Упрямец. Сын двух отцов. Соперники. Окуз Годек

Упрямец. Сын двух отцов. Соперники. Окуз Годек

УПРЯМЕЦ

Повесть

В Ашхабаде идет снег. В безветренном воздухе кружатся крупные мягкие хлопья, похожие на шапки из белой овчины. Когда идет такой снег, так и говорят: с неба тельпеки падают. Белые легкие хлопья осторожно опускаются на землю. Дорога, деревья, крыши домов — все бело. Для Туркменистана это редкая картина, однако, хоть и не каждый год, все же выпадают такие дни.

По засыпанной снегом улице быстро шагает молодой мастер Реджеп Дурдыев. Кепка его низко надвинута на лоб. Поравнявшись с уличным фонарем, он легко перескакивает через арык и продолжает свой путь.

Навстречу Реджепу идет девушка. В приглушенном снегопадом электрическом свете юноша видит ее лицо. Он не останавливается, но взгляд его улавливает в лице девушки что-то давно знакомое. Где он видел ее раньше? Может быть, ему следовало поздороваться с нею? — размышляет Реджеп, замедляя шаги. А девушка между тем идет но спеша, прижав под мышкой портфель. Она проходит мимо, совсем не обратив на него внимания.

«Ведь ты знаешь ее! Это твоя хорошая знакомая!» — твердил себе Реджеп, и многое вспомнилось ему за те несколько секунд, пока он стоял под фонарем. По тротуару шли люди, не замечая его; некоторые взглядывали мельком на задумчивое лицо юноши и проходили дальше. Вдруг он резким движением поправил на голове кепку и, круто повернув, почти побежал за девушкой.

— Дочь учителя! Дочь учителя! — закричал Реджеп, когда расстояние между ними сократилось шагов до пятнадцати.

Она не оглянулась: не слышала или не сочла нужным останавливаться на такой странный, неопределенный оклик. Она повернула за угол, на несколько минут исчезла из глаз Реджепа. Он остановился, но тут же побежал еще быстрее. На улице, куда свернула девушка, снова раздалось:

— Дочь учителя! Дочь учителя!..

1

Дурсун видела туркменский аул первый раз в жизни. Председатель колхоза Чарыяр, бывший ученик ее отца, пригласил ее к себе на все лето.

Живя в Ашхабаде, девочка нередко пыталась представить себе колхоз, где растут сладкие дыни и арбузы, где на полях зреет пшеница, где возделывается покрытый белыми облачками ваты хлопчатник. Все это ей давно хотелось увидеть собственными глазами.

В первые дни аул ей не понравился. Как-то пустынно выглядел он — редко проезжали машины, да и людей было очень мало. Взрослых днем почти не встретишь. Безлюдно, тихо на широкой улице между белыми двухкомнатными домиками с верандами, похожими один на другой. Колхозники на работе. Только дети с утра едут за травой или в полдень отправляются в поле к родителям, погоняя прутьями осликов и что-то крича. Небольшая кучка ребят играет, сгрудившись в тени под деревом. Бродят без присмотра козы, телята, поднимая пыль на дороге.

Во многих домах люди спят на ковре или толстой кошме. На полу пьют чай и обедают. Иные даже читают и письма пишут, подложив себе под грудь подушку и разложив на кошме бумагу.

«Домой хочу! Поедем в город! В город хочу! Домой!» — вдруг начинала горячо просить Дурсун, но ее легко успокаивали, и семья Атаевых по-прежнему продолжала жить в колхозе.

Вскоре девочка многое здесь полюбила. Ей понравилась колхозная детвора, ее новые подруги. И взрослые колхозники, как показалось Дурсун, были более радушны, чем городские жители, может быть потому, что тут все были знакомы друг другу.

Она подметила особую почтительность младших к старшим. Ребята но пройдут мимо взрослого, не поприветствовав его. Но только мальчики первыми здороваются со взрослыми, а девочки ждут приветствия и, когда их спросят: «Чья ты будешь? Как зовут?», скромно отвечают. И к Дурсун обратились с этими вопросами. Она постеснялась назвать свое имя и тихо сказала в ответ:

— Я дочь учителя.

Вечерами у них часто собирались люди. Атаев читал вслух газеты. Говорили о колхозных делах и о том, что тогда было самым главным, самым волнующим — о войне. И дети приходили, садились в сторонке и с широко раскрытыми глазами слушали новости с фронта. Из мальчиков Дурсун сразу заметила двоих. Один был большеголовый, худенький, всегда молчаливо слушавший рассказчика. Дурсун с уважением отнеслась к нему. Другой — румяный крепыш, озорной мальчишка. Он постоянно толкался, мешал слушать, часто хохотал, когда это было совсем неуместно. Он не понравился Дурсун. Особенно нехорошо было то, что он все время жевал что-нибудь. Вечно рот у него полон чурека, а если он не ест чурек, то лускает семечки. Первого мальчика звали Ораты, а озорника и обжору называли Кетчал — упрямец.

— За что его прозвали Кетчалом? — спросила Дурсун у девочек.

— Ой! Он такой упрямый! — наперебой объяснили ей. — Если скажешь: не делай того-то — он тотчас же сделает; если же попросишь сделать что-нибудь — и не дожидайся. Потому и прозвали его упрямцем. Самая младшая из новых подруг Дурсун, Гозельджик, ласковая девочка, с длинными русыми косами, рассказала все, что знала про Кетчала:

— Его отца зовут Дурды-Шайтаном, только не знаю почему. А мать Кетчала называет своего сына Реджеп-джан. Но он такой озорной — даже мальчишки его боятся! Это его все Ораты учит.

Дурсун удивилась, услышав, что тихий Ораты подбивает товарища на шалости. Однако все подружки подтвердили это. Тогда она решила не пускать Кетчала и Ораты к себе в дом.

В тот же день она сказала отцу:

— Если еще придет к нам Кетчал, я его прогоню. Он мешает слушать. Пусть не приходит!

— Что ты говоришь, дочка? Кто такой Кетчал? — спросил отец.

— Да тот упрямец, который всегда балуется и всегда жует чурек. Ты знаешь его, папа.

— Ай-ай, доченька! — встревожился учитель. — Нельзя этого делать. Мальчик, которого ты собираешься прогнать, сын Дурды-ага. Ты так и самого Дурды-ага можешь обидеть. Нехорошо! Мальчики частенько бывают озорниками. Ты бы, доченька, сама им хороший пример показала. Ты пионерка. В город вернешься, тебя в отряде спросят: чем помогала ребятам в ауле? Найди вожатого, поговори с ним.

Дурсун не хотела обидеть человека, который был другом ее отца. Она и сама уважала Дурды-ага, особенно за его храбрость.

Она слышала про него такой рассказ.

…Однажды, когда Дурды-ага был еще молодым, он поехал на осле в горы за дровами. Кроме хорошего ножа с белой рукояткой, у него никакого оружия не было. Поднявшись на высокий перевал, он увидел под деревом барса, который озирался по сторонам и обнюхивал воздух. Что было делать Дурды-ага? Если хищник его заметит, то пощады не жди… Дурды-ага слез с седла, снял шапку, вывернул ее наизнанку, надел на левую руку и крепко обмотал веревкой; в правую руку взял нож. Он знал, что старые охотники так воюют с барсами, даже с тиграми и нередко побеждают их. Главное — не робеть и обязательно выбрать такое место для схватки, чтобы самому оказаться выше зверя, иначе тот, бросившись сверху, может сразу растерзать.

Дурды-ага отогнал осла подальше и поспешно стал взбираться на ближайшую скалу. Но барс уже почуял опасность. Повернув голову, он резко прыгнул в сторону. Казалось, он хотел убежать. Но нет! Дурды-ага понял, что схватка неизбежна. Приготовившись к ней, он постарался определить, откуда барс прыгнет на него. «Вон от того большого камня», — решил он. Так и вышло. Едва лапы хищника отделились от земли, Дурды-ага шагнул назад, слегка пригнулся и вытянул вперед руки, будто сам намеревался броситься на зверя. Барс чуть не задел лапой плечо охотника.

Дурды-ага, стараясь как можно глубже вобрать голову в плечи, сунул руку почти до локтя в разинутую пасть барса. Хищник сжал челюсти, крепкие, как железо, но в ту же секунду под грудь ему вонзился нож. Дурды-ага распорол зверю живот чуть не до самого хвоста…

Эту историю Дурсун припомнила сейчас, разговаривая с отцом.

— Почему его зовут Шайтаном? — спросила она.

— Когда Дурды-ага был еще совсем маленьким, — объяснил ей отец, — он был такой же живой и непоседливый, как теперь его сын. Он как-то обманул весь аул. Хоть это вышло не совсем по его вине, все-таки его назвали тогда Дурды-Шайтаном. С тех пор прозвище осталось за ним.

— А как он обманул людей? Расскажи, папа! — не отставала от отца Дурсун.

История оказалась совсем простой. Мальчик Дурды увидел, что два крестьянина на краю аула стоят и смотрят в поле. Дурды взобрался на дувал и тоже стал смотреть, но ничего не увидел. Невдалеке женщины пекли чурек. Они спросили, что он разглядывает так усердно. Мальчику не хотелось признаваться, что он ничего не видит, и он закричал: «Ай-яй-яй! Вон он какой!» Женщины всполошились, подняли шум. Народ стал выбегать из кибиток, хватая на ходу, что под руку попало. Когда выяснилось, что никаких причин для переполоха не было, стали искать того, кто обманул людей, добрались до Дурды, и кто-то сказал про него: «Это не мальчишка, а шайтан». И пошло с той поры за ним это прозвище: «Дурды-Шайтан… Дурды-Шайтан».

«Может быть, Реджепа прозвали упрямцем так же, как его отца, совсем случайно? — подумала Дурсун. — Может быть, он не такой уж неисправимый, как говорят девочки».

2

Колхозное стадо возвращается домой. Впереди размашисто бегут верблюды, за ними на полкилометра растянулось стадо коров. Улицу затянуло пылью. Далеко разносятся рев и мычанье животных. Солнце клонится к горизонту — точно невидимый великан сматывает над песками и барханами золотые канаты лучей. Недалеко от аула уже касается гряды гор солнце.

В этот час без умолку шумят ребята: кто ловит теленка, кто загоняет домой корову, а кто несет воду в ведрах или снопы свежего клевера. Темнеет. Пыль постепенно оседает на виноградники, огороды и крыши. Колхозники с полей расходятся по домам. Женщины доят верблюдиц и коров или хлопочут во дворе, у круглых, похожих на опрокинутую пиалу, печей — тамдыров. Ярко вспыхивает сухой хворост. Гул постепенно смолкает.

Дурсун не раз видела еще в Ашхабаде, как колхозники едут верхом на верблюдах. В селе ребятишки часто взбираются на верблюдов и едут куда нужно. Дурсун и самой хотелось проехаться на верблюде, но она побаивалась: «А если свалишься? Это все равно, что с дома упасть!»

В этот вечер, когда сумерки спустились на землю и народ разошелся по домам, Дурсун, никому не сказавшись, пошла на скотный двор. Там с одной стороны стояли коровы и ослы, с другой, подогнув под себя ноги, лежал и задумчиво жевал жвачку привязанный к толстому колу старый верблюд. Другой поодаль подбирал с земли остатки травы.

Тихо подойдя к лежащему верблюду, Дурсун погладила его по горбу. Он даже не оглянулся, словно не заметил ее, и по-прежнему лениво продолжал жевать. Дурсун видела, как колхозные ребятишки садятся на верблюдов. Сделать это оказалось нетрудно. Она оперлась ногой об узловатое колено животного и легко вспрыгнула ему на спину. Хорошо, что сразу ухватилась пальцами за мохнатую шерсть на горбу! Не сделай она этого — не удержалась бы, так как обычно медлительный верблюд на этот раз вскочил так, словно под ним была пружина, фыркнул и заметался вокруг кола. Хорошо еще, что это продолжалось недолго! Поняв, что он привязан, верблюд успокоился и, опустив шею, принялся есть траву, подбирая стебельки длинными, отвисшими губами.

Оправившись от испуга, Дурсун подождала, не опустится ли верблюд снова на колени. Но верблюд и не думал этого делать. Девочка оказалась его пленницей. Как ей теперь слезать? Дурсун забеспокоилось. Позвать отца она стыдилась, кликнуть мать боялась: мать непременно поругает ее. По тропинке, что тянулась за скотным двором а направлении поля, кто-то шел, но Дурсун не позвала на помощь. Ей неловко было показаться перед колхозниками беспомощной и смешной. Когда кто-нибудь появлялся на тропинке, она нагибалась как можно ниже, прячась за высокий горб животного. В темноте послышался голос отца:

— Дурсун! Ау, Дурсун-джан!

Она не откликнулась, совсем притихла и не шевелилась. «А если папа будет искать меня и заглянет сюда? Вот нехорошо выйдет!» — подумала она и осторожно стала свешивать ноги на одну сторону. Тотчас же верблюд резко наклонился на тот же бок и затоптался вокруг кола. Дурсун испугалась: так можно свалиться, и верблюд задавит ее. Она подобрала ноги и опять крепко ухватилась за горб. Прошло немало времени, но верблюд, видимо, и не собирался ложиться. Может быть, мать уже ищет Дурсун по всему селу? Девочка начала всхлипывать.

— Ну, ложись же, ложись, негодный! — шептала она плачущим голосом. — Говорю тебе: ложись!

Ничто не помогло. Был момент, когда верблюд, тронувшись с места, поднял одну ногу, и, казалось, стал ее сгибать. «Вот так, вот так!» — обрадовалась Дурсун. Но радость была преждевременной: верблюд поднял ногу, чтобы согнать овода, потом снова стал шарить отвисшей губой по земле, подбирая траву.

Ему было все равно, плачет или смеется сидящая между его горбами девочка. А она уже потеряла надежду вырваться из этого плена. Руки устали цепляться за противный горб. Дурсун попеременно держалась то правой, то левой рукой, чтобы одна рука отдыхала. И опять она начала горько плакать и проклинать верблюда.

— Ну хоть бы ты спать захотел! — причитала она.

Но животное спать не собиралось.

С востока поднималась молодая луна. Она осветила крыши домов, темные купы ближнего фруктового сада и Копет-Даг. Горы под лунным светом казались громадными и страшными. Дурсун загляделась на них и на минуту забыла, где она находится. Звук шагов вывел ее из оцепенения. Она увидела на тропинке мальчика. Он не спеша шел вдоль огорода.

— Мальчик! Ау, мальчик! Подойди сюда! — негромко позвала Дурсун.

Мальчик остановился и в недоумении глядел вокруг ища того, кто звал его. Дурсун замахала рукой:

— Иди сюда!

Мальчик вразвалку пошел на голос и, подняв глаза, увидел на фоне неба темный силуэт девочки, крепко прижавшейся к верблюжьему горбу. Видимо, это не удивило его. Приблизившись, он потоптался на месте, вытер нос рукавом, достал из-за пазухи чурек, откусил и стал жевать, снизу поглядывая на Дурсун. Вдруг он узнал ее, открыл рот, полный чурека, засмеялся так, что крошки полетели изо рта, и проговорил:

— Э-э… Дочь учителя! Что ты там делаешь?

И она узнала его: это был Кетчал. Он, наверное, шел к ним послушать разговоры о колхозных делах и о войне. Дурсун вспомнила, что говорили про него девочки: «Попроси что-нибудь сделать — ни за что не сделает. Скажи: не делай того-то — нарочно сделает». Как же попросить его помочь ей в беде, чтобы никто не смеялся над ней после?..

— Тише, Реджеп, не кричи так громко, а то мама услышит и испугается. Я не могу слезть с верблюда. Уложи его, пожалуйста. Если уложишь, я тебе отдам свой карандаш: у него один конец синий, другой — красный.

— Не обманешь? — живо спросил Кетчал и потребовал, чтобы она подтвердила обещание.

— Не обману! — ответила она, не зная, как говорятся клятвы.

— Скажи: «Порази меня чурек!»

— Как может чурек поразить человека?

— Скажи тогда: «Порази меня матушка-соль!» — предложил Кетчал.

— Честное пионерское слово, я отдам тебе тот карандаш, если ты поможешь мне слезть с верблюда, — сказала сверху Дурсун.

— Якши! — удовлетворился Кетчал и потянул верблюда за веревку, приговаривая: Хых, хых! Ну, ложись! Хых!

Он дергал поводок и приговаривал, как это делают взрослые, до тех пор, пока огромный верблюд не начал сгибать ноги. Одним коленом верблюд уже коснулся земли, когда Кетчал еще раз потребовал от Дурсун:

— А ну повтори, повтори: честное пионерское слово!

Верблюд тяжело опустился на землю. Кетчал шагнул было к Дурсун, но когда поднял глаза, девочки на верблюде уже не оказалось.

От неожиданности Кетчал развел руками, попятился назад, наткнулся на кол и упал. Быстро вскочив на ноги и оглянувшись, он выбежал на улицу.

Дурсун легко спрыгнула с верблюда, когда он лег, и побежала домой. На веранде сидели колхозники. На ковре посредине стояло большое решето с виноградом, откуда каждый брал тяжелые кисти. Но многие, держа их в руках, забывали о сочных ягодах, слушая тихую речь учителя.

Девочка прошла в комнату и села на постель, прислушиваясь к голосу отца. Отец читал сводку Советского Информбюро, а когда он кончил, колхозники заговорили о том, какую помощь еще может оказать фронту их колхоз.

Дурсун через окно смотрела на веранду, освещенную керосиновой лампой. Лампа стояла между отцом и горкой винограда в решете. Отец сидел спиной к окну, напротив него полулежал отец Кетчала — Дурды-ага. Увидев его, Дурсун вспомнила, за что его прозвали Дурды-Шайтаном, и тихо засмеялась.

На веранде взрослые продолжали разговор о войне. Старик-поливальщик из-за пазухи достал свернутое треугольником письмо. Это письмо он получил вчера от сына.

— Зенитчик Сапар-то мой — второй самолет сшиб! — говорил он, обращаясь главным образом к учителю Атаеву. — Первый сбил зимой, под Новый год, а второй теперь сшиб. Сапару только попадись на мушку — не промахнется.

Кто-то попросил прочесть письмо зенитчика вслух, но старик от слова до слова повторил письмо на память.

Дурсун слушала разговор взрослых. Когда на веранде стало тихо, она вспомнила только что пережитое ею волнение, противного верблюда и своего избавителя Кетчала. По правде сказать, он не такой уж плохой мальчишка, как о нем говорили девочки: он выручил ее из беды и даже не посмеялся над нею. «Нет, Реджеп неплохой мальчик, и ему так же, как его отцу, наверно, случайно дали кличку упрямец. Нехорошо только, что он все время жует чурек. Лучше бы он бросил эту дурную привычку», — думала Дурсун.

Перейдя от окна к столу, она стала перебирать книги и тетрадки. Когда она подняла стопку тетрадей, на стол выпал аккуратно заточенный с обоих концов карандаш. Этот карандаш она обещала Кетчалу.

3

Девочки часто приходили к Дурсун. Они вместе читали какую-нибудь книгу. Дурсун непривычно было видеть, что некоторые из них плохо моют руки. Вон у милой девочки Гозельджик пальцы черны от грязи.

Неловко говорить подругам об этом напрямик. Дурсун все-таки нашла выход: она показывала девочкам карточки городских подруг.

— Вот эта девочка, — говорила она, — и учится хорошо, и аккуратная: волосы и руки у нее всегда чистые. Мы с ней в одном звене. А это моя соседка в Ашхабаде, такая опрятная, смотрите! У нас в школе так: если руки грязные, учительница не пускает на урок.

Девочки переглянулись, посмотрели на свои руки. Гозельджик густо покраснела. Разговор кончился тем, что девочки налили кувшин воды, Дурсун взяла мыло, полотенце, и все гурьбой пошли во двор, чтобы число-начисто вымыть руки и лицо.

Когда они умывались, то увидели, как на другом конце улицы с шумом и криками маршируют пятеро ребят. Громче всех кричал тот, кто командовал. Это был Кетчал. Он вышагивал сбоку, а первым в шеренге шел Ораты.

— Наверное, опять яблоки воровать пошли, — предположила Гозельджик.

— А разве они не пионеры? — спросила Дурсун.

— Какие они пионеры! — сказала Гозельджик. — Им бы только озорничать да по садам лазить. И все это затевает Ораты.

— Если мы пойдем в читальню, ребята не будут нам мешать? — спросила Дурсун.

Девочки отвечали, что в колхозной читальне Кетчалу и его друзьям озорничать не дают.

Когда они подходили к читальне, за углом послышался громкий смех, и тотчас на дорогу выбежали ребята — та же пятерка, что маршировала по улице. Но сейчас один из них плакал, а остальные хохотали над ним, подталкивая плачущего. Плакал сам командир — Кетчал. Девочки увидели, что у него рот чем-то забит, и он не может ни вытащить изо рта то, что там было, ни проглотить.

— Эй, трус, а еще командир! Ну что, получил, наелся? Ай, обжора! — кричали мальчишки.

Кетчал не мог выговорить ни слова, он только мычал; крупные, как бусинки, слезы падали из глаз на румяные щеки и скатывались. Когда Дурсун с подругами подошла к ним, ребята немного утихли. Кетчал сквозь слезы посмотрел на девочек. Щеки его, казалось, готовы были лопнуть. Ораты, стоявший рядом, только ухмылялся и ничего не делал, чтобы помочь товарищу. Дурсун сказала, обращаясь к Ораты:

— Помоги ему вынуть изо рта то, что там есть.

— Он сам виноват. Пусть не запихивает в рот по целой лепешке! — сказал Ораты.

— Помоги ему! — прикрикнула Дурсун. — Еще товарищем считаешься! Как тебе не стыдно! Так он может челюсть вывихнуть.