Помоги проекту - поделись книгой:
Плохо без него и неизвестно, скоро ли вернется.
Никогда Готчак не пренебрегал общением с Окузом. Судя по всему, Окуз ему обязан в жизни многим и сам, кстати, нередко о том вспоминает, — но чем Окуз поможет ей, Гулялек? Готчак наказывал не чураться его и вот теперь он осаждает солдатку со своими услугами.
Ей с каждым днем все трудней живется. За себя, положим, можно было не бояться: здоровая, молодая, она справилась бы с любой нуждой, но больная мать и четверо мальчишек в той семье — их не бросишь на произвол судьбы. Только о том в последние дни солдатка и думает.
А пока она печалилась да раскидывала умом, как дальше им существовать, Окуз Годек вернулся на свою «холостяцкую», как он называл ее, городскую квартиру и соображал, как вести себя в дальнейшем. Квартира была недурная, хоть и слишком просторная, в две комнаты. Первая заполнена дорогими креслами, диванами и зеркалами, а вторая сплошь устлана и увешана отборными текинскими коврами.
Сидя на теплой ковровой луговине с близкими приятелями за бутылкою вина, в пылу дружеской откровенности, хозяин дома любил пофилософствовать.
— Война скверная штука, — говаривал он. — Отвратительная! Никому не по нутру, и я первый голосую против нее. Иной же раз задумаешься и приходишь к довольно забавному выводу: ты пыхтишь, ее ругаешь, а она, негодница, тебя кормит, джык, джык… джы-ы-ы-к!.. Она, подлая, подняла тебя из праха и вознесла черт-те куда! Ведь нас, к примеру, до войны и за людей не считали, дескать, беспринципные, малограмотные, умом обделенные, — а из тех, кто судил нас судом жестоким, многих ястреб унес, растерзал им печень и выклевал глаза. Им уж больше не смеяться и не плакать! А мы, слава аллаху, доказали, кто мы такие… джык, джык… джы-ы-ык!..
Он горячился, терял всякое равновесие и, опорожнив еще пиалу-другую, самозабвенно провозглашал:
— Друзья, помолимся всемогущему и возблагодарим его!
Действительно, многие считали Окуза тупицей и малограмотным: видели всегда на базаре возле колхозных ларьков в услужении продавцов винограда и капусты; знали как подручного плутоватых шоферов, когда на загородных рейсах он сажал и подсаживал пассажиров, а «калым» делил с шофером пополам. А ныне привыкли к Окузу — воротиле республиканского масштаба, ведающего заготовкой продуктов для Красной Армии.
Тут есть, разумеется, своя логика: раз уж неделимы фронт и тыл и немыслимы один без другого, то извольте уважать ответственных тыловиков.
Главным виновником головокружительной карьеры, сам того не подозревая, стал Готчак. В худшую для дружка пору именно он призрел его. Вызвал тогда его к себе, ругал за мотовство и перебежки с места на место, добровольно согласился подыскать ему постоянную работу. У него семья, дети, надо кормить их, да и самому довольно тунеядствовать. Окуз рассыпался в благодарности, сетовал на невезение в жизни и выражал готовность послужить государству верой и правдой в любом месте, какое ему предоставят. Лишь бы справиться да пользу принести. Устроили его в заготовительную организацию на скромную инспекторскую должность, связанную к тому же с хлопотливыми разъездами по республике. Ведомство оказалось по нему, должность — золотое дно. Из поездок в «глубинку», в Хорезмский оазис и Мургабскую долину, на Аму-Дарью и в субтропические районы Юго-Западной Туркмении, — из дальних районов Окуз стал чалить рис и шелк, ковры и драгоценные женские украшения. По случаю жестокой нужды народной, помянутые предметы попадали ему в руки за бесценок, а то и бесплатно. Родственные натуры находились в любом оазисе. Установилась связь в «глубинке» и в центральном аппарате. Через полтора года Окуз ведал здесь самым хлебным отделом и ходил в республиканской номенклатуре. Тем временем успел изрядно утеплиться и поэтому молитва о продлении страданий народных с его стороны отнюдь не была лицемерной.
Занятый хлебными операциями и вечно обремененный собственными страстями, настоящих друзей он так и не заимел. Были товарищи по детским играм, товарищи по службе, а крепкими узами дружбы, от которой прямой корысти нет, он и сам тяготился. Большинство временных приятелей призвали в армию, с ними сразу же порывались связи и все они легко выкидывались из сердца — навсегда. Просто забыть приятеля, даже благодетеля своего, — это еще полбеды, но тут, с Готчаком, он впал в худшее искушение и дело грозило перейти все дозволенные и недозволенные границы.
Дома в тот вечер, после разговора с Гулялек, он погрузился в размышления и, хотя был некурящим, принялся палить папиросу за папиросой. Соображал, что и как, рисовал план на будущее. Неужели, не удастся ему залучить к себе обворожительную солдатку? С нею-то он сладит, правдами или неправдами, лишь бы только на Готчака не напороться. А почему, собственно, тот должен оказаться таким счастливым, со звездою во лбу, почему именно он вернется в Ашхабад, подобру-поздорову? Сколько таких готчаков отпели и оплакали! Извещения не новость в наши дни, их всегда следует принимать в расчет. А если уцелеет, то когда еще кровавая бойня закончится, какой пророк предскажет ее сроки? Если Гулялек перекочует к нему и все уладится, как задумано, то со временем свыкнется она с новым очагом и его хозяином, а у него, слава богу, духу хватит развестись с Алтынджемал и оформить второй брак. Солдатка явно не испытывает к нему особых чувств, на сей счет он не обманывается, но, быть может, пока так оно и лучше. В таком состоянии легче заманить ее в сети, только повторять надо чаще: «брат — сестра», «брат — сестра»…
Примерно, такие мысли обуревали «брата», а «сестра» вовсе растерялась, с каждым днем погружаясь в нужду и уже изнемогая под ее тяжестью. Он не забывал наведываться к ней, упорно отговаривал поступать на работу и мотивы твердил все те же. Заходил дважды в неделю, носил подарочки, особо опекал хворую мать Гулялек, — к ней-то легче легкого оказалось «подобрать ключи».
Шли месяцы, солдатка металась в растерянности, готова была на все и как-то призналась Окузу, что дальше ей совсем невозможно в таком положении существовать. На фабрику ее путь, или она подаст заявление в военкомат и разделит судьбу мужа.
— Вот именно! Только о нем ты и должна помнить ежедневно и ежечасно. Точно, точно, голубушка! — закивал Окуз в ответ на ее слова. — Помнить и не осрамить его перед народом. Бросить родных здесь без присмотра и бежать куда-то. Перебирайся ко мне… Сообща мы продержимся, найдем чем помочь малышам и матери, а потом я место подыщу, забронирую честным законным путем. Почва уже подготовлена. Решай! Соглашайся, иначе и я не могу быть спокоен за тебя. Имей еще вот что в виду, — часто дыша и вкрадчиво глядя в лицо Гулялек, продолжал он. — Имей в виду: люди разные шатаются туда-сюда, а ты одна в доме. Упаси бог, заберется человек со злым умыслом.
— Ах, я и переходить боюсь!.. Не знаю, как быть мне, — терзалась пуще прежнего Гулялек.
— За квартиру боишься?
— Нет, но что станут болтать люди?
— Люди, люди! До тебя ли им сейчас! Кто нынче о таких вещах думает? — беспечно засмеявшись, успокоил солдатку Окуз, а затем довольно убедительно стал толковать о своем бескорыстии. Ведь ему-то здесь, в сущности, пользы нет ни малейшей, а хлопочет, старается он исключительно ради ее благополучия.
— Ах, братец мой, я не знаю! — беспомощно вздохнула Гулялек и зажмурилась, а когда открыла глаза, решительно сказала: — Знаешь, напишу я Готчаку, с ним посоветуюсь. Без него ведь я шагу никогда не ступала в серьезных делах.
— Ого!.. Ну, уж совсем здорово! — переполошился Окуз и даже вскочил со стула, начал быстро ходить по комнате. — Впрочем, дело хозяйское, голубушка, я вмешиваться не хочу, только не вышло бы как в пословице — пока раб осмелится поважничать, праздник кончится… джык, джык… джы-ы-к!.. Написать туда, получить оттуда, глядишь полгода минет, а на такой срок нас-то хватит ли?
— Я спрошу мать! — уцепилась было за последнюю надежду Гулялек, но теперь уже все в ее устах звучало слабо и сама она чувствовала себя разбитой и беззащитной.
Она взглянула в лицо Окуза, точно это был священник, исповедовавший ее, и он сказал:
— С матерью переговорено.
— Когда?
— Сегодня утром.
— И что она?
— Если б я поступил согласно ее желанию, то не стал бы точно адвокат вести утомительные словопрения. Будь по ее, достаточно было бы молвить одно единственное слово: пойдем!
Выбив у солдатки последний козырь, Окуз низко склонился над ее креслом и уставился в ее прекрасное испуганное лицо долгим немигающим взглядом.
Знакомый голос
В полночь поезд дальнего следования остановился у Ашхабадского вокзала, и среди прочих пассажиров на платформу вышел Готчак. Он не писал о ранении и двухмесячном пребывании в госпитале, не хотел расстраивать жену, да и неизвестно было, куда после госпиталя: снова на фронт или домой на длительный срок. В первом случае, он намеревался сообщить тотчас после заключения врачебной комиссии, описать все, как положено, но сейчас ему дана полугодовая отсрочка и Готчак решил известить о приезде телеграммой из Самарканда.
Приезжих встречали, на перроне шумел, суетился народ. Готчак минут десять стоял возле вагона, оглядывался кругом, а затем взял вещички и зашагал к выходу в город. Толпа рассеялась и стало уже ясно, его никто не встречал. Неужто поезд шел быстрей телеграммы, смущенно подумал он, и, спустившись по ступенькам, стал искать на площади машину.
…Позади ужасная днепровская переправа, утомительный и опасный рейд к Днестру и дальше, а там — новая переправа, где ему здорово не повезло: на правом берегу Буга, в удачном стремительном наступлении, его ранило осколком снаряда. Позади — госпиталь в скучном заволжском городке, перед ним в получасе ходьбы по ашхабадским улицам — родной дом.
Машины на площади не попалось, но груз фронтовика не тяжел, и он с вокзала шел пешком. Тут ясно, где свернуть направо, где прямиком миновать аллею, сокращая расстояние и время. Деревья по-осеннему пахнут пересохшим листом и пылью, и все это свое, знакомое, а вон и высокий забор, дом, до него дошел бы он с завязанными глазами. Слоено не веря в счастье возвращения и предстоящей встречи, Готчак прочитал в свете электрической лампочки название улицы, номер дома и тихо постучал в окно.
Он улыбался, счастливый от предстоящей встречи, и ему вдруг стало жалко в такой поздний час будить Гулялек. Постучал еще раз. За стеклом никакого движения. Тогда Готчак шагнул к другому окну, постучал громче, приложил ухо к стеклу и прошептал в недоумении: «Раньше она чутко спала». Забарабанил еще сильней — и опять толку никакого, и тут он заключил и даже выговорил вслух, обращаясь к темному окну перед собой:
— Понятно! Я зря стучу, когда ты ушла к матери. И правильно сделала. В этакую темень одной… одной тебе… жутковато. Ты ушла рано, прямо с работы, потому и не получила телеграммы.
Теща отозвалась тотчас, едва он прикоснулся к косяку. Окликнула из-за двери:
— Кто там?
— Я, Готчак, — сказал он и мигом зажегся свет и дверь перед ним распахнулась настежь.
— Вай, Готчак! Слава богу!.. Вот ты и приехал! — переполошилась теща, обнимая его и сияя от радости. — Когда же ты, сынок мой, приехал?
— Сейчас только.
— И — к нам?
— Нет, сперва заглянул к себе домой, но Гулялек там будто нет, — отвечал он неуверенно.
— Вай, Готчак-джан, ты и не знаешь: она ведь в эти дни проживает в доме Окуза, — простодушно объяснила теща, забыв впопыхах предложить приезжему раздеться или хотя бы сесть с дороги.
Они стояли в коридоре под лампочкой. Готчак только чемоданчик опустил на пол и даже вещевого мешка с плеч не снял. Он глядел на женщину вопрошающим взглядом, а та рассказывала:
— Как-то Окуз сам ко мне явился, чего-то приволок, — он нам частенько продукты носит, — а в тот раз явился будто за советом. Гулялек совсем молоденькая, не годится ей одной жить в отдельной квартире, как бы, мол, беды не накликать! Пусть уж лучше, дескать, живет в его доме. Готчак, говорит, велел присматривать и оставил ее на мое попечение. Вот так, в его доме…
— Не пойму?.. Она сейчас в ауле? — нетерпеливо перебил Готчак.
— Нет же, нет, в городе, — отвечала теща. — Я предупреждала Окуза: неловко, неприлично это. Если дочка одна боится, пусть к нам идет, места хватит, да он, верно, подговаривал ее. От работы все отговаривал ее.
Готчак не мог слушать далее и остановил ее, пробурчал отрывисто:
— Понятно. Все понятно!..
— А она прибегала, кажется, вчера, да нет, сегодня утром. Невеселая!.. Стыдится и только твердит: «Если Окуз не перевезет сюда Алтынджемал и детей, как обещал, я завтра же перейду к вам. У него не останусь, к нему зря и пошла, а дома одной боязно и тоска мучит. Можно, говорит, совсем заболеть от тоски». — Да ты разденься, садись, — спохватилась, наконец, теща. — Садись, посиди, а я чай поставлю и за ней схожу.
— Нет, что вы! Спасибо! Пожалуйста, не трудитесь и время уже за полночь, — запротестовал Готчак. — Спасибо! Я сам ее найду, если уж так…
Час был действительно поздний, когда Готчак добрел до Окузовой квартиры, и он крайне был удивлен, еще издали увидев в окнах за ставнями свет. «Верно, не спит еще кто-то», — подумал он, взошел на невысокое крыльцо и только поднял руку, чтоб постучаться, мигом отдернул ее и замер, затаив дыхание. До его слуха доносился непонятный шум, словно за дверью люди гонялись друг за другом. И два голоса хорошо знакомые. Топот в комнате еще более усилился. Вдруг Гулялек вскричала:
— Окуз!..
Сиплый голос Окуза отозвался мгновенно и кое-что можно было разобрать.
— Милая Гулялек, я Окуз… я… я… — доносились с той стороны еле внятные всхлипы и, судя по шуму, опять возникшему там, Окуз преследовал Гулялек, а она оборонялась. Крикнула громче с отчаянной какой-то решимостью:
— Убирайся! Уйди, урод проклятый! Вот каким другом моего мужа ты оказался! Еще сестрой осмеливаешься меня называть!.. Не подходи, страшилище! Уйди!..
— Не уйду — пропел диким сладострастным тенором Окуз и, кажется, опять топот и беготня начались, но Готчак не слушал, стучал во всю мочь в двери и толкал ее плечом.
— Откройте! Пустите!
Голоса там утихли, но ему не отпирали. Он попробовал высадить дверь, она не поддавалась. Из комнаты донесся душераздирающий вопль Гулялек. Тогда Готчак забарабанил кулаками с такой яростью, что там услышали и кто-то приблизился к двери.
Смех некстати
Давно позволял он себе лишнее, перешагивал границы дозволенного, а тут и вовсе дал волю страстям. Окончательно зарвался, потерял всякую меру и теперь близилась расплата. В последнее время безбожно сорил деньгами, и не проходило вечера без компании у приятелей или у него дома. Очаровательная солдатка подавала чай, убирала посуду, в этом обществе ее рекомендовали, как сестру, а иногда, похваляясь перед самым близким, хозяин дома именовал Гулялек будущей хозяйкой, намекая на предстоящий брак. Догадываясь о том, а порою и слыша подобные намеки, Гулялек не могла оставаться к ним равнодушной и на днях, после очередной компании, сказала Окузу:
— Вы обещали из колхоза привезти Алтынджемал и детей. Ведь я с таким условием и согласилась временно на это пристанище. Но почему их до сих пор не везете?
— Ай, Гулялек, когда передо мной ты, зачем мне алтын и кумыш? — отшутился он, разыгрывая беспечность, и вдруг попытался обнять Гулялек, а сам заливался смехом и приговаривал: — Если б ты знала, как хочется избавиться навсегда от Алтын! Ах, джык, дж-ы-ы-к!..
Гулялек оттолкнула его и сказала:
— О, только руки, пожалуйста, уберите!.. Если так, если не привезете жену и детей и будете вдобавок позволять себе это… я ни одного дня здесь не останусь.
— Оставь, милая, мы не дети, и к чему устраивать войну! Я ведь не всерьез, — сказал примиряюще Окуз. — Я в тот раз, честное слово, хотел захватить с собой Алтынджемал, но мать приехала от младшего брата и опять расстроилось с их переездом. А тебе нечего беспокоиться, выбрось все из головы. Честное слово, не стану ж я тебя обманывать!
Несколько дней Окуз отсутствовал, то ли в командировку выехал, или в колхоз, к семье, а может быть ночевал у приятелей. Гулялек, навещая сегодня утром мать, не вытерпела, призналась ей, что зря верила в порядочность Окуза и зря пошла к нему в дом. Если он и в самом деле не собирается брать семью в город, то ей в этом доме не место. Всех подробностей не рассказывала, не хотела родных расстраивать, но мать и без того поняла, что Окуз обманывает их и переселение к нему со стороны дочери было большой ошибкой.
Поздно вечером Окуз вернулся пьяный, едва держался на ногах. Гулялек слышала из своей комнаты, как он бормотал что-то себе под нос, долго раздевался, потом напевал песенку и вот приблизился к двери, стал отворять. Длинные волосы растрепались, свисали на лоб беспорядочными космами, глаза блуждали и вид у него был странный. Гулялек некоторое время глядела со страхом из темного угла, потом смежила ресницы и притворилась спящей. Пьяный человек опомнится и уйдет, думала она, но получилось иначе. Окуз ступил на ковер, нагнулся раз, словно хотел прикоснуться к ней, отшатнулся и еще раз склонился над женщиной, оцепеневшей от страха. Затем, вспомнив что-то, выпрямился и, пошатываясь, быстро удалился в свою комнату.
Там опять пыхтел, долго стягивал с себя рубаху, снова топтался вокруг стола, открыл буфет и гремел посудой. Достал водку, принялся пить прямо из бутылки и, отхлебнув несколько глотков, со стуком поставил бутылку на стол. Он притих возле дивана и Гулялек, подумав, что он спит, успокоилась и в самом деле на минуту задремала. Даже бредовое какое-то видение возникло в минутном сне. Страшная звериная голова с косматой гривой и кроваво-красными глазами надвигалась на нее. Противная слюна свисала с красных вывернутых губ чудовища. Оно ощетинилось, вращало глазами и то пугало, то ластилось, все время намереваясь коснуться ее лба. Ей все хотелось спрятаться от этих глаз, остаться незамеченной, но некуда было укрыться и чудовищный зверь постепенно все приближался. Слюна с нижней губы уже капала на одеяло и это вызывало такое чувство ужаса и омерзения, что Гулялек не выдержала, крикнула первые пришедшие на ум слова.
— Окуз, Окуз! Спаси меня! — завопила она истошным голосом и тотчас послышалось бормотанье, совсем уже явственное.
Открыв глаза, она увидела рядом его. Он далеко к стене занес руку, пытался обнять Гулялек, а другой, должно быть, целился придавить ее к кровати.
— Милая Гулялек, вот я — Окуз, ты сама меня зовешь, вот я… вот!..
Она стремительно вскочила с кровати, но тут пьяный человек не промахнулся, обхватил ее за спину. Она вырвалась и толкнула его с такой силой, что Окуз отлетел и тяжело рухнул в угол. Гулялек поспешно надела платье, взяла платок. Окуз, следя за нею и немедленно поднимаясь с ковра, шаловливо пригрозил пальцем, словно они играли и игра будет еще продолжаться.
— Ты сильная девочка. Я не знал. Ты Окуза свалила… джык, джык… дж-ы-ы-к!.. Убегать ты не думай, ключи — вот, а там решеточки… джык, джык… джы-ы-к…
С непостижимой ловкостью Окуз извернулся, схватил Гулялек за талию и повалил на ковер. Она ушиблась, в другое время, голова у нее закружилась бы, она могла потерять сознание, но сейчас усилием воли Гулялек вся собралась. Началась борьба.
Окуз пытался приблизить свои губы к ее лицу, она схватила его за волосы.
— Я — Окуз, я — Окуз. Тебе уж не вырваться из этих рук. Не будь глупенькой овечкой. Ты выйдешь за меня. Прекратим игру. Ты здесь хозяйка… — бормотал он, едва отдавая себе отчет в своих словах.
— Отвяжись от меня, бессовестный!.. Уйди, урод проклятый!.. Животное, без чести, совести! — проклинала и отбивалась Гулялек.
— Вах, моя пери, моя нежная, не будь же глупенькой, — твердил свое и не отпускал ее Окуз. — Готчаку не бывать твоим мужем. Его забудь! И прекратим игру. Тут некому слушать, никто не услышит тебя! — Он с силой тряхнул головой, лицо его исказилось от боли, — клок волос с головы Окуза остался в цепких пальцах Гулялек.
Они еще продолжали некоторое время бороться молча, вскакивая иногда, задевая за стулья и вновь падая.
В дверь настойчиво стучали, кажется, и раньше был стук, теперь он доносился отчетливо. Гулялек закричала, что было мочи, неведомо к кому взывая о спасении, но этот душераздирающий вопль не остановил разъяренного Окуза.
— Ты замолчишь?.. Замолчи, наконец, черная рабыня, или я убью тебя! У-ф-ф! — Едва переводя дух, Окуз занес руку над своей жертвой, но тут Гулялек вцепилась зубами ему в палец и укусила так больно, что он взревел. С улицы в это время раздался громовой голос, оттуда угрожали сломать дверь. Окуз размяк как-то сразу и, точно опомнившись, встряхнул головой и схватился за ключи. С минуту раздумывал, как поступить, и тогда Гулялек вырвала у него ключи и отперла дверь.
Перед ней стоял муж. И он, ничего не говоря, шагнул в освещенную комнату, где все носило следы только что происшедшего погрома. Заплаканная, с растрепавшимися волосами Гулялек взирала на него растерянно и все еще не верила, что видит мужа… Глаза у нее округлились, взгляд был испуганный, дикий, а рядом за ее плечами в одном нижнем белье и со следами крови на руках покачивался хозяин дома.
— Вай, это ты! — вскричала Гулялек, бросаясь Готчаку на шею. — Если б ты не подоспел сейчас, не избавил от него, я сгорела бы… Вай, Готчак!..
Она прижалась к мужу и, уже веря в свое полное избавление, дала волю слезам. Готчак смотрел поверх ее головы на хозяина дома, который вдруг уже совсем некстати расплылся в улыбке и даже начал громко смеяться, издавая бесконечные «джык-джык».
— Ты еще смеешься! — брезгливо морщась, очень тихо сказал Готчак, и Окуз оробел вдруг от его голоса, весь затрясся и попятился. Готчак отстранив жену, медленно двинулся к нему. Окуз поднял руки, в глазах были страх и мольба о пощаде, но ни один из них не сказал ни слова.
Так в молчании проследовали несколько шагов, пока оказались в другой комнате. Готчак толкнул за собой дверь и Гулялек услышала глухие удары и толчки, будто тяжелым пестом толкли в деревянной ступе. Иногда доносились глубокие вздохи, отрывистые «ох», «ох» и все это продолжалось, наверное, не менее четверти часа. Готчак появился в дверях усталый, он с трудом переводил дыхание, переминался с ноги на ногу и вытирал рукавом пот со лба.
— Патриот… фронту помогает! — еще не отдышавшись, печально и очень устало произнес Готчак. — Болтал о родине, поганым языком осквернял святыни. На фронте пусть покажет — на что способен для родины. Здесь показал, — патриот!..
Готчак кивнул Гулялек, она надела туфли, пальто, и они молча вышли на крыльцо, обдумывая происходящие события.
За мной больше не гоняйся!
Осенние дни коротки, а к вечеру с Копет-Дага наплывают на село грузные тучи. Ночь еще не наступила, но уже темно на дворе, сумрачно и в комнате, где сидят за рукоделием Алтынджемал со свекровью. Дети играют в уголке, на них не обращают внимания. Если уж Ашир с Мередом жмутся к печке, значит сыро, холодно на улице. Говорят, начинается затяжной дождь.
Тихий стук в дверь, и в комнату, степенно здороваясь с женщинами, входит Айдогды. Он изредка заглядывает сюда, проведать как живут соседи, здоровы ли все в семье, рассказывает сельские новости и уходит. Сегодня Айдогды невеселый, словно дурные вести принес. Сразу он не будет сообщать, с чем явился, это не принято, и вот сидит, пьет чай. Спрашивает старуху, есть ли письма от Ораза. Тот пишет, слава богу, долго о нем не было слуха, а теперь недавно вот весточку прислал: жив, здоров.
— Молодец Оразджан, мы должны им гордиться, а ты первая, Байрамгуль-эдже, — говорит Айдогды, а затем сразу же обращается опять к старухе: — Не примите за обиду, только мне поведение другого вашего не нравится.
— Вах, милый Айдогды, ты самое больное место трогаешь! — всплеснула руками старуха. — Вах, кому понравится, когда сверх всего еще и совесть человек теряет.
— О чем вы?
— О жадности его. Да ведь не простая жадность, а уж самый настоящий позор! Прошу не на себя, на детей: обуться, одеться им не во что, а он, — и как у него язык поворачивается, — заявляет мне: — «Много нынче сирот, всех не насытишь!» Вах, чтобы люди отрезали такой поганый язык! — кипятится старуха.
Поделиться книгой: