир — призрак, более, чем воскресение».[119] Подобно буддийскому наставнику, учитель Регина, оставаясь анонимным, продолжает разъяснять, что обычное человеческое существование это духовная смерть. Но воскресение это момент просветления: «это… явление Сущего… и перемена [метаболе — изменение, преображение] в новое».[120] Осознающий это становится духовно живым. Это означает, объясняет он, что ты можешь быть «воскресшим из мертвых» прямо сейчас: «То, о чем ты стараешься научиться, — телесная оболочка, то есть ветхость; и ты остаешься тленным… Почему же ты не видишь себя самого воскресшим?»[121] Третий текст из Наг-Хаммади, Евангелие от Филиппа, выражает этот же взгляд, высмеивая невежественных христиан, понимающих воскресение буквально: «Говорящие, что умрут сначала и воскреснут, заблуждаются».[122] Напротив, они должны «обрести воскресение», пока они живы. Автор иронично говорит, что «необходимо воскреснуть в этой плоти, ибо все пребывает в ней».[123]

Возможность встретиться с воскресшим Христом в настоящем интересовала этих гностиков намного больше, чем события прошлого, приписанные «историческому Иисусу»[124] Евангелие от Марии иллюстрирует контраст ортодоксальной и гностической точек зрения. Рассказ напоминает рассказ Марка:

Воскреснув рано в первый день недели, Иисус явился сперва Марии Магдалине… Она пошла и возвестила бывшим с Ним, плачущим и рыдающим; но они, услышав, что Он жив и она видела Его, — не поверили.[125]

Евангелие от Марии начинается с того, что ученики оплакивают смерть Иисуса и боятся за свою собственную жизнь. Затем Мария Магдалина встает, чтобы ободрить их, напомнив о постоянном присутствии Христа с ними: «Не плачьте и не печальтесь и не будьте малодушны! Ведь вся милость пребудет с вами и защитит вас».[126] Петр предлагает Марии: «Скажи нам слова Спасителя, которые ты помнишь»[127], но, к удивлению Петра, Мария не рассказывает истории из прошлого; напротив, она объясняет, что только что видела Господа в видении и хочет рассказать, что он открыл ей. Сказав это,

Мария умолкла, так как Спаситель говорил с ней до этого места. Андрей же ответил и сказал братьям: «Что вы скажете о том, что она рассказала? А я не верю, что Спаситель сказал это, ведь эти учения — иные мысли».[128]

Петр соглашается с Андреем, поднимая на смех саму мысль, что Мария действительно видела Господа в своем видении. Затем, продолжается история,

Мария расплакалась и сказала Петру: «Брат мой Петр, неужели ты думаешь, что я придумала это сама, в сердце своем?! Или я лгу о Спасителе?» Левий ответил и сказал Петру: «Петр! От века ты гневаешься. Вижу тебя ныне мучающим женщину, как будто вы противники. Но если Спаситель сделал ее достойной, кто же ты, чтобы отвергнуть ее?»[129]

В конце Мария, отстоявшая свою позицию, присоединяется к остальным апостолам, и они идут проповедовать. Петр, очевидно отстаивающий ортодоксальные взгляды, смотрит в прошлое и с подозрением относится к тем, кто «видит Господа» в видениях; Мария, представляющая гностиков, говорит об опыте продолжающегося присутствия Христа.[130]

Эти гностики признавали, что их теория, как и теория ортодоксов, обладает политическим значением. Она предполагает, что каждый, кто «видит Господа» внутренним видением, может заявить, что его власть равна, или даже превосходит власть Двенадцати — и их преемников. Рассмотрим политический смысл Евангелия от Марии: Петр и Андрей, представляющие здесь лидеров ортодоксальной группы, обвиняют Марию — гностика — в том, что она ссылается на видение Господа, чтобы оправдать свои странные идеи, фантазии и ложь, которую она выдумала и приписывает божественному вдохновению. У Марии, с ортодоксальной точки зрения, нет прав на лидерство: она не одна из «двенадцати». Но как Мария противостоит Петру, так гностики следовали ее примеру и бросали вызов власти священников и епископов, заявлявших, что они преемники Петра.

Нам известно, что именно так гностические наставники оспаривали ортодоксов. Тогда как ортодоксы опирались только на общее, экзотерическое учение, которое Христос и его апостолы предлагали «многим», христиане-гностики предлагали свое тайное учение, известное лишь немногим.[131] Гностический наставник и поэт Валентин (ок. 140 г.) указывает, что даже во время своей жизни Иисус делился с учениками некими таинствами, которые хранил от внешних.[132] Согласно новозаветному Евангелию от Марка, Иисус сказал ученикам:

… «вам дано знать тайны Царствия Божия, а тем внешним все бывает в притчах; так что они своими глазами смотрят, и не видят; своими ушами слышат, и не разумеют, да не обратятся, и прощены будут им грехи».[133]

Матфей также рассказывает, что, обращаясь к народу, Иисус говорил только притчами; когда его ученики спросили о причине этого, он ответил: «вам дано знать тайны [.мистериа, буквально «таинства»] Царствия Небесного, а им не дано».[134] Согласно гностикам, некоторые из учеников, следуя его наставлениям, сохранили тайное эзотерическое учение Иисуса: это учение они сообщали лишь с глазу на глаз, тем, кто доказал свой духовный возраст и был поэтому готов для «посвящения в гнозис» — то есть в тайное знание.

Они утверждали, что и после распятия воскресший Христос продолжал являться некоторым ученикам, открывая им в видениях новые божественные таинства. Павел, иносказательно упоминая о себе в третьем лице, говорит, что «в теле ли — не знаю, вне ли тела — не знаю: Бог знает, восхищен был до третьего неба». Там, в экстатическом трансе, он слышал «неизреченные слова, которых человеку нельзя пересказать»[135] Павел говорит, что благодаря своему духовному общению со Христом открыл «сокровенные таинства» и «тайную премудрость», которой делится только с теми христианами, кого считает «совершенными»,[136] но не с каждым. Многие современные ортодоксальные библеисты следуют за Рудольфом Бультманом, который утверждал, что сам Павел не имел в виду того, что сказано в этом отрывке.[137] Они заявляют, что Павел не претендовал на обладание тайным преданием, поскольку это очевидно заставило бы Павла звучать слишком «гностически». Недавно профессор Робин Скроггс высказал противоположную точку зрения, указав, что Павел ясно говорит, что обладает тайной премудростью.[138] В древности христиане-гностики пришли к такому же выводу. Гностический поэт Валентин, приехавший из Египта, чтобы учить в Риме (ок. 140 г.), заявлял, что получил тайное учение Павла от одного из его учеников, Феоды.

Последователи Валентина говорят, что только их собственные Евангелия и откровения открывают эти тайные учения. Эти произведения рассказывают бесконечные истории о воскресшем Христе — духовном существе, которое представлял Иисус, — и который интересовал их намного больше, чем простой человек Иисус, темный рабби из Назарета. Поэтому гностические писания не следуют образцу новозаветных Евангелий. Вместо того, чтобы рассказывать историю Иисуса биографически, от рождения до смерти, гностические рассказы начинаются там, где другие заканчиваются — с историй о духовном Христе, являющемся своим ученикам. Апокриф Иоанна, например, начинается с рассказа Иоанна о том, как после распятия он шел в «великой скорби»:

Тотчас… вот — небеса раскрылись, и осветилось все творение, которое под небом, и содрогнулся мир. Я испугался, и вот — я увидел в свете Ребенка… Когда я увидел Его, Он стал как взрослый, и он изменил свой образ, став как старец. Это не было множеством передо мной и было видом многообразным в свете. Образы являлись один из другого, и вид был тремя образами…[139]

Когда он удивился, явление сказало:

«Иоанн, Иоанн, почему ты сомневаешься и почему испуган? Разве ты чужд виду этому? Не будь малодушен!.. Я — пребывающий с вами во всякое время… Ныне Я пришел научить тебя, что есть, и что было, и чему надлежит быть…»[140]

Послание Петра к Филиппу, также открытое в Наг-Хаммади, рассказывает, что, когда после смерти Иисуса ученики молились на Елеонской горе,

явился великий свет, так что гора осветилась от взгляда Того, Кто явился, и Глас воззвал к ним, говоря: «Слушайте… Я — Иисус Христос, пребывающий с вами вовеки!»[141]

Затем, когда ученики спросили его о тайнах вселенной, «глас явился им из света», отвечая им. Премудрость Иисуса Христа рассказывает похожую историю. Здесь вновь, когда ученики после смерти Иисуса собираются на горе, «явился Спаситель не в первом Своем образе, но в Духе незримом, и Его облик был как великий ангел света». Отвечая на их изумление и ужас, он улыбается и предлагает научить их о «тайнах [мистериа; буквально «таинствах»] святого домостроительства» вселенной и ее судьбе.[142]

Контраст с ортодоксальным взглядом потрясающий.[143] Здесь Иисус появляется не в знакомом ученикам обычном человеческом облике — и вообще не в телесном образе. Он либо появляется в световом видении, говоря из света, либо преображается во множество форм. Евангелие от Филиппа поднимает эту же тему:

ведь Он не явился как Он есть, но явился, как они смогли бы увидеть Его. Этим же всем Он явился: явился взрослым как взрослый, явился детям как дитя, явился ангелам как ангел и людям как человек.[144]

Несовершенным ученикам Иисус является как дитя; совершенным — как старец, символ мудрости. Как говорит гностический наставник Феодот: «Ведь Господь познается каждым в меру его возможностей и не всеми одинаково».[145]

Лидеры ортодоксии, включая Иринея, обвиняли гностиков в обмане. Тексты, подобные открытым в Наг-Хаммади — Евангелию от Фомы, Евангелию от Филиппа, Посланию Петра к Филиппу и Апокрифу Иоанна — доказывали, если верить Иринею, что еретики пытались выдать за «апостольское» то, что изобрели сами. Он заявляет, что последователи гностического наставника Валентина,

без всякого страха предлагают свои сочинения и хвалятся, что имеют больше Евангелий, чем сколько их есть… так что у них и Евангелия нет без богохульства. Ибо… выставляемое ими Евангелие… вовсе не сходно с теми, которые нам преданы апостолами.[146]

Состоятельность четырех Евангелий, говорит Ириней, доказывает то, что они были написаны учениками Иисуса и их последователями, которые сами были свидетелями описываемых событий. Современные исследователи Библии поставили под сомнение эту точку зрения: сегодня лишь немногие верят, что Евангелия Нового Завета действительно написаны современниками Иисуса. Хотя Ириней, отстаивая их исключительную легитимность, настаивал, будто они были написаны учениками Иисуса, мы практически ничего не знаем о тех, кто написал Евангелия, названные именами Матфея, Марка, Луки и Иоанна. Нам известно только, что эти произведения были приписаны апостолам (Матфею и Иоанну) и последователям апостолов (Марку и Луке).

Гностические авторы точно так же приписывали свои тайные писания различным ученикам. Подобно авторам новозаветных Евангелий они могли получить часть своего материала из раннего предания. Но в ряде случаев обвинение, что гностики записывают изобретенное ими самими, содержит долю истины: некоторые гностики открыто признавались, что получили свой гнозис из своего собственного опыта.

Как, например, живший во втором столетии христианин мог написать Апокриф Иоанна? Мы могли бы представить автора в ситуации, в которой он описывает Иоанна в начале книги: смущенный сомнениями, он начинает обдумывать смысл миссии и судьбы Иисуса. В процессе внутреннего вопрошания ответы могут спонтанно прийти на ум; могут явиться изменяющиеся образы. Тот, кто рассматривает этот процесс не с точки зрения современной психологии, как деятельность воображения или бессознательного, а в религиозных понятиях, может пережить этот опыт как духовное общение со Христом.

Рассматривая свое общение со Христом как продолжение того, что испытали ученики, автор, перенося свой «диалог» в литературную форму, мог передать им роль вопрошающих. Немногие его современники — кроме разве что ортодоксов, которых он считал «буквалистами» — обвинили бы его в подлоге; скорее, заглавия этих работ указывают, что они были написаны «в духе» Иоанна, Марии Магдалины, Филиппа или Петра.

Приписывание произведения особому апостолу может иметь символическое значение. Название Евангелия от Марш предполагает, что его откровение происходит из прямого, близкого общения со Спасителем. Намеки на романтические отношения между ним и Марией Магдалиной могут указывать на мистическое общение; в истории мистики многих традиций использовали сексуальные метафоры для описания своего опыта. Названия Евангелия от Фомы и Книги Фомы (приписанной «близнецу» Иисуса) могут предполагать, что «ты, читатель, близнец Иисуса». Тот, кто поймет эти книги, подобно Фоме открывает, что Иисус его «близнец», его духовное «второе я». Слова Иисуса к Фоме обращены к читателю:

«И поскольку сказано, что ты Мой близнец и Мой друг истинный, исследуй себя и познай, кто ты… Я — Знание Истины. И пока ты идешь со Мной, даже если ты незнающий, ты уже знаешь. И назовут тебя знающим себя самого, ибо не познавший себя не познал ничего, познавший же себя самого уже получил также знание о глубине всего».[147]

Подобно нынешним художественным кругам, гностики считали способность к оригинальному творчеству знаком каждого, кто становится духовно живым. Подобно ученикам художника или писателя, каждый из них стремился выразить свое восприятие, пересматривая и изменяя то, чему был научен. Тот, кто просто повторял слова наставника, считался не достигшим совершенства. Епископ Ириней жалуется, что

каждый из них, по мере сил, каждый день рождает что-либо более новое; ибо у них не почитается совершенным, кто не производит таких великих лжей![148]

Он настаивает, что они «выставляют себя изобретателями и создателями этого мечтательного вымысла», и обвиняет их в создании новых форм мифологической поэзии. Без сомнения, он прав: гностическая литература первого и второго веков включает несколько замечательных поэм, таких, как «Хоровод вокруг креста»[149] и «Гром, Разум совершенный». Наиболее отвратительным, с его точки зрения, было то, что они не подтверждали свои произведения ничем кроме собственной интуиции. Если их спросить, «они или начнут перечислять человеческие страсти, или же заведут речь о гармонии в творении»:[150]

Они достойны порицания за то, что… изображают чувства и страсти людей и действия ума… то, что бывает у людей, и что они испытывают в самих себе, приписывают Божественному разуму.[151]

На этой основе, подобно художникам они выражают свое собственное понимание — свой гнозис — создавая новые мифы, поэмы, обряды, «диалоги» с Христом, откровения и рассказы о своих видениях.

Подобно баптистам, квакерам и многим другим, гностики были убеждены, что каждый принявший духа прямо общается с божеством. Один из учеников Валентина, гностический наставник Гераклеон (ок. 160 г.) говорит, что «ведь люди сначала людьми ведомые уверовали в Спасителя», а затем «через саму истину уверовали».[152] Так его учитель Валентин говорил, что сперва узнал тайное учение Павла, а затем получил видение, ставшее источником его собственного гнозиса:

Он увидел новорожденного младенца, и когда он спросил, кто это, дитя ответило: «Я Слово».[153]

Другой ученик Валентина, Марк (ок. 150 года), сам ставший наставником, рассказывает, как он пришел к познанию истины. Он говорит, что

видение низошло к нему… в образе женщины… и раскрыла ему, что такое она сама, и изложила ему исключительно одному приведение в бытие всего, чего не открывала никогда никому ни из богов, ни из людей.[154]

Затем явление сказало ему:

«Хочу показать тебе и самую Истину, ибо я низвела ее из вышних жилищ, чтобы ты увидел ее нагую и узнал красоты ее».[155]

И так, добавляет Марк, «нагая Истина» пришла к нему в образе женщины, открывая свои тайны. Марк, в свою очередь, надеялся, что каждый, кого он посвящает в гнозис, сможет пережить подобный опыт. В обряде посвящения, после призывания духа, он приказывал кандидату пророчествовать,[156] чтобы показать, что он получил прямой контакт с божеством.

Что отличает этих гностиков от тех, кто в течение всей истории христианства говорил, что имел особые видения и откровения, и кто выражал это в искусстве, поэзии и мистической литературе? Католики и протестанты, стоящие на ортодоксальных позициях, считают, что получаемые ими откровения должны подтверждаться апостольской традицией: это, соглашаются они, устанавливает пределы христианской веры. Первоначальное учение апостолов остается критерием; то, что отклоняется — ересь. Епископ Ириней заявляет, что апостолы,

как богач в сокровищницу, вполне положили в [церковь] все, что относится к истине, так что всякий желающий берет из нее питие жизни.[157]

Ортодокс верит «одной и единственной истине от апостолов, которая передана церкви», и не принимает никаких Евангелий, кроме четырех новозаветных, которые служат каноном (буквально «мерой») для измерения всех будущих учений и практик.

Но христиане-гностики, которым противостоял Ириней, полагали, что намного превзошли первоначальное учение. Как сегодня многие люди считают, что новейшие эксперименты в науке или психологии превзойдут более ранние, так гностики ожидали, что настоящее и будущее принесут продолжающееся возрастание знания. Ириней использует это, как доказательство их дерзости:

Они провозглашают себя совершенными, так что никто, ни даже Павел или Петр или другой кто из апостолов не может сравниться с ними по величию знания… Они воображают, что они сами открыли больше, чем апостолы, и что апостолы проповедовали Евангелие, все еще находясь под влиянием иудейских мнений, но сами они мудрее и разумнее апостолов.[158]

И те, кто считал себя «мудрее апостолов», конечно же, считали себя «мудрее священников».[159] Ведь то, что эти гностики говорят об апостолах — особенно о Двенадцати — выражает их отношение к священником и епископам, которые заявляют, что принадлежат к ортодоксальной апостольской преемственности.

Но, несмотря на это подчеркивание свободы творчества, некоторые гностические наставники — не слишком последовательно — указывали на свои собственные, тайные источники «апостольского предания». Гностический наставник Птолемей объясняет Флоре, женщине, которую считает потенциальной посвященной, что «и мы приняли» апостольское предание по преемству от наставников — которое, как он говорит, предлагает эзотерическое дополнение к каноническому собранию слов Иисуса.[160]

Гностические авторы часто приписывают свои собственные предания лицам, находящимся вне круга Двенадцати — Павлу, Марии Магдалине и Иакову. Некоторые утверждают, что Двенадцать — включая Петра — не получили гнозиса, когда первыми засвидетельствовали воскресение Христа. Другая группа гностиков, названная сифианами, поскольку они отождествляли себя с сынами Сифа, третьего сына Адама и Евы, говорит, что апостолы, обманутые «величайшим заблуждением», вообразили, что Христос воскрес из мертвых в телесном образе. Но воскресший Христос явился «немногим из своих учеников, которых считал способными к пониманию таких великих таинств»,[161] и научил их понимать воскресение духовно, а не физически. Более того, как мы уже видели, Евангелие от Марш изображает Марию Магдалину (которую ортодоксы никогда не считали апостолом) удостоенной видений и понимания, намного превосходящего понимание Петра. Беседа

Спасителя превозносит ее как выдающегося апостола; она «женщина, понявшая все».[162] Валентин заявляет, что его апостольское предание идет от Павла — также не принадлежащего к Двенадцати, но одному из величайших авторитетов у ортодоксов и автора, наиболее широко (после Луки) представленного в Новом Завете.

Другие гностики объясняют, что некоторые из Двенадцати позднее получили особые видения и откровения, и так достигли просветления. Откровение Петра описывает как Петр в глубоком трансе переживает явление Христа, открывающего его глаза на духовное понимание:

[Спаситель] сказал мне:… «положи свои руки на глаза с одеждой твоей и скажи, что ты видишь». Я же, сделав это, не увидел ничего. Я сказал: «Ничего не видно». Вновь сказал Он мне: «Сделай это опять». И был у меня страх с радостью, ибо я увидел свет новый, больший света дня. После этого он сошел на Спасителя, и я рассказал Ему о том, что увидел».[163]

Апокриф Иакова рассказывает, как «двенадцать учеников сидели все вместе, друг с другом, вспоминая то, что Спаситель говорил каждому из них, тайно или явно, занося это в книги».[164] Но, явившись, Христос избрал Петра и Иакова и отвел их в сторону от остальных, чтобы рассказать то, о чем другие не должны знать. Любая версия этой теории имеет одно и то же значение: она отстаивает превосходство гностических форм тайного предания — и, следовательно, гностических наставников, — над священниками и епископами, которые могут предложить только «общее» предание. Более того, поскольку более ранние предания, с этой точки зрения, в лучшем случае неполны, а в худшем просто ложны, христиане-гностики последовательно обращались к своему собственному духовному опыту — своему собственному гнозису — чтобы пересмотреть и изменить их.

Но то, что гностики прославляли, как доказательство духовного совершенства, ортодоксы осуждали, как «отклонение» от апостольского предания. Тертуллиан находит возмутительным, что любой по своему произволу так же изменяет то, что получил, как по своему же произволу это сочинил тот, кто передал.[165]

То, что они «они во многом расходятся со своими основателями», для Тертуллиана означало, что они «не верны» апостольскому преданию. Разнообразие учения было признаком ереси:

Почему же еретики чужды и враждебны апостолам, как не из-за противности своего учения, которое каждый по своему произволу создал или получил вопреки апостолам?[166]

Ортодоксы отличались согласованностью вероучения. Епископ Ириней заявляет, что вселенская церковь

верит положениям вероучения, как бы имея одну душу и одно сердце, и проповедует их и учит им в совершенной гармонии… Ибо хотя языки в мире различны, смысл предания один и тот же. Ибо церкви, насажденные в Германии не верят и не передают чего-либо иного, ни в Испании, ни в Галлии, ни на Востоке, ни в Египте, ни в Африке, ни в середине мира.[167]

Что могло бы случиться, если бы среди церквей возникли споры? Кто решил бы, чье предание должно получить преимущество? Ириней рассматривает и этот вопрос:

Что же? Если бы возник спор о каком-нибудь важном вопросе, то не надлежало ли бы обратиться к древнейшим церквям, в которых обращались апостолы, и от них получить что есть достоверного и ясного относительно настоящего вопроса?[168]

Ириней предписывает положить конец любому несогласию,

приводя то предание, которое имеет от апостолов величайшая, древнейшая и всем известная церковь, основанная и устроенная в Риме двумя славнейшими апостолами Петром и Павлом… и приводя ту веру… которая через преемства епископов дошла до нас… Ибо, по необходимости, с этой церковью, по ее преимущественной важности, согласуется всякая церковь…[169]

Поскольку ни одно последующее поколение не может получить доступа ко Христу, как апостолы во время его жизни и после воскресения, каждый верующий должен обращаться к основанной апостолами Римской церкви и авторитету ее епископа.

Некоторые христиане-гностики возражали. Откровение Петра, вероятно, одно из самых поздних произведений, открытых в Наг-Хаммади (ок. 200–300 г.) рассказывает, как Петр с ужасом выслушивает, что многие верующие «впадут в имя заблуждения», и ими «будут управлять в ереси».[170] Воскресший Христос объясняет Петру, что «называющие себя епископом и, к тому же, диаконами, как будто они получили свою власть от Бога», в действительности «рвы безводные».[171] Хотя они «не знают таинства», они «будут хвастаться, что только им принадлежит таинство истины».[172] Автор обвиняет их в искажении апостольского учения, в том что на месте подлинного христианского «братства» они установили «подделку»[173]. Другие гностики, включая последователей Валентина, не оспаривали право епископа учить общему апостольскому преданию. В принципе, они не противостояли и лидерству священников и епископов. Но для них церковное вероучение и церковные служители никогда не обладали тем исключительным авторитетом, который им присваивали ортодоксы.[174] Они говорили, что всякий получивший гнозис намного выше вероучения церкви и авторитета ее иерархии.

Таким образом, спор о воскресении был решающим для превращения христианского движения в институциональную религию. В принципе, все христиане были согласны, что только сам Христос — или Бог — может быть исключительным источником духовного авторитета. Но на повестке дня стоял практический вопрос: кто в настоящее время обладает этим авторитетом?

Валентин и его последователи отвечали: тот, кто входит в прямой, личный контакт с «Живым». Они доказывали, что только собственный опыт является окончательным критерием истины, превосходя любые вторичные свидетельства и все предания — даже гностическую традицию! Они прославляли любую форму творчества как свидетельство, что человек стал духовно живым. Согласно этой теории, авторитет никогда не может быть зафиксирован в организационных рамках: он должен оставаться спонтанным, харизматичным и открытым.

Те, кто отвергал эту теорию, доказывали, что все последующие поколения христиан должны верить свидетельству апостолов — даже больше, чем своему собственному опыту. Как допускал Тертуллиан, тот, кто рассуждает в понятиях обычного исторического опыта, сочтет заявление, что человек физически вернулся из могилы, невероятным. В то, что никогда не может быть доказано или подтверждено в настоящем, говорит Тертуллиан, «следует верить, поскольку это абсурдно». После смерти апостолов верующие должны принимать слово священников и епископов, которые во втором веке были объявлены законными наследниками апостолов.

Признание политического значения учения о воскресении не объясняет ее огромного воздействия на религиозный опыт христиан. Сомневающимся стоит вспомнить хотя бы картины, на которые оно вдохновило таких разных художников, как Делла Франческа, Микельанжело, Рембранд и Дали, или посвященную этой теме музыку от древнейших времен до таких композиторов как Бах, Моцарт, Гендель и Малер.

Убеждение, что умерший человек вернулся к жизни, парадоксально. Но этот парадокс может заключать в себе тайну мощного призыва, поскольку, противореча всему нашему историческому опыту, он говорит на языке человеческих чувств. Он обращается к нашему глубочайшему страху и выражает нашу жажду преодоления смерти.

Современный богослов Юрген Мольтман предполагает, что ортодоксальные представления о воскресении также выражали, на символическом уровне, убеждение, что человеческая жизнь неотделима от телесного опыта: даже если человек возвращается к жизни из мертвых, он должен вернуться физически.[175] И Ириней, и Тертуллиан подчеркивают, что ожидание телесного воскресения заставляет верующих серьезнее относиться к нравственному смыслу своих действий. Справедливо и то, что гностики, высмеивавшие идею телесного воскресения, зачастую обесценивали тело и считали его действия (сексуальные, например) не имеющими значения для «духовной» личности. В Евангелии от Фомы Иисус говорит:

«Если плоть появилась ради духа, это чудо. Если же дух появился ради тела, то это чудо из чудес. Но Я, Я удивляюсь тому, как такое великое богатство [дух] поместилось в такой нищете [в теле]!»[176]

Гностики были ближе к греческой философской традиции (а по этому вопросу и к индийской и буддийской традициям), считающей человеческий дух обитающим «в» теле — как если бы настоящая личность была бесплотным существом, использующим тело как инструмент, но не отождествляющим себя с ним. Те, кто согласен с Мольтманом, находят, что ортодоксальное учение о воскресении не отвергает телесный опыт, но утверждает его, как центральный факт человеческой жизни.

Но, как мы увидели, в понятиях общественного устройства ортодоксальное учение о воскресении обладает другим значением: оно узаконивает иерархию, благодаря авторитету которой другие могут приблизиться к Богу. Гностическое учение, и это понимали Ириней и Тертуллиан, подрывало этот порядок: оно предлагало каждому посвященному прямой доступ к Богу, о котором могли не знать епископы и священники.[177]

Научное обсуждение этой темы см. Е. Pagels, "Visions, Appearances, and Apostolic Authority: Gnostic and Orthodox Traditions," в Gnosis: Festschrift fur Hans Jonas, ed. B. Aland (Göttingen, 1978), 415–430.

II

ОДИН БОГ, ОДИН ЕПИСКОП:

политика монотеизма

Христианский символ веры начинается словами: «Верую во единого Бога, Отца Вседержителя, Создателя неба и земли». Некоторые ученые полагают, что первоначально это положение было сформулировано, чтобы изгнать из ортодоксальных церквей последователей еретика Маркиона (ок. 140 г.). Маркион, христианин из Малой Азии, был поражен контрастом между ветхозаветным Богом-создателем, требующим справедливости и наказывающим каждое нарушение своего Закона, и Богом-Отцом, Которого проповедовал Иисус, — новозаветным Богом прощения и любви. Почему, спрашивал он, Бог-Вседержитель — то есть всемогущий — создал мир, в котором есть страдание, боль, болезнь — и даже комары и скорпионы? Маркион пришел к выводу, что должно быть два разных Бога. Большинство христиан достаточно рано отвергло эти взгляды как дуалистические и примкнуло к ортодоксии, исповедующей одного Бога, который одновременно является и «Отцом-Вседержителем», и «Создателем неба и земли».

Столкнувшись с другим вызовом — гностиками — защитники ортодоксии зачастую нападали на них, как на «маркионитов» и «дуалистов». Ириней как главное обвинение против гностиков выдвигает тот факт, что они, подобно маркионитам, почитают «иного Бога помимо создателя». Некоторые из недавно открытых текстов подтверждают его рассказ. Согласно Сущности архонтов, пустые претензии создателя[178] на исключительное и монопольное обладание божественной силой показывают, что он

слепой. Из-за своей силы и своего невежества и своей гордыни он сказал в своей силе: «Я — Бог, нет иного кроме Меня!» Сказав это, он согрешил против всего, и это слово достигло Нетленности. Вот же, глас вышел из Нетленности, говоря: «Ты заблуждаешься, Самаэль!» — то есть бог слепых.[179]

Другой открытый в Наг-Хаммади текст, О происхождении мира, рассказывает вариант этой же истории:

… он хвалился постоянно, говоря (ангелам)… «Я — Бог, и нет иного помимо Меня» Сказав же это, он согрешил против всех бессмертных… Вера же, увидев нечестие великого архонта, разгневалась… она сказала: «Ты заблуждаешься, Самаэль!» — то есть слепой бог — «Есть Человек бессмертный! Человек [антропос] светлый существует до тебя!»[180]

Третий текст в этом же кодексе, Апокриф Иоанна, рассказывает, как

… в своем безумии… он сказал: «Я — Бог, и нет другого Бога, кроме Меня!» — не зная… места, из которого он вышел… Видя же творение, окружающее его, и множество ангелов, окружающих его, появившихся из него, он сказал им: «Я, я — Бог-ревнитель, и нет иного Бога, кроме меня!» — и, произнося это, он указывает ангелам, пребывающим с ним, что есть Иной Бог. Ведь если бы не было Иного, к кому бы он ревновал?[181]

Когда эти же источники рассказывают историю о саде Эдема, они описывают этого Бога как ревнивого хозяина, тирании которого змей (в древности, зачастую, символ божественной премудрости) научил Адама и Еву воспротивиться:

…Когда бог приказал Адаму: «От всякого дерева ты будешь есть, от дерева же, которое посреди рая, не ешь, ибо в день, когда поешь от него, смертью умрешь». Змей же был мудрее всех животных, которые в раю, и убедил Еву, говоря: «В день, когда вы поедите от дерева, которое посреди рая, откроются глаза вашего сердца». — Ева же послушалась и протянула свою руку, взяла от дерева, поела, дала и своему мужу, [чтобы он ел] с ней.[182]