Гностические евангелия

Элейн Пейджелс

Гностические евангелия

Elaine PAGELS

The GNOSTIC GOSPELS

New York

1979

Элайн ПАГЕЛЬС

ГНОСТИЧЕСКИЕ

ЕВАНГЕЛИЯ

Перевод В. В. Ползикова

ВВЕДЕНИЕ

В ДЕКАБРЕ 1945 ГОДА в Верхнем Египте крестьянин-араб сделал удивительное археологическое открытие. Слухи затемнили обстоятельства находки — возможно, потому, что сама она была случайной, а ее продажа на черном рынке незаконной. Долгие годы даже имя первооткрывателя оставалось неизвестным. Один слух сообщал, что он был мстителем-кровником; другой, что он сделал свою находку возле города Надж-Хаммади на горе Джебель аль-Тариф, изрытой более чем ста пятьюдесятью пещерами. Первоначально естественные, некоторые из этих пещер были обработаны и украшены и использовались как гробницы уже при шестой династии, около 4300 лет назад.

Через тридцать лет сам первооткрыватель, Мухаммед-Али аль-Самман, рассказал, как это произошло[1]. Незадолго до того, как он и его братья отомстили за убийство своего отца в длительной кровавой междоусобице, они оседлали своих верблюдов и отправились к Джебель аль-Тариф, чтобы накопать сабаха, мягкой почвы, которую они использовали для повышения плодородия своих посевов. Обкапывая массивный валун, они обнаружили сосуд из красной глины почти метровой высоты. Мухаммед-Али сомневался, стоит ли разбивать сосуд, поскольку внутри мог находиться джинн. Но, рассудив, что внутри также может находиться золото, он поднял свою мотыгу, разбил сосуд и обнаружил тринадцать папирусных книг, обернутых в кожу. Вернувшись домой в аль-Каср, Мухаммед-Али свалил книги и отдельные листы на солому, лежавшую неподалеку от очага. Мать Мухаммеда, Умм-Ахмад, признается, что сожгла много папирусных листов вместе с соломой, которую она использовала для растопки очага.

Через несколько недель, как рассказывает Мухаммед-Али, он и его братья отомстили за смерть своего отца, убив Ахмеда-Измаила. Их мать предупредила сыновей, чтобы они держали мотыги наготове: узнав, что убийца их отца неподалеку, братья воспользовались моментом, «отрубили ему конечности… вырвали его сердце и разделили между собой, как последний акт кровной мести»[2].

Боясь, что расследующая убийство полиция может обыскать его дом и найти книги, Мухаммед-Али попросил коптского священника, аль-Куммуса Василия Абд аль-Масиха, взять на сохранение одну или даже несколько. В то время как полиция разыскивала Мухаммеда-Али и его братьев за убийство, Рахиб, местный учитель истории, увидел одну из книг и предположил, что она имеет известную ценность. Получив книгу от аль-Куммуса Василия, Рахиб отправил своему приятелю в Каир, чтобы определить ее цену.

Проданные на черном рынке антиквариата в Каире, рукописи вскоре привлекли внимание чиновников египетского правительства. При весьма драматичных, как мы увидим, обстоятельствах они выкупили одну и конфисковали десять с половиной из тринадцати обернутых в кожу книг, называемых кодексами, и поместили их в Коптский Музей в Каире. Но значительная часть тринадцатого кодекса, содержащего пять важных текстов, была контрабандой вывезена из Египта и выставлена на продажу в Америке. Известие об этом кодексе вскоре достигло профессора Гиллеса Квиспелла, выдающегося историка религии из Утрехта в Нидерландах. Взволнованный этим открытием, Квиспелл убедил Фонд Юнга в Цюрихе приобрести кодекс. Обнаружив, что несколько страниц отсутствуют, весной 1955 года он полетел в Египет, чтобы попытаться найти их в Коптском Музее. Прибыв в Каир, он тут же отправился в Коптский Музей, получил фотографии некоторых текстов и поспешил в отель, чтобы расшифровать их. Рассматривая первую же строку, Квиспелл был изумлен, прочтя: «Это тайные слова, которые сказал Иисус живой и которые записал близнец Иуда Фома»[3][4]. Квиспелл знал, что его коллега Анри-Шарль Пюэш, пользуясь заметками другого французского исследователя, Жана Доресса, идентифицировал начальные строки с фрагментами греческого Евангелия от Фомы, открытыми в девяностых годах девятнадцатого века. Но открытие всего текста поднимало новые вопросы: Был ли у Иисуса брат-близнец, как предполагает этот текст? Может ли этот текст быть аутентичной записью изречений Иисуса? Согласно заголовку, он содержит Евангелие от Фомы, но, в отличие от Евангелий Нового Завета, этот текст определяет себя как тайное Евангелие. Квиспелл также обнаружил, что он содержит множество изречений, известных из Нового Завета; но эти изречения, помещенные в непривычный контекст, предполагают иное понимание. Другие отрывки, заметил Квиспелл, полностью отличны от любого известного христианского предания: «живой Иисус», например, говорит в изречениях столь же таинственно и неопределенно, как коаны Дзен:

Иисус сказал: «Когда вы обретете это в себе, то, чем вы обладаете, спасет вас. Если вы не обладаете этим в себе, то, чем вы не обладаете, умертвит вас»[5].

Евангелие от Фомы, которое Квиспелл держал в руках, было всего лишь одним из пятидесяти двух текстов, открытых в Наг-Хаммади (обычная транслитерация названия этого города). Оно находилось в одном кодексе с Евангелием от Филиппа, приписывающим Иисусу деяния и изречения, вполне отличные от новозаветных:

… подруга Спасителя — Мария Магдалина. Спаситель любил ее более всех учеников и целовал ее в уста много раз. Остальные ученики… Они сказали Ему: «Почему Ты любишь ее больше всех нас?» Ответил Спаситель, сказал им: «Почему Я не люблю вас, как ее?»[6]

Другие изречения этого собрания критикуют общие христианские верования, такие, как непорочное зачатие и телесное воскресение, как наивные заблуждения. В одном переплете с этими Евангелиями находится и Апокриф (буквально, «тайная книга») Иоанна, начинающийся обещанием открыть «таинства, и сокрытое в молчании», то, чему Иисус научил Иоанна, Своего ученика[7].

Позднее Мухаммед-Али признал, что некоторые тексты были утрачены — сожжены или выброшены. Но и оставшееся изумляет: пятьдесят два текста из ранних столетий христианской эры — включая коллекцию ранее неизвестных христианских Евангелий.

Помимо Евангелия от Фомы и Евангелия от Филиппа находка включает Евангелие Истины и Евангелие Египтян, которое определяет себя как «Священная книга Великого Незримого Духа»[8]. Другая группа текстов состоит из произведений, приписанных ученикам Иисуса, таких, как Апокриф Иакова, Откровение Павла, Послание Петра к Филиппу и Откровение Петра.

Как вскоре стало ясно, то, что Мухаммед-Али нашел в Наг-Хаммади, было сделанными около полутора тысяч лет назад коптскими переводами намного более древних рукописей. Сами оригиналы были написаны по-гречески, на языке Нового Завета: как обнаружили Доресс, Пюэш и Квиспелл, часть одного из них уже была открыта археологами примерно на пятьдесят лет раньше, когда было найдено несколько фрагментов греческой версии Евангелия от Фомы[9].

Датировка самих рукописей не вызвала больших споров. Исследование папируса, использованного для укрепления кожаных переплетов, и коптского письма помещает их в период около 350–400 года[10]. Но ученые резко разошлись в датировках оригинальных текстов. Некоторые из них едва ли можно датировать позднее 120–150 годов, поскольку Ириней, ортодоксальный епископ Лионский, писавший около 180 года, заявляет, что еретики «хвалятся, что имеют больше Евангелий, чем сколько их есть»[11], и жалуется, что в его время такие писания уже получили широкое распространение — от Галлии до Рима, Греции и Малой Азии.

Квиспелл и его сотрудники, первыми опубликовавшие Евангелие Истины, предложили датировать оригинал приблизительно 140 годом[12]. Некоторые полагали, что, поскольку это еретические Евангелия, они должны быть написаны позднее Евангелий Нового Завета, которые датируются 60-110 годами, но недавно профессор Гарвардского университета Гельмут Кёстер предположил, что собрание изречений в Евангелии от Фомы, хотя и составлено около 140 года, может включать некоторые предания, даже более древние, чем новозаветные Евангелия, «возможно, относящиеся ко второй половине первого столетия (50-100)» — столь же, или даже более ранние, чем Марк, Матфей, Лука и Иоанн[13].

Изучая находку в Наг-Хаммади, исследователи открыли, что некоторые тексты описывают происхождение человеческого рода в понятиях, весьма отличных от обычного прочтения Книги Бытия: Свидетельство Истины, например, рассказывает историю Эдемского сада с точки зрения змея! Здесь змей, известный в гностической литературе как принцип божественной премудрости, убеждает Адама и Еву вкусить знания, тогда как «Господь» угрожает им смертью, ревниво пытаясь оградить их от знания и изгоняя их из рая, когда они получают его[14]. Другой текст, загадочно озаглавленный Гром, Разум совершенный, предлагает необычную поэму, рассказанную голосом женственной божественной силы:

Ибо я начало и конец; я чтимая и презренная; я блудница и святая; я жена и дева… я бесплодна, и многочисленны мои дети… Я — молчание непостижимое… Я — изречение моего имени…[15]

Таким образом, эти разнообразные тексты относятся к тайным Евангелиям, поэмам и квазифилософским описаниям происхождения вселенной, к мифам, магии и наставлениям по мистической практике.

ПОЧЕМУ ЭТИ ТЕКСТЫ БЫЛИ ПОГРЕБЕНЫ — и почему они оставались практически неизвестными почти две тысячи лет? Выясняется, что и их подавление как запретных документов, и их погребение под скалой в Наг-Хаммади были частью решающей борьбы при формировании раннего христианства. Тексты Наг-Хаммади и другие, им подобные, распространявшиеся в начале христианской эры, уже в середине второго столетия были отвергнуты ортодоксами как ересь. Нам известно, что многие ранние последователи Христа были осуждены другими христианами как еретики, но почти все, что мы знали о них, мы знали из нападок их противников. Около 180 года епископ Ириней, возглавлявший церковь в Лионе, написал пять томов, озаглавленных Обличение и опровержение лжеименного знания. Они начинаются его обещанием

изложить взгляды тех, кто в настоящее время распространяет превратное учение… раскрыть нелепость их слов и несообразность с истиною… я счел за нужное… чтобы ты сам узнал и близким к тебе людям открыл их и убеждал остерегаться пропасти бессмыслия и богохульства против Христа.[16]

Он обвиняет как особенно «полное богохульства» знаменитое Евангелие, названное Евангелие Истины[17] Ссылается ли Ириней на то самое Евангелие Истины, которое открыто в Наг-Хаммади? Квиспелл и его сотрудники, первыми опубликовавшие Евангелие Истины, доказали, что ссылается; один из их критиков утверждает, что начальная строка (открывающаяся словами «Евангелие истины») не является заголовком[18]. Но Ириней пользуется общим источником с, по крайней мере, одним из текстов, открытых в Наг-Хаммади — Апокрифом (тайной книгой) Иоанна — как средством для своей атаки на подобную «ересь». Через пятьдесят лет Ипполит, наставник в Риме, написал другое обширное Опровержение всех ересей, чтобы «разоблачить и опровергнуть злобное богохульство еретиков»[19].

Этот поход против ереси предполагал невольное признание ее убеждающей силы, но епископы одержали победу. В четвертом столетии, когда, после обращения императора Константина, христианство стало официально признанной религией, христианские епископы, ранее преследовавшиеся полицией, начали приказывать ей. Обладание книгами, осужденными как еретические, стало преступлением. Копии таких книг сжигали и уничтожали. Но в Верхнем Египте некто, возможно, монах из соседнего монастыря Св. Пахомия[20], собрал запретные книги и спрятал их от уничтожения — в сосуде, в котором они оставались погребенными почти тысячу шестьсот лет.

Те, кто переписывал и читал эти книги, не считали себя «еретиками». Большая часть этих писаний пользуется христианской терминологией, несомненно связанной с иудейским наследием. Многие заявляют, что предлагают тайные предания об Иисусе, скрытые от «многих», составлявших то, что во втором столетии стало называться «вселенской церковью». Теперь таких христиан называли гностиками, от греческого слова гнозис, обычно переводимого как «знание». Как того, кто заявляет, что ничего не знает о первичной реальности, называют агностиком (буквально «незнающим»), так того, кто заявляет, что знает эти вещи, называют гностиком (буквально «знающим»). Но гнозис это, прежде всего, не рациональное знание. Греческий язык различает между научным или рефлективным знанием («он знает математику») и знанием, полученным посредством наблюдения или опыта («он знает меня»), которое и является гнозисом. Как гностики пользовались этим понятием, мы могли бы перевести его как «постижение», поскольку гнозис предполагает интуитивный процесс самопознания. А чтобы познать себя, заявляли они, следует познать человеческую природу и человеческую судьбу. Согласно гностическому наставнику Феодоту, писавшему в Малой Азии около 140–160 годов, гностик должен понять,

кем мы были, чем мы стали; где мы были… куда мы стремимся, от чего искуплены; что

есть рождение и что — возрождение[21].

Но для того, чтобы познать себя на самом глубинном уровне, одновременно необходимо познать Бога; это тайна гнозиса. Другой гностический наставник, Моноим, говорит:

оставив искание Бога по творению, (начни) искать его от себя самого и познай, кто совершенно все в тебе присвоил себе и говорит: «Мой ум, мое мышление, моя душа, мое тело», и познай, откуда горе и радость, любовь и ненависть… И если все это тщательно исследуешь, найдешь Его в самом себе[22].

То, что Мухаммед-Али нашел в Наг-Хаммади, является, очевидно, библиотекой писаний, и почти все они гностические. Хотя они предлагают тайное учение, многие из этих текстов ссылаются на ветхозаветные Писания, а другие на Послания Павла и новозаветные Евангелия; многие из них включают тех же участников драмы, что и Новый Завет — Иисуса и Его учеников. Но и различия поразительны.

Ортодоксальные иудеи и христиане настаивают, что пропасть отделяет человечество от Создателя: Бог полностью Иной. Но некоторые из гностиков, написавших эти Евангелия, возражают: самопознание это познание Бога; «я» и божество тождественны.

Во-вторых, «живой Иисус» этих текстов говорит об иллюзии и просветлении, а не о грехе и раскаянии, подобно Иисусу в Новом Завете. Он приходит не спасти нас от греха, он приходит как проводник, открывающий путь к духовному пониманию. Но когда ученик достигает просветления, Иисус уже не является для него духовным учителем: двое становятся равными — и даже тождественными.

В-третьих, ортодоксы верят, что Иисус является Господом и единственным Сыном Божьим: Он всегда остается отличным от остального человечества, которое пришел спасти. Но гностическое Евангелие от Фомы рассказывает, что, как только Фома познает его, Иисус говорит ему, что они оба получили свое бытие из одного и того же источника:

Иисус сказал: Я не твой учитель, поскольку ты испил, ты напился из источника бурлящего, который Я измерил… Тот, кто будет пить из Моих уст, станет подобным Мне. Я Сам пребуду в нем, и тайное откроется ему[23].

Не звучит ли подобное учение — тождественность божественного и человеческого, значимость иллюзии и просветления, представления об основателе не как о Господе, но как о духовном наставнике, — скорее как восточное, чем как западное? Некоторые ученые предположили, что, если заменить имена, «живой Будда» мог бы сказать то, что Евангелие от Фомы приписывает живому Иисусу. Могла ли индийская или буддийская традиция повлиять на гностицизм? Эдвард Конзе, британский исследователь буддизма, предполагает, что могла. Он указывает, что «буддисты контактировали с христианами Фомы, то есть христианами, знавшими и использовавшими такие писания, как Евангелие от Фомы, в Южной Индии[24]. Торговые пути между греко-римским миром и Дальним Востоком открывались во времена расцвета гностицизма (в 80-200 годах); в течение поколений буддийские миссионеры проповедовали в Александрии. Отметим также, что Ипполит, грекоязычный христианин в Риме, около 225 года знает об индийских браминах — и упоминает их традицию среди источников ереси:

Есть… среди индийцев ересь тех, кто философствует среди браминов, кто живет самодостаточной жизнью, воздерживаясь от (употребления в пищу) живых созданий и любой приготовленной пищи… Они говорят, что Бог есть свет, не как видимый свет, не как солнце или огонь, но для них Бог это речь, не такая, что находит выражение в произносимых звуках, но речь знания (gnosis), посредством которой тайные мистерии природы воспринимаются мудрыми[25].

Может ли название Евангелия от Фомы — по имени ученика, который, как говорит предание, ушел в Индию, — предполагать влияние индийской традиции?

Эти намеки указывают на возможность, но свидетельства не позволяют прийти к окончательному выводу. Поскольку параллельные традиции могут возникать в различных культурах в разные времена, подобные идеи могли развиться независимо друг от друга[26]. То, что мы называем восточными и западными религиями и считаем разделенными потоками, две тысячи лет назад различалось не столь явно. Исследование текстов Наг-Хаммади только начинается: мы ждем работ ученых, которые смогут изучить эти традиции в сравнении и раскрыть, действительно ли они могут быть прослежены до индийских источников.

Даже если так, идеи, которые мы связываем с восточными религиями, благодаря гностическому движению возникли в первом столетии на Западе, но были подавлены и осуждены полемистами, подобными Иринею. Но те, кто называет гностицизм ересью, перенимают — осознанно или нет — точку зрения группы, называвшей себя ортодоксальными христианами. Еретиком может быть всякий, чьи взгляды кто-нибудь отвергает. Согласно традиции, еретик это тот, кто отклоняется от истинной веры. Но что определяет эту «истинную веру»? Кто и почему назвал ее истинной?

Эта проблема знакома нам по собственному опыту. Понятие «христианство», особенно после Реформации, объединило огромное количество групп. В двадцатом веке притязания на «истинное христианство» могут принадлежать кому угодно, от католического кардинала в Ватикане до африканского методистского епископального проповедника, начинающего возрождение в Детройте, от мормонского миссионера в Таиланде до члена сельской церковной общины на греческом побережьи. Но католики, протестанты и православные соглашаются, что подобное разнообразие является результатом недавних — и прискорбных — событий. Согласно христианской легенде, ранняя церковь была иной. Оглядываясь на первоначальную церковь, христиане любых убеждений находят более простые, чистые формы христианской веры. Во времена апостолов все члены христианской общины делились деньгами и имуществом, все верили одному учению и молились вместе, все преклонялись перед авторитетом апостолов. Только после этого золотого века появился конфликт, а затем и ересь: так говорит автор Деяний Апостолов, осознающий себя первым историком христианства.

Но открытие Наг-Хаммади опрокидывает эту картину. Допустив, что некоторые из этих пятидесяти двух текстов представляют ранние формы христианского учения, мы можем признать, что раннее христианство было намного более разнообразным, чем почти все предполагали до открытия Наг-Хаммади[27].

В действительности, современное христианство, многообразное и сложное, демонстрирует намного большее единодушие, чем христианские церкви в первом и втором столетиях. Почти все христиане нашего времени, католики, протестанты или православные, разделяют три базовых предпосылки. Во-первых, они принимают канон Нового Завета; во-вторых, они исповедуют апостольский символ веры; в-третьих, они поддерживают особые формы церковной организации. Но все это — канон Писания, символ веры и организационная структура — появились в своих нынешних формах только в конце второго столетия. До этого, как свидетельствуют Ириней и другие, среди различных христианских групп обращались многочисленные Евангелия, колеблясь от новозаветных Матфея, Марка, Луки и Иоанна до таких произведений, как Евангелие от Фомы, Евангелие от Филиппа и Евангелие Истины, наравне с множеством других тайных учений, мифов и поэм, приписанных Иисусу и его ученикам. Очевидно, некоторые из них были открыты в Наг-Хаммади, многие другие утрачены. Те, кто считал себя христианами, придерживались многочисленных — и радикально различных — религиозных верований и практик, а организация рассеянных по всему известному миру общин весьма различалась от одной группы к другой.

Но уже к 200 году положение изменилось. Христианство стало организацией, возглавлявшейся трехчастной иерархией из епископов, священников и дьяконов, считавших себя хранителями единственной «истинной веры». Большинство церквей, главенствующее положение среди которых заняла церковь Рима, отвергло все другие точки зрения как ересь. Порицая многообразие раннего движения, епископ Ириней и его последователи утверждали, что может быть только одна церковь, и вне этой церкви, заявляли они, «нет спасения»[28]. Только члены этой церкви являются ортодоксальными христианами, и только она, заявил Ириней, должна быть католической — то есть вселенской. Всякий, бросавший вызов этому согласию, отстаивая другие формы христианского учения, объявлялся еретиком и изгонялся. В четвертом столетии, вскоре после того, как император Константин принял христианство, ортодоксы получили военную поддержку, и наказание за ересь возросло.

Усилия большинства уничтожить всякое воспоминание о еретическом «богохульстве» оказались настолько успешными, что вплоть до открытия в Наг-Хаммади почти все наши сведения об альтернативных формах раннего христианства были позаимствованы из обширных обличений, составленных их противниками. Хотя гностицизм, вероятно, является самой ранней — и наиболее угрожающей — из всех ересей, исследователям была доступна лишь горсточка гностических текстов, ни один из которых не был опубликован ранее девятнадцатого века. Первый появился в 1769 году, когда шотландский путешественник Джеймс Брюс приобрел коптскую рукопись около Фив (современный Луксор) в Верхнем Египте[29]. Опубликованная только в 1892 году, она описывает беседы Иисуса с учениками — группой, включающей мужчин и женщин. В 1773 году коллекционер нашел в лондонском букинистическом магазине древний текст, также на коптском, содержавший беседу о «таинствах» между Иисусом и Его учениками[30]. В 1896 году германский египтолог, обеспокоенный предыдущими публикациями, приобрел в Каире рукопись, содержавшую, к его изумлению, Евангелие от Марии (Магдалины) и еще три текста. Три копии одного из них, Апокрифа Иоанна, были включены в гностическую библиотеку, через пятьдесят лет открытую в Наг-Хаммади[31].

Но почему поразительное открытие в Наг-Хаммади впервые становится известным только сейчас? Почему мы не услышали новости об этом открытии, как это было со Свитками Мертвого Моря, еще двадцать пять лет назад? Выдающийся знаток гностицизма, профессор Ганс Ионас, писал еще в 1962 году:

В отличие от находок Мертвого Моря в те же годы, гностическая находка из Наг-Хаммади с самого начала и до наших дней сопровождалась постоянными государственными задержками, судебными процессами и, что хуже всего, подозрительностью ученых, «борьбой за первенство» (последний фактор уже вырос в chronique scandaleuse современной академической науки).[32]

Доступ к текстам был умышленно ограничен не только в древности, но и, по самым различным причинам, более тридцати лет после открытия[33]. Прежде всего, крестьяне из Верхнего Египта и спекулянты древностями, пытавшиеся обогатиться за счет рукописей, прятали их, чтобы избежать конфискации правительством. Их ценность стала понятна после того, как в 1947 году французский египтолог Жан Доресс увидел первую из обретенных рукописей в Коптском Музее в Каире. Когда директор музея, Того Мина, попросил Доресса осмотреть ее, тот распознал рукопись и объявил, что это открытие обозначит эпоху в исследовании истоков христианства. Охваченный энтузиазмом, Мина попросил его посмотреть другую рукопись, принадлежавшую Альберту Эйду, бельгийскому антиквару из Каира. После этой встречи Мина посетил Эйда и сообщил ему, что никогда не позволит рукописи покинуть Египет — она должна быть продана музею по номинальной цене.

Но большая часть находки оставалась скрытой. Бахидж Али, одноглазый разбойник из аль-Касра, получил несколько кодексов из Наг-Хаммади и отправился в Каир, чтобы продать их. Антиквар Фокион Тано приобрел все, что у него было, и поехал в Наг-Хаммади посмотреть, нельзя ли найти еще. Пока Доресс в Каире во время воздушных налетов и бомбардировок 1948 года работал над публикацией рукописи Кодекса Ш, министр общественного образования вел переговоры с Тано, чтобы выкупить его коллекцию для музея. Тано поспешил застраховаться от вмешательства правительства, объявив, что они принадлежат частному лицу, женщине по имени Даттари, живущей в Каире итальянской собирательнице. Но 10 июня 1949 года мисс Даттари была огорчена, прочитав в каирской французской газете следующее сообщение:

Египетское правительство приобретет эти драгоценные документы. По мнению специалистов, это одна из наиболее важных находок, сохраненных землей Египта, превосходящая по своему научному значению даже такую захватывающую находку, как гробница Тутанхамона[34].

Когда в 1952 году правительство национализировало собрание, чиновники изъяли кодексы, упакованные в опечатанном портфеле. Мисс Даттари не заплатили ничего — хотя назначенная ей цена была около ста тысяч фунтов. Обжаловав это решение, она добилась только отсрочки начала исследований на три года из-за наложения судебного запрета.

Но египетское правительство не сумело конфисковать ту часть Кодекса I, которая находилась у Альберта Эйда. В 1949 году Эйд, опасаясь вмешательства правительства, улетел из Каира в Америку. Включив рукопись в большое собрание предметов, он сумел контрабандой вывезти ее из Египта. Покупателям он предложил ее за двадцать две тысячи долларов, но, поскольку по меньшей мере один предполагаемый покупатель отказался, опасаясь, что египетское правительство будет возмущено сделкой, Эйд ни с чем вернулся в Бельгию и поместил рукопись в защищенную паролем банковскую ячейку.

Египетское правительство обвинило Эйда в контрабанде древностей, но ко времени предъявления этого обвинения антиквар уже умер. Суд наложил на его имущество штраф в размере шести тысяч фунтов. Тем временем вдова Эйда тайно вела переговоры о продаже кодекса, возможно, даже с разными покупателями. Профессор Гиллес Квиспелл, убедивший Фонд Юнга в Цюрихе приобрести его, утверждает, что не знал о незаконности вывоза и продажи кодекса. Он рассказывает драматическую историю своего приобретения:

10 мая 1952 года профессор из Утрехта поехал на поезде в Брюссель. Однако по рассеянности он вышел из поезда в Тильборге, думая, что находится в Роозендаале, и поэтому пропустил пересадку. Двумя часами позже, добравшись, наконец, до назначенного места встречи, кафе в Брюсселе, он увидел посредника из Сант-Идесбальда на бельгийском побережье, все еще ждущего его у окна и приветливо машущего рукой. Профессор вручил ему чек на тридцать пять тысяч швейцарских франков. Взамен этот человек отдал профессору около пятидесяти листов папируса. Как удалось провезти их через границу без осложнений? Спрятать подобный багаж не так просто. Следует оставаться спокойным и, когда таможенник спрашивает: «Что вы везете в багаже?» — говорить правду: «Старую рукопись». И таможенник, небрежно махнув рукой, позволяет пройти. Так был куплен Кодекс Юнга[35].

В 1952 году обладание рукописями распределилось так: двенадцать с половиной кодексов в Коптском Музее в Каире и большая часть тринадцатого в банковской ячейке в Цюрихе. В последующие двенадцать лет эти тексты стали объектом напряженного соперничества среди исследователей, стремившихся получить к ним доступ.

Доктор Пахор Лабиб, ставший директором Коптского Музея в 1952 году, решил строго контролировать право на публикацию. Публикация первого издания любого из этих необычных оригинальных текстов — не говоря уже обо всем собрании — прославила бы исследователя. Те немногие, кого др. Лабиб допустил до рукописей, оградили свои интересы, не позволяя кому-либо еще хотя бы взглянуть на них. В 1961 году Генеральный Директор ЮНЕСКО, узнавший об открытии от французских ученых, настоял на публикации всей находки и предложил создать международный комитет для решения этой задачи[36]. Скандинавский археолог Торни Сэве-Седерберг обратился в ЮНЕСКО от имени многих ученых, убеждая ЮНЕСКО вмешаться и подготовить полное издание фотографий всех рукописей, чтобы сделать открытие доступным для множества исследователей по всему миру, которые были лишены возможности увидеть его.

Наконец, десятью годами позже, в 1972 году, появился первый том фотографического издания. Остальные девять томов были опубликованы между 1972 и 1977 годами, сделав все тринадцать кодексов достоянием общественности. Поскольку осуществление такого значительного технического проекта в Египте столкнулось с множеством препятствий, профессор Джеймс Робинсон, директор Института Античности и Христианства, единственный американский участник комитета ЮНЕСКО, создал международную команду для копирования и перевода большей части материала. Робинсон и его команда частным образом распространили этот материал среди ученых по всему миру, привлекая множество людей к исследованию, и тем самым разрушили монопольный контроль над открытием.

Впервые я узнала об открытии в Наг-Хаммади в 1965 году, поступив в аспирантуру Гарвардского Университета для изучения истории христианства. Я была очарована этой находкой и восхищена, когда в 1968 году профессор Джордж Мак-Рэй получил от команды Робинсона отпечатанные на мимеографе копии транскрипций. Поскольку официальной публикации еще не было, каждая страница была помечена предупреждением:

Этот материал предназначен для частного изучения только уполномоченными лицами. Ни текст, ни его перевод не могут быть воспроизведены или опубликованы ни в какой форме, целиком или частично.

Мак-Рэй и его коллега профессор Гельмут Кёстер побуждали своих студентов изучать коптский язык, чтобы приступить к исследованию этой необычайной находки. Убежденная, что это открытие перевернет традиционное понимание истоков христианства, я написала диссертацию для Гарварда и Оксфорда о противостоянии между гностическим и ортодоксальным христианством. Получив в Гарварде в 1970 году степень доктора философии и заняв место преподавателя в Колледже Барнарда, Колумбийский Университет, я почти исключительно посвятила себя раннему христианскому гностицизму. В 1975 году, опубликовав две специальные книги, посвященные этим исследованиям[37], я получила гранты от Американского Совета Научных Обществ и Американского Философского Общества и смогла изучить рукописи в Каирском Музее и участвовать в Первой Международной Конференции по коптским исследованиям в Каире. Там, вместе с другими учеными, я была допущена в Коптский Музей и поразилась, увидев, что вся библиотека хранится в одной маленькой комнате. Каждый день, пока в библиотеке играли дети и уборщицы мыли вокруг меня пол, я трудилась за столом, расшифровывая папирусы. Зная только черно-белые фотографии, я обнаружила, что оригиналы удивительно красивы — закрытые в плексиглас, написанные черными чернилами на золотисто-коричневых листах. На Первой Международной Конференции, состоявшейся в Каире, когда я находилась там, я прочла доклад об одной из рукописей {Беседе Спасителя)[38] и даже встретилась с одним из посредников из аль-Касра, принимавшим участие в незаконной продаже рукописей в Каире.

Вступив в команду ученых, я приняла участие в подготовке первого полного издания на английском языке, опубликованного в США в 1977 году издательством Гарпер & Роу.

Только с этой публикацией и с завершением фотографического издания, последовавшим к 1980 году, мы, наконец, преодолели препятствия, вызванные тем, что профессор Жерар Жаритт из Лувена назвал «личным соперничеством и… претензиями монополизировать документы, принадлежащие только науке, то есть всем»[39].

Ко ВРЕМЕНИ, КОРДА я начала ИЗУЧАТЬ эту находку, гностицизм уже был предметом многочисленных исследований. Первыми изучать гностиков начали их ортодоксальные современники. Пытаясь доказать, что гностицизм по своей сущности был нехристианским явлением, они прослеживали его истоки до греческой философии, астрологии, мистериальных религий, магии и даже индийских источников. Зачастую они подчеркивали — и карикатурно искажали — причудливые элементы, проявляющиеся в некоторых формах гностической мифологии. Тертуллиан высмеивал гностиков за создание тщательно разработанных космологий с многочисленными небесами, подобными многоэтажным домам: «с комнатами, нагроможденными на комнаты, и предназначающими для каждого из богов столько лестниц, сколько ересей: вселенная превратилась в доходный дом!»[40] В конце девятнадцатого столетия были открыты некоторые уже упоминавшиеся оригинальные гностические источники, и это вдохновило ученых на новые исследования. Великий германский историк Адольф фон Гарнак, основываясь в первую очередь на работах отцов церкви, рассматривал гностицизм как христианскую ересь. В 1894 году он написал, что гностики, интерпретируя христианское учение в понятиях греческой философии, стали «первыми христианскими богословами»[41]. Но он утверждал, что они исказили христианскую весть и распространяли ложные смешанные формы христианского учения — то, что он назвал «острой эллинизацией христианства»[42]. Британский ученый Артур Дерби Нок согласился с ним: гностицизм, по его мнению, был неким «одичавшим платонизмом»[43].

Другие историки религии возражали. Они утверждали, что первоначально гностицизм был не христианской ересью, а независимым религиозным движением. В начале двадцатого века исследователь Нового Завета Вильгельм Буссе, проследивший историю гностицизма до древневавилонских и персидских источников, заявил, что

гностицизм это прежде всего дохристианское движение, коренящееся в себе самом. Следует понимать его в его собственных понятиях, а не как ветвь или вторичное порождение христианской религии[44].

С этим согласился филолог Рихард Рейценштейн, но он пошел дальше, доказывая, что гностицизм произошел от древнеиранской религии и находился под влиянием зороастрийской традиции[45]. Другие, включая профессора М. Фридляндера, подчеркивали, что гностицизм зародился в иудаизме: еретики, на которых рабби нападали в первом и втором веках, утверждал Фридляндер, были иудейскими гностиками[46].

В 1934 году — более чем за десять лет до открытия Наг-Хаммади — появились две новые важные книги. Профессор Ганс Ионас, оставив исторические источники гностицизма, поставил вопрос, откуда он произошел экзистенциально. Ионас предположил, что гностицизм возник из определенного «отношения к существованию». Он указал, что политическая апатия и культурный застой Восточной империи в первые два столетия нашей эры совпали с проникновением восточной религии в эллинистическую культуру. Согласно анализу Ионаса, многие люди того времени чувствовали себя глубоко отчужденными от мира, в котором они жили, и ожидали чудесного спасения как избавления от тягот политического и социального существования. Воспользовавшись немногими доступными ему источниками с глубочайшей проницательностью, Ионас реконструировал гностическое мировоззрение — философию пессимизма по отношению к миру, соединенную с попыткой само-трансцендентализации[47]. Предназначенная для неспециалистов версия его книги переведена на английский язык и по сей день остается классическим введением[48]. В послесловии, добавленном ко второму изданию книги, Ионас проводит параллель между гностицизмом и экзистенциализмом двадцатого столетия, признавая, что обязан философам-экзистенциалистам, в особенности Хайдеггеру, своей интерпретацией «гностической религии»[49].

Другой исследователь, Вальтер Бауэр, в том же 1934 году опубликовал совсем иной взгляд на гностицизм. Бауэр признал, что раннее христианское движение было намного более многообразным, чем предпочитают сообщать ортодоксальные источники. Так, писал Бауэр,

возможно, — я повторяю, возможно, — некоторые проявления христианской жизни, которые церковные авторы отвергают как «ереси», первоначально не были таковыми, но, по крайней мере, в некоторых местах, были единственными формами новой религии, то есть для этих областей они были просто «христианством». Также существует вероятность, что их последователи… с ненавистью и презрением смотрели на ортодоксов, которые были для них ложными верующими[50].

Критики Бауэра, особенно британские ученые Тернер[51] и Робертс[52], указали, что он упрощает ситуацию и не обращает внимания на свидетельства, не соответствующие его теории. Несомненно, предположение Бауэра, что в некоторых христианских группах те, кого позднее объявили «еретиками», составляли большинство, противоречит даже собственным заявлениям гностиков: они обычно характеризовали себя как «немногие» по отношению ко «многим». Но Бауэр, подобно Ионасу, открыл новый путь для понимания гностицизма.

Находка в Наг-Хаммади открыла, как и предвидел Доресс, новую эпоху в исследованиях. Первой и самой важной задачей было сохранить и опубликовать сами тексты. Международная команда ученых, включавшая профессоров А. Гиломона и А.-Ш. Пюэша из Франции, Г. Квиспелла из Нидерландов, В. Тилля из Германии и И. Абд аль-Масиха из Египта, совместно опубликовала в 1959 году Евангелие от Фомы[53] Многие участники этой команды работали совместно с профессорами М. Малининым из Франции, Р. Кассером из Германии, Дж. Занди из Нидерландов и Р. Вильсоном из Шотландии над изданием текстов Кодекса I. Профессор Джеймс М. Робинсон, секретарь Международного Комитета по Кодексам Наг-Хаммади, собрал команду ученых из Европы, США и Канады для подготовки факсимильного издания фотографий[54] и полного научного издания всей находки на коптском и английском языках. Робинсон послал копии рукописей и переводов коллегам в Берлин. Там участники Berliner Arbeitskreis fur koptisch-gnostische Schriften (Берлинской Рабочей Группы для Коптских Гностических Текстов), кружка, включавшего таких выдающихся ученых как профессора ГМ Шенке, К.М. Фишер и К.В. Трегер, в сотрудничестве с другими, Е. Хенхеном, В. Шмитальсом и К. Рудольфом, выпустили издание на коптском и немецком языках, а также многочисленные комментарии, книги и статьи.

Что может это богатство нового материала рассказать нам о гностицизме? Изобилие текстов — и их разнообразие — затрудняют обобщения, а прийти к консенсусу еще труднее. Признавая это, ныне большинство ученых согласны, что то, что мы называем «гностицизмом», было широким движением, вытекавшим из различных традиций. Некоторые тексты описывают многочисленные небеса, с магическими паролями для каждого, и этого уже ожидали ученые, знакомые с трудами критиковавших гностицизм отцов церкви, но многие другие, к их удивлению, не содержат ничего подобного. Большая часть открытой в Наг-Хаммади литературы, несомненно христианская, однако некоторые тексты не показывают христианского влияния. Некоторые позаимствованы непосредственно из языческих источников (и могут вовсе не быть «гностическими»), другие широко используют иудейские предания. По этой причине германский исследователь К. Кольпе поставил под сомнение исторический поиск «истоков гностицизма»[55]. Этот метод, настаивает Кольпе, ведет к бесконечному поиску постоянно удаляющихся «истоков» и ничего не добавляет к нашему пониманию того, чем же гностицизм был в действительности.

Недавно несколько ученых начали поиск импульса для развития гностицизма не в понятиях его культурного происхождения, но в особых событиях или опыте. Профессор Р. М. Грант предположил, что гностицизм возник как реакция на разрушение традиционных религиозных представлений — иудейских и христианских — после разрушения Иерусалима римлянами в 70 году[56]. Квиспелл предложил искать исток гностицизма в потенциально универсальном «опыте я», спроецированном в религиозную мифологию[57]. Ионас предлагал типологическую схему, описывающую гностицизм как особый род философского мировоззрения[58]. Британский ученый Э. Р. Доддс охарактеризовал гностицизм как движение, писания которого вытекали из мистического опыта[59]. Гершом Шолем, выдающийся профессор иудейской мистики в Еврейском Университете в Иерусалиме, согласился с Доддсом, что гностицизм включает в себя мистическую спекуляцию и практику. Прослеживая современные развитию гностицизма эзотерические течения в раввинистических кругах, Шолем называет их формами «иудейского гностицизма»[60].

Сегодня те, кто исследует тексты Наг-Хаммади, озабочены не столько созданием всеобъемлющих теорий, сколько детальным анализом извлеченных из земли источников. Есть несколько различных видов исследования, каждый из которых рассматривает особые группы текстов, соответствующие поставленной задаче. Один из видов исследования, рассматривающий взаимоотношения гностицизма с эллинистической философией, в первую очередь обращает внимание на те тексты Наг-Хаммади, которые могут иллюстрировать эти взаимоотношения. Помимо Еанса Ионаса большой вклад в этот аспект исследования внесли британские ученые А. Д. Нок[61] и А. X. Армстронг[62], и такие американские исследователи, как профессора Бентли Лейтон[63] из Йельского Университета и Гарольд Аттридж из Южного Методистского Университета[64]. С другой стороны, профессор Мортон Смит из Колумбийского Университета, работы которого связаны с историей магии, исследует источники, свидетельствующие о магических практиках[65].

Другое направление исследований рассматривает гностические тексты из библиотеки с формально-критической точки зрения. Начало этой работе положили Дж. М. Робинсон и Г. Кёстер в своей книге Trajectories Through Early Christianity[66] Другие исследуют богатый символизм гностических текстов. Например, французский ученый М. Тардье проанализировал гностические мифы; профессор Шотрофф рассмотрел гностические рассказы о силах зла[67]. Многие их американские коллеги внесли свой вклад в литературный анализ гностических источников. Профессор Ф. Перкинс исследовала их жанры[68] и образность[69]; профессор Джордж Мак-Рэй многое сделал для понимания гностических метафор[70], мифа[71] и литературных форм[72]; вместе с другими, включая Квиспелла и профессора Б.А. Пирсона, он продемонстрировал, как отдельные гностические мифы заимствуют традиционный для иудаизма материал[73].

Третье направление исследования (которое зачастую тесно связано со вторым) рассматривает взаимоотношения гностицизма с его религиозным окружением. Тогда как Шолем, Мак-Рэй, Квиспелл, Пирсон (я называю только некоторых) продемонстрировали, что некоторые гностические источники широко ссылаются на иудейские предания, другие авторы поставили вопрос: что гностические тексты говорят нам об истоках христианства? Помимо перечисленных выше в поиске ответа на этот вопрос приняло участие множество ученых, включая профессоров Р. М. Гранта и Э. Ямаучи в США, Р. Вильсона в Шотландии, Г. К. Стида и X. Чедвика в Англии, В. К. ван Унника в Нидерландах, А.-Ш. Пюэша и др. С. Петремен во Франции, А. Орбе в Испании, С. Араи в Японии, Ж. Менара и Ф. Виссе в Канаде, и в Германии, помимо участников Berliner Arbeitskreis, А. Бёлига и др. К. Кошорке. Поскольку мои собственные исследования также попадают в эту категорию, то есть гностицизм и раннее христианство, я выбрала в первую очередь христианские гностические источники в качестве основы для настоящей книги. Почти не рассматривая вопрос о происхождении гностицизма, я стремлюсь показать, как гностические формы христианства взаимодействовали с ортодоксией — и что это может рассказать нам об истоках самого христианства.

Учитывая огромное количество исследований, этот очерк с необходимостью краток и неполон. Тем, кто пожелает более детально ознакомиться с проблематикой, неоценимую помощь окажет Nag Hammadi Bibliography, публикуемая профессором Д. М. Шолером[74]Появляясь в регулярных приложениях к журналу Novum Testamentum, библиография Шолера насчитывает уже около четырех тысяч книг, изданий, статей и обзоров, опубликованных за последние тридцать лет исследования текстов Наг-Хаммади.

Но даже открытые в Наг-Хаммади пятьдесят два произведения дают нам лишь слабый отблеск многогранности раннего христианского движения. Лишь теперь мы начинаем видеть, что то, что мы называем христианством, — и отождествляем с христианской традицией — в действительности представляет собой лишь небольшую выборку специфических источников, найденных среди десятков других. Кто сделал эту выборку и с какой целью? Почему другие произведения были отвергнуты и запрещены как «ересь»? Что сделало их настолько опасными? Ныне у нас впервые появилась возможность понять раннехристианскую ересь; впервые еретики могут говорить своими голосами.

Несомненно, христиане-гностики высказывали идеи, вызывавшие ненависть у ортодоксов. Например, некоторые из гностических текстов задаются вопросом, действительно ли все страдание, труд и смерть происходят от человеческого греха, который, согласно версии ортодоксов, исказил первоначально совершенное творение. Другие говорят о женственном элементе в божестве, прославляя Бога как Отца и Мать. Иные предполагают, что воскресение Христа следует понимать символически, а не буквально. Некоторые радикальные тексты даже осуждают самих ортодоксов как еретиков, которые, «не зная таинства… хвалятся, что таинство истины принадлежит им одним»[75]. Подобные гностические идеи очаровали психоаналитика К. Г. Юнга: он считал, что они выражают «иную сторону сознания» — спонтанные, неосознанные мысли, которые любая ортодоксия требует подавлять.

Но ортодоксия, как ее определяет апостольский символ веры, содержит идеи, которые сегодня многим из нас могут показаться еще более странными. Например, символ веры требует от христиан исповедовать, что Бог совершенно благ и, тем не менее, создал полный боли, несправедливости и смерти мир; что Иисус из Назарета был рожден от девственной матери и что, казненный по приказу римского прокуратора Понтия Пилата, Он поднялся из могилы «в третий день».

Почему христианские церкви не только единодушно приняли эти удивительные представления, но и установили их как единственную правильную форму христианского учения? Историки традиционно говорили нам, что ортодоксия противостояла гностическим представлениям по религиозным и философским причинам. Конечно, но исследование вновь открытых гностических источников предполагает и другое измерение противостояния. Оно предполагает, что эти религиозные споры — вопросы о природе Бога или о Христе — одновременно обладали общественным и политическим значением, ставшим решающим для становления христианства как институциональной религии. Проще говоря, идеи, противоречившие этому становлению, были объявлены «ересью», а идеи, однозначно способствовавшие ему, стали «ортодоксией».

Теперь, исследуя тексты из Наг-Хаммади наряду с источниками, прекрасно известными из тысячелетней ортодоксальной традиции, мы можем увидеть, как в становлении христианства религия переплеталась с политикой. Мы можем увидеть, например, политическое значение такого ортодоксального учения как телесное воскресение — и почему гностические представления о воскресении обладали противоположным значением. В ходе этого нам может открыться новая точка зрения на истоки христианства.

I

СПОР О ВОСКРЕСЕНИИ ХРИСТА:

историческое событие или символ?

«Иисус Христос восстал из могилы». С этого заявления началась христианская церковь. Это фундаментальный элемент христианской веры; конечно, самый радикальный. Другие религии отмечают циклы рождения и смерти: христианство утверждает, что в один уникальный исторический момент цикл пошел вспять и мертвый человек вернулся к жизни! Для последователей Иисуса это стало поворотным пунктом мировой истории, знаком ее приближающегося конца. Отныне ортодоксы исповедовали в символе веры, что Иисус из Назарета, «распятый и погребенный», воскрес «в третий день»[76]. Сегодня многие повторяют этот символ, не думая о том, что произносят, и не веря в это. Недавно несколько служителей, богословов и ученых поставили под сомнение буквальное понимание воскресения. Рассказывая об этой доктрине, они указывают, что психологически она обращается к нашим глубочайшим страхам и надеждам; чтобы объяснить ее, они предлагают символические истолкования. Но значительная часть ранней традиции буквально утверждает, что человек — Иисус — возвратился к жизни. Христианские рассказы делает необычными не заявление, что друзья «видели» Иисуса после смерти — истории с привидениями, галлюцинации и видения в те времена были общим местом — но то, что они видели действительно человека. Согласно Луке, сначала сами ученики в изумлении и ужасе при появлении среди них Иисуса решили, что видят призрак. Но Иисус сказал им: «Посмотрите на руки Мои и на ноги Мои; это Я Сам; осяжите Меня и рассмотрите; ибо дух плоти и костей не имеет, как видите у Меня»[77]. Поскольку они все еще не верили, он попросил какой-нибудь пищи; с изумлением они увидели, как он съел кусок печеной рыбы. Смысл ясен: ни один призрак не смог бы сделать этого.

Если бы они сказали, что дух Иисуса живет, преодолев телесное тление, их современники согласились бы, что в этих рассказах есть смысл. За пятьсот лет до этого ученики Сократа заявили, что душа их учителя бессмертна. Но то, что говорили христиане, было иным и, в привычных понятиях, совершенно невероятным. Окончательность смерти, всегда бывшая частью человеческого опыта, изменялась. Петр противопоставляет царя Давида, который умер и был погребен, и могила которого хорошо известна, Иисусу, который после насильственной смерти восстал из могилы, «потому что ей невозможно было удержать Его» — то есть смерти[78]. Лука говорит, что Петр отверг метафорическое истолкование события, о котором свидетельствовал: «[Мы] с Ним ели и пили, по воскресении Его из мертвых»[79].

Блестяще одаренный писатель Тертуллиан (ок. 190 года), обращаясь к большинству, определяет ортодоксальную позицию: как Христос телесно восстал из могилы, так каждый верующий должен ожидать воскресения плоти. Он не оставляет места для сомнений. Он повторяет, что говорит не о бессмертии души: «Что до спасения души, то, я полагаю, нет нужды останавливаться на нем особо. Ибо почти никто из еретиков не отрицает его, — как бы им того ни хотелось»[80]. Воскресает «плоть, пропитанная кровью, утвержденная костями, пронизанная нервами, оплетенная жилами, которая способна была родиться и умереть… Плоть без сомнения человеческая»[81]. Тертуллиан ожидает, что идея Христовых страстей, смерти и воскресения шокирует его читателей; он настаивает, что «это совершенно достоверно, ибо абсурдно!»[82]

Но некоторые христиане — которых он называет еретиками — не согласились. Не отрицая воскресения, они отвергли его буквальное истолкование; некоторые находили его «чрезвычайно отталкивающим, отвратительным и невозможным». Христиане-гностики объясняют воскресение по-разному. Некоторые говорят, что человек, переживающий опыт воскресения, не видит Христа, физически вернувшегося к жизни, скорее, он встречается с Христом на духовном уровне. Это может происходить в снах, в экстатическом трансе, в видениях или в моменты духовного просветления. Но ортодоксы осуждают все подобные объяснения; Тертуллиан объявляет, что всякий, отрицающий воскресение плоти, — еретик, а не христианин.

Почему ортодоксальная традиция приняла буквальное понимание воскресения? Вопрос становится еще более трудным, если мы посмотрим, что говорит об этом Новый Завет. Некоторые рассказы, подобно уже упоминавшейся истории Луки, сообщают, как Иисус является своим ученикам в образе, знакомом им по его земной жизни; он ест с ними и предлагает им прикоснуться к себе, чтобы доказать, что он «не призрак». Иоанн рассказывает похожую историю: Фома заявляет, что не поверит в воскресение Иисуса, пока сам не увидит и не прикоснется к нему. Явившись, Иисус говорит Фоме: «подай перст твой сюда и посмотри руки Мои; подай руку твою и вложи в ребра Мои; и не будь неверующим, но верующим»[83]. Но другие истории, прямо противоположные этим, предполагают другое понимание воскресения. И Лука, и Марк рассказывают, что Иисус являлся «в ином образе»[84] — не в своем былом земном образе — двум ученикам, когда они шли по дороге в Эммаус. Лука говорит, что ученики, глубоко опечаленные смертью Иисуса, беседовали со странником, очевидно, несколько часов. Они пригласили его поужинать, и только когда он, сев рядом с ними, благословил хлеб, они узнали Иисуса. В этот момент «Он стал невидим для них»[85].Также и Иоанн непосредственно перед историей о «неверующем Фоме» помещает рассказ совсем иного рода: Мария Магдалина, оплакивая Иисуса возле его могилы, видит человека, которого она сначала приняла за садовника. Когда он произносит ее имя, она узнает Иисуса, — но он запрещает ей прикасаться к себе[86].

Итак, если некоторые новозаветные истории утверждают буквальное понимание воскресения, другие предоставляют почву для иных истолкований. Можно предположить, что в моменты величайшего эмоционального напряжения люди ощущали присутствие Христа. Опыт Павла может быть понят в этом ключе. Когда он шел по дороге в Дамаск, полный решимости арестовать христиан, «внезапно осиял его свет с неба. Он упал на землю» и услышал голос Иисуса, упрекающий его за задуманное гонение[87]. Одна версия этой истории сообщает: «Люди же, шедшие с ним, стояли в оцепенении, слыша голос, а никого не видя»[88]; другая говорит противоположное (как пересказывает Лука, Павел сказал, что «бывшие же со мною свет видели, и пришли в страх; но голоса говорившего мне не слыхали»)[89]. Позднее сам Павел, конечно, защищал учение о воскресении как фундаментальное для христианской веры. Но, хотя его рассуждения часто считают аргументом в пользу телесного воскресения, заключает он словами: «скажу вам, братия, что плоть и кровь не могут наследовать Царствия Божия, и тление [то есть смертное тело] не наследует нетления»[90]. Павел описывает воскресение как «таинство»[91], преображение от физического существования к духовному бытию.

Если новозаветные рассказы допускают различные истолкования, почему ортодоксы во втором столетии настаивали на буквальном понимании воскресения и отбрасывали все иные понимания как еретические? Полагаю, мы не сможем адекватно ответить на этот вопрос, пока рассматриваем учение только с точки зрения его религиозного содержания. Но обратившись к его практическому значению для христианского движения, мы увидим, что доктрина воскресения плоти парадоксальным образом обладала важнейшей политической функцией: она узаконивала авторитет определенных людей, претендовавших — как преемники апостола Петра — на исключительное лидерство над всеми церквями. Начиная со второго столетия эта доктрина придавала законную силу апостольской преемственности епископов, поныне являющейся основанием власти пап. Христиане-гностики, объяснявшие воскресение иначе, не претендовали на власть: заявив о своем первенстве, они были отвергнуты как еретики.

Добиться политического и религиозного авторитета было не просто. Мы уже отмечали, что в ранние годы христианского движения процветали различные формы христианства. Сотни странствующих проповедников заявляли, что учат «истинному учению Христа», и разоблачали друг друга как обманщиков. В церквях, рассеянных от Малой Азии и Греции до Иерусалима и Рима, христиане разделялись в спорах о лидерстве. Все заявляли, что представляют «подлинную традицию».

Как могли христиане разрешить эти недоумения? Единственным авторитетом, который все они признавали, был сам Иисус. Даже во время его жизни, в маленькой группе, путешествовавшей с ним по Палестине, никто не ставил под сомнение авторитет Иисуса и никто не пытался с ним сравняться. Будучи независимым и решительным лидером, Иисус порицал подобные попытки среди своих последователей. Марк рассказывает, что, когда

Иаков и Иоанн подошли к нему, чтобы попросить для себя особого места, он резко высказался против их честолюбия: