Помоги проекту - поделись книгой:
– Только не поступайте на исторические факультеты университетов. Голову Вашу забьют ненужным, вредным.
– А если Вы захотите стать журналистом-международником, то помните: о политике Запада писать у нас просто. Достаточно двух слов: «пресловутый» и «небезызвестный».
– Да и кто знает, примут ли Вас в университет. Меня не приняли из-за того, что мой отец дворянин. А Вас могут не принять потому, что Ваш отец – еврей. Ведь всегда стараются искать врагов. Тогда – дворяне. А теперь – опять евреи. Ведь уже слышали о Соломоне Михоэлсе. Он же, такой видный театральный режиссер, собирал в Америке деньги во время войны на помощь нашей стране. А теперь его убили, говорят, по прямому приказу Сталина. Пустили слух, будто его задавил какой-то грузовик. А на самом деле убили «органы». Им за это ордена дали. Не идет ли уже новая антисемитская кампания? Так что еще и еще раз подумайте, нужно ли пытаться идти в университет.
Я привык верить Георгию Леонидовичу. Но мама очень настаивала, чтобы я поступил в университет. Она сама в свое время этого не смогла. Голод в Поволжье, ее отец умер. Она осталась старшей среди шести братьев и сестер. Не до университета было. Вот потом свою мечту об университете она и перенесла на мою жизнь. И я не мог не слушать маму, которую так любил.
А у меня самого? Я увлекся уже тогда стихами и людьми Серебряного века (самих этих слов мы еще не знали: они родились в Российском Зарубежье). О самом Серебряном веке я в университете ничего не надеялся узнать: он был под полным запретом. Но, как я думал, понять Россию того времени, ту Россию, которая его породила, университетская профессура может мне помочь.
И – после долгих колебаний – я все-таки решил сменить свою зарплату переплетчика на скромную студенческую стипендию.
В студенчестве
Осенью 1948-го я поступил в Ленинградский университет на исторический факультет. И буквально в первый же день убедился, как прав был Георгий Леонидович, когда предупреждал меня о все усиливающейся политизации и идеологизации.
Придя на истфак, я увидел объявление: состоится заседание Ученого совета с докладом декана В.В. Мавродина «Задачи исторической науки в свете итогов сессии ВАСХНИЛ». Лысенковский разгром генетики на сессии Сельскохозяйственной академии прошел только что, в августе 48-го, когда мы сдавали экзамены, и вот – уже в начале сентября – историкам велели следовать примеру лысенковцев.
Люди старшего поколения, с кем я общался, говорили об этом с ужасом. Переживали за генетиков и боялись за свое будущее.
Уверен, что Владимиру Васильевичу Мавродину делать доклад было совсем не по душе. В этом я скоро убедился. Мы слушали его лекции о древней и средневековой Руси. Они были очень бравурными. На лекциях повторял: «Под звон мечей и пенье стрел Россия выходила на мировую арену». Как-то, встретив его коридоре, я спросил:
– Зачем Вы так?
Осмелился я на такую дерзость потому, что он очень хорошо ко мне относился. Помнил, как я, еще школьником, ходил на его лекции во Дворце пионеров.
Он засмеялся:
– Дорогой друг, история может быть в двух видах: как наука и как патриотический жанр. Вот и делайте вывод.
Сказал он как бы в шутку. Но за такую шутку можно было тогда ой как поплатиться!
Поражал он меня много раз и потом. Откровенностью – преподаватели обычно всячески старались ее избегать. Поведение большинства – по Чуковскому:
Темы, рекомендуемые нам, студентам, были зачастую очень политизированы. Особенно на кафедре истории международных отношений, где я учился.
Мавродин вызывал у меня доверие, и я решил обратиться к нему со своим главным вопросом: чем можно заниматься, какой темой? Конечно понимал, что Гумилёвым нельзя. Поэтому спросил осторожно: можно ли чем-то близким к Серебряному веку по времени и по тематике? Он ответил сразу:
– Вы что, с ума сошли?
Как быть – в этих условиях? Чем заняться?
А Африка? – Тут хоть какой-то путь к Серебряному веку – через путешествия и стихи Гумилёва. Его «Шатер». Да и романтика приключений в экзотических краях с их экзотической природой – по Киплингу, Райдеру Хаггарду, Буссенару, по роману Жюля Верна «Приключения трех русских и трех англичан в Южной Африке»… Tо, что давали мне в детстве взрослые из литературы их детства, чтобы отвлечь меня от пропаганды.
Что ж, Африка – неизведанная, почти незнакомая, – разве неинтересно? Конечно, в советской геополитике ее не было. Не до нее было. Сталин хотел «осваивать» Восточную и Центральную Европу. Устанавливать там свои режимы. Разве тут до Африки? Как пели тогда:
Не знаю, как о Турции, а об Африке – уж точно.
А какие знания давали в школе? Вот учебник «Новая история» для девятого класса. По нему училась вся страна. Издание 1949 года, «исправленное и дополненное». О «Черной Африке» – неполные две страницы. Как там показана Африка? Сказано, что бельгийцы, захватив Конго, требовали от африканцев собирать и сдавать каучук и строго наказывали за невыполнение. «Если деревня не доставляла требуемого количества каучука, туда посылался карательный отряд. Иногда войска набирались из негров, принадлежавших к племенам, у которых еще существовало людоедство. Им позволяли поедать неплательщиков каучукового налога».
И завершение абзаца: «В момент захвата Конго там насчитывалось около 20 млн жителей, к началу XX века осталось всего 8–9 млн человек»[52].
Идея очевидна – показать, какие ужасные колонизаторы: позволяли людоедам поедать людей. Но школьнику-то приходило в голову совсем другое: африканцы поедают друг друга миллионами.
Этот учебник издавался каждый год, много лет. В 1962-м – с тем же текстом. А писал это В.М. Хвостов, академик и в дальнейшем директор Института истории.
Прежде всего я подумал о Южной Африке. Что-то ведь о ней знал… Англо-бурская война, Трансвааль. Жестокая расовая дискриминация черных белыми.
Думал я об этом в 1948-м, когда мне, первокурснику, надо было выбрать тему для курсовой работы.
Посмотрел, что́ об Африке пишут в свежих газетах и журналах. Ничего не нашел. Тогда посмотрел публикации о Востоке, об Азии. Совсем недавно Индия, Пакистан, Индонезия, Бирма провозгласили себя независимыми государствами. В советской печати это не вызвало восторга. Почему? Дело в том, что к власти в этих странах пришли отнюдь не коммунистические силы. И советская реакция (сейчас это уже забылось): колонизаторы старались привести к власти своих ставленников. Так что приветствия вызвало только создание коммунистического Китая.
Вообще же интерес к Востоку был невелик. Военные действия в Азии во время Второй мировой войны внимание советской печати привлекали тоже намного меньше, чем война в Европе.
На заре Двадцатого века в Западной Европе говорили о «желтой опасности». Отголосок этого – у Ахматовой:
Мне не казалось, что в 1948-м у нас смотрели на Восток, как на грозный вражеский стан. Но вот непознанным пространством, думаю, он оставался. Да, древними рукописями о культуре Востока наши востоковеды занимались. Но тем, что ближе к современности – мало.
Потом, как всегда, посоветовался с Григорьевым. Первое, что он сказал:
– Если Вы возьмете тему по России или Западу, все время Вам придется исходить из цитат «классиков марксизма-ленинизма». Ваша дорога будет как у лыжника слалом, только у Вас – между цитатами. А об Африке «классики марксизма» почти ничего не успели сказать. Так что дорога перед вами будет свободна.
– Ну, – сказал он, – ведь в любой теме важно, чтобы она перекликалась с чем-то близким, общечеловеческим, знакомым по жизни. Чтобы она была тебе хоть как-то знакома по родной стране, по ее прошлому, настоящему. А разве в Африке этого нет? Расовая и национальная дискриминация. Вы же столкнулись с ней, когда поступали в университет. Предлагали ведь сменить фамилию, когда получали паспорт?
И продолжал:
– Мне когда-то не дали поступить в университет из-за моего дворянского происхождения, а Вам теперь мешали из-за фамилии Вашего отца.
– Ну а если еще посмотреть вокруг? С началом войны ликвидировали Республику немцев Поволжья, и самих немцев выселили в Среднюю Азию. Это же обрусевшие немцы. Из поколения в поколение жили в России, много сделали для России, а на них повесили клеймо возможных пособников Гитлера. А выселение пяти народов Кавказа и крымских татар? В Москве власть объясняла это по-своему. Но крымские татары, балкарцы, чеченцы и все эти высланные могли видеть тут расовую дискриминацию. А корейцев ведь выселяли в Среднюю Азию еще до войны. Вот Вам и национальные проблемы, и расовые. Так что, когда будете разбирать тамошние отношения между бурами, англичанами, зулусами, подумайте и о тутошнем.
Не могу сказать, чтобы я сразу же согласился с такими сопоставлениями. Я был воспитан в духе, что наша страна особенная, особенная и еще раз особенная. Не учили меня в школе сравнивать ее с другими. А тут – такие сравнения!
Хотя сопоставления Григорьева меня и не вполне убедили, южноафриканские проблемы стали казаться не такими уж абсолютно далекими, как это выглядело в газетных статьях.
Задумался… С кем посоветоваться на истфаке?
Подошел к профессору Николаю Павловичу Полетике, который заведовал кафедрой истории международных отношений, где я учился. Мой выбор он одобрил. Но предупредил, что Африкой никогда не занимался.
В Ленинградском университете на восточном факультете работал крупнейший в нашей стране африканист – Дмитрий Алексеевич Ольдерогге. Он тоже одобрил мой выбор. Но предупредил: занимается Тропической Африкой, а не Южной. И что он – больше лингвист и этнограф, чем историк.
Я стал продолжать поиски. Понял, что если и есть в СССР историки, близкие к выбранной мною тематике, то все они, к счастью, как раз в Ленинграде. Три человека. Один из них еще весной 1941 года защитил диссертацию о попытке Англии захватить Трансвааль в 1895 году. Второй готовился к защите своей диссертации о восстании африканцев в германских колониях в начале XX века. Третий кончает диссертацию «Россия и Англо-бурская война». Все трое достойные люди, знают свое дело. Все трое прошли Отечественную войну, и она, конечно, задержала их исследования.
Чтобы идти к ним и просить консультаций, мне надо было сперва толком познакомиться с тем, чем я решил заняться, и уже не по романам, а по научной литературе. Начал искать в библиотеках книги, документы, свидетельства, готовить вопросы к встречам с этими тремя историками.
Но много ли книг по истории Африки получали тогда советские библиотеки? Почти ничего.
А архивы? Почти все закрыты наглухо.
И вдруг повезло. Узнал, что в Публичной библиотеке есть фонд изданий английских документов: «белые» и «синие» книги. Бесценные материалы!
Мне сказали, что после революции 1905 года, манифеста Николая II и создания Думы британские парламентарии решили помочь думцам, поделиться с ними своим опытом парламентаризма. Послали в Думу свои опубликованные материалы. Не только «синие» и «белые» книги, но и другие парламентские издания: стенограммы, протоколы парламентских обсуждений. Всё это почти полвека пролежало в Публичной библиотеке. Разобрали, рассортировали только в конце 1940-х. Так что я стал одним из первых читателей. А там об Африке – тьма-тьмущая.
Это меня так обрадовало, что я стал продолжать поиски. Не только в библиотеках. Попытался даже найти очевидцев – тех, кто участвовал в Англо-бурской войне. Вдруг кто-то еще жив. Узнал адрес сестры милосердия, которая работала в русском госпитале в Трансваале в 1900-м. Нашел дом, квартиру. На Васильевском острове. Но, увы, ее уже не было.
Лишь через много лет, уже в семидесятых, на том же Васильевском нашел сына Евгения Яковлевича Максимова, участника Англо-бурской войны. Буры избрали его в 1900-м одним из своих генералов. У сына, профессора Александра Евгеньевича, сохранился архив отца. Документы. Письма.
Находки грели душу. Казалось, чувствуешь вкус, цвет, запах дальних времен – и африканских, и наших, российских.
Так что мог идти консультироваться не с пустыми руками.
Постепенно мне все больше хотелось понять, как создается образ той или иной страны: из подлинных знаний, из предрассудков, мифологизации. Это привело к тому, что я стал искать, как же возник образ Южной Африки (в дальнейшем я написал книгу «Облик далекой страны»).
Мне очень помог, правда, уже не в студенческие, а в аспирантские годы, мой учитель и друг Николай Александрович Ерофеев. Он готовил книгу об образе Англии в России.
Говорил мне:
– Думая об образах других стран, надо начинать с того, как возникает образ нашей России. И как в России судят о других странах.
Напоминал мне о русофобии на Западе. И о том, какие суждения появлялись у нас. Например, антизападное мнение Николая I: «Посмотришь, порассудишь и убедишься, что если там что и лучше, то у нас оно выкупается другим словом, что такое
А русские журналы? В 1847 году в «Современнике»: «Едва ли есть другой народ, в котором национальный эгоизм доходил бы до таких крайностей, как у англичан»[56].
Даже Белинский подпал под господствующее мнение об эгоизме англичан. Утверждал: «…политическое своекорыстие и эгоизм являются национальным пороком этого народа»[57].
А мнение Николая II о японцах? Они – «макаки».
Что ж, такие высказывания надо знать. Они помогают понять подобные мнения, рожденные во многих других странах.
Но обязательно помнить и слова Герцена: «…вместе с ненавистью и пренебрежением к Западу – ненависть и пренебрежение к свободе мысли, к праву, ко всем гарантиям, ко всей цивилизации»[58].
И такое близкое мне мнение Ерофеева: «Положительный образ человека и народа способствует установлению контактов с ним, отрицательный оказывается препятствием для таких контактов, для взаимопонимания и сближения»[59].
Все это я старался не забывать, когда готовил книгу «Образ далекой страны». Но это было уже позднее.
А тогда – какова студенческая жизнь в последние годы сталинизма?
Один день 1949 года
В мои студенческие годы общая ситуация вокруг поражала меня все больше. Даже судьба Мавродина.
Февраль 49-го. Буквально после первой же его лекции подхожу к нему:
– Не разрешите мне сдать экзамен досрочно?
Получалось (до меня не сразу дошло), что не хочу я слушать его лекции. Но он ответил спокойно:
– Пожалуйста.
Согласие я получил. Надо было готовиться. А лень брала свое – откладывал со дня на день.
Вскоре он остановил меня в коридоре:
– Если хотите сдавать экзамен м н е, приходите завтра.
Я не очень понял. Но всю ночь готовился и назавтра пришел. Отвечал сбивчиво. Вместо восстания Болотникова рассказал о Булавине. Но он смотрел отсутствующим взглядом и молча поставил «отлично».
И буквально в тот же день я – совершенно случайно – узнал, что его вызывали в Москву, к Шкирятову, в Комиссию партийного контроля. И предъявили такие обвинения, после которых он вряд ли мог остаться деканом. А то и партбилет потерять.
Я был потрясен: в этой ситуации он вспомнил о каком-то первокурснике с его нелепой просьбой!
Эту новость на курсе я узнал первым. На следующий день пошел на его лекцию, хотя и сдал экзамен. И уговорил сокурсников аплодировать.
Через несколько дней его сняли с должности декана, уволили из университета и исключили из партии.
Это было прямое напоминание и нам, студентам, что разворачивается сталинская кампания борьбы с «космополитизмом» и «низкопоклонством перед Западом».
Деканом истфака назначили Николая Арсентьевича Корнатовского, который до того заведовал кафедрой марксизма. Он сразу же решил обратиться к студентам со своей тронной речью. Собрание, которое он провел весной 1949-го, запомнилось мне на всю жизнь.
В лектории, самой большой аудитории истфака, собрался весь факультет. Корнатовский объяснил нам, каким должен быть студент-историк. И что мы под эти требования пока что не очень подходим.
– Вы ведь историки, будете учителями, духовными наставниками нашего народа, борцами идеологического фронта. А можем ли мы вам это доверить? Знаете ли Вы жизнь наших рабочих, колхозников? Работали на заводах, в колхозах?
И добавил даже:
– Бывали ли на подводных лодках?
Многие из нас, конечно, бывали в колхозах – в годы эвакуации. Кто-то поработал и на заводах. А из демобилизованных фронтовиков – их на истфаке было немало – кто-то, наверно, ходил и на подводных лодках.
Но декан говорил с вызовом.
– Ну и последнее. Недавно были выборы в Верховный Совет. Советский народ снова продемонстрировал верность блоку партии с беспартийными. Но нашлись и такие, кто голосовал «против». Вы думаете, тут, среди вас, таких нет?
И кончил:
– Мы вас пока что мало знаем. Но узнаем.
Потом прочитал посланные ему записки с вопросами. Первая звучала так: «Будет ли считаться космополитизмом недостаток внимания к национальным традициям чужого (не русского) народа»?
Поделиться книгой: