Закрытые. Жизнь гомосексуалов в Советском Союзе [litres]

Офицер прочистил горло – тема явно вызывала у него дискомфорт.

– Я не хочу ничего об этом слышать. Вашего друга не могли сюда доставить из-за этого. В СССР это не является правонарушением. Должно быть, он совершил какие-то другие преступления, о которых вы не знаете. Вы хорошо знакомы?

Гарри покачал головой и спросил, может ли он свободно, на законных основаниях встречаться с другими мужчинами и иметь с ними романтические отношения.

– Вы можете делать всё, что захотите. Мы ничего против этого не имеем, уверяю вас.

В тот же день Гарри вернулся в редакцию, растерянный и всё еще расстроенный. Его начальник, Бородин, знал о гомосексуальном образе жизни своего подчиненного, хотя они никогда это толком не обсуждали. Однако в тот день Гарри решил рассказать о случившемся, не упоминая, что сам ходил в ОГПУ. Бородин внимательно выслушал его и сказал: «Гарри, вы знаете, я не одобряю противоестественные сексуальные отношения. Но я считаю вас хорошим коммунистом, и то, что вы… гомосексуалист… нисколько не умаляет вашей ценности как революционера. Я доверяю вам, и вы можете вести такой образ жизни, какой захотите. В конце концов, я вас повысил. Я доверяю вам. И, конечно, не считаю преступником».

Когда Гарри упомянул о разговоре с сестрой Ивана и ее словах о том, что брата задержали, Бородин сказал: «Не думаю, что это как-то связано с его наклонностями. Наверное, он совершил какие-то другие серьезные преступления. В наше время шпионы и предатели есть везде».

Шли недели, но Гарри по-прежнему ничего не слышал об Иване. Не удовлетворившись ответами ОГПУ и Бородина, он решил проверить, действительно ли что-то изменилось в советском законодательстве, и отправился в Государственную библиотеку имени Ленина, где обратился к Большой советской энциклопедии – самому крупному и авторитетному письменному источнику в Советском Союзе.

Энциклопедию писали и редактировали выдающиеся советские академики и ученые, а ее содержание определялось на самом высоком государственном и партийном уровне. Статьи располагались в алфавитном порядке, поэтому Гарри не составило труда найти нужный пункт – «Гомосексуализм». Статья занимала несколько страниц, и ее автор, выдающийся советский психиатр Марк Серейский, утверждал, что гомосексуальность является неизлечимым медицинским заболеванием. Он также комментировал правовое регулирование гомосексуальности. Серейский критиковал дореволюционный закон о мужеложстве, называя его «абсурдным»:

Помимо того что это законодательство, направленное против биологического отклонения, является абсурдом само по себе и не дает реальных плодов, оно действует крайне вредно на психику гомосексуалистов. До сих пор в передовых капиталистических странах далеко еще не закончена борьба в пользу отмены этих лицемерных установлений.

По сути, автор гордился тем, что в СССР, в отличие от западных стран, гомосексуальное поведение не было наказуемым преступлением. По словам Серейского, советское законодательство не просто было безразлично к гомосексуалам и позволяло им встречаться с такими же мужчинами, как они сами, – само советское общество помогало им стать полноценными членами коллектива:

Уже отсюда становится ясным, что советская оценка особенностей и отличий гомосексуалистов далеко не совпадает с тем, что мы наблюдаем на Западе. Понимая неправильность развития гомосексуалиста, общество не возлагает и не может возлагать вину за нее на носителя этих особенностей. Этим самым нарушается в значительной мере та стена, которая естественно воздвигается между гомосексуалистом и обществом и заставляет первого глубоко уйти в себя.

Наше общество… создает все необходимые условия к тому, чтобы жизненные столкновения гомосексуалистов были возможно безболезненнее и чтобы отчужденность, свойственная им, рассосалась в новом коллективе[22].

Том энциклопедии, в котором содержалась статья о гомосексуализме, был опубликован в 1930 году – следовательно, взгляды, отраженные в статье, не успели устареть. Это также означало, что Ивана, вероятно, задержали не по обвинению в мужеложстве, а за что-то еще. Возможно, он и правда занимался какой-то контрреволюционной деятельностью и не рассказывал об этом Гарри.

Прошло несколько месяцев, и Гарри уже начал забывать об исчезновении Ивана, но однажды в мае 1934 года Бородин подошел к его столу. Главред аккуратно разложил перед Гарри несколько страниц какого-то официального документа и жестом предложил взглянуть. Гарри надел очки, и первые две строчки бросились ему в глаза: «154-а. Половое сношение мужчины с мужчиной (мужеложство) – лишение свободы на срок от трех до пяти лет». Гарри был потрясен и озадачен.

Выяснилось, что перед ним – копия новейшего сталинского указа о мужеложстве. Гарри бегло прочитал его и отодвинул в сторону, не веря своим глазам.

– Это не может быть правдой. Примерно месяц назад я читал статью в Большой советской энциклопедии: там говорилось, что Советский Союз не считает это преступлением, и что советское общество хочет помочь таким, как я, жить более счастливой жизнью. Каким образом этот закон сделает меня счастливее?

– Автор статьи, должно быть, сам гомосексуалист. – Бородин пожал плечами. – Наверное, когда он ее писал, мало кто знал о подобных извращениях. Вот на что теперь надо ориентироваться, – он указал на копию указа о мужеложстве и ушел.

Гарри был одновременно напуган и разгневан. Не в таком Советском Союзе он хотел жить и работать. Вместо того чтобы придерживаться прогрессивного подхода к сексуальным отношениям, СССР теперь пошел по стопам капиталистических стран, где такие, как Гарри, считаются преступниками. Тот факт, что Большая советская энциклопедия, истина в последней инстанции, где статьи проходили проверку и цензуру на самом высоком уровне, открыто заявляла, что гомосексуалам в СССР рады, озадачил Уайта еще больше. Вся эта путаница заставила Гарри отправиться к московскому психиатру, к которому он уже неоднократно обращался.

После революции и последующей отмены царских законов о мужеложстве молодое поколение советских психиатров увлеклось исследованием истоков гомосексуальности. В 1920‐х годах многие из них знали о призывах к толерантному отношению к гомосексуалам в некоторых европейских странах и стремились отстаивать такие же ценности у себя на родине. Советские психиатры не видели никакой проблемы в гомосексуальности своих пациентов, если те честно жили и усердно трудились. Они считали, что лучше помочь им принять свою сексуальную ориентацию, а не пытаться ее лечить[23]. Таким образом, статья Марка Серейского, которую Гарри прочитал в Большой советской энциклопедии, точно отражала современные на тот момент медицинские представления.

– Вы знали, что гомосексуалисты теперь объявлены преступниками?

Доктору Бергу, который повидал немало гомосексуальных пациентов, вопрос показался абсурдным.

– Что за чушь! Это невозможно. У нас в стране нет такого закона. Такие законы существовали в царской России, но не в СССР. – Берг произнес это без тени сомнения.

Гарри достал из портфеля бумагу и протянул ее доктору. На несколько мгновений в комнате повисла тишина. Доктору Бергу было нечего сказать: в документе за подписью Сталина прямо говорилось, что мужеложство отныне считается преступлением.

– Разве вы раньше не говорили мне, что гомосексуализм – это болезнь? – спросил Гарри. – Разве это не болезнь? Разве в СССР не относятся к этому терпимо? Вы говорили мне, что я могу с этим жить.

Доктор откашлялся и заерзал в кресле.

– Только между нами, молодой человек: я действительно считаю, что это болезнь, и искренне не вижу смысла преследовать таких людей. Есть совершенно неизлечимые случаи, таким людям нельзя помочь – они такие, какие есть. Вы такой, какой вы есть, и вы можете устраивать свою жизнь так, как хотите. Честно говоря, я до сих пор не могу поверить, что этот закон действительно принят… – Тут доктор перешел на шепот. В сталинском СССР, как известно, и у стен были уши.

– И я не могу, – наивно согласился Гарри. – Я собираюсь написать товарищу Сталину и рассказать ему об этом. Должно быть, произошла ошибка, его не проинформировали должным образом. Может быть, я смогу передать ему ваши слова, и они поменяют свое решение; вы авторитетный врач и могли бы меня поддержать.

Доктор снова заерзал в кресле, его спокойствие сменилось озабоченностью и даже страхом.

– Гарри, – тихо сказал он, – я бы попросил вас не ссылаться на меня по этому поводу и не упоминать мое имя, если вы решите заняться этим вопросом… Надеюсь, вы понимаете.

И Гарри наконец-то понял. Ситуация действительно была неопределенной, и Гарри не хотелось, чтобы доктор пострадал из-за его попыток выяснить правду. Набравшись смелости, Гарри решил во второй раз обратиться за разъяснениями в ОГПУ. Но на этот раз, вместо того чтобы отправиться туда лично, он позвонил.

– Мы будем жестоко наказывать каждого, кто виновен в мужеложстве. Это всё, что я могу вам сказать, – голос на другом конце провода звучал раздраженно и сердито.

Через неделю Гарри явился в офис Бородина.

– У меня для вас письмо. Вы ведь редактор. Может быть, вы сможете задать этот вопрос товарищу Сталину и попросить его разъяснений.

– Какой вопрос?

Бородин не каждый день получал просьбы связаться лично со Сталиным, но в глубине души понимал, о чем идет речь.

– О законе о мужеложстве. Должно быть, произошла ошибка, – продолжал Гарри. – Я читал энциклопедию, советовался с врачами, и они мне сказали, что такой закон бесполезен. Так что, может быть, вы могли бы обратиться к товарищу Сталину, а он мог бы как-то прокомментировать происходящее. Я уже обращался в ОГПУ. Сначала они мне сказали, что не имеют ничего против меня как гомосексуалиста. Но теперь говорят, что собираются наказывать тех, кто виновен в этом преступлении.

– Гарри, послушайте, мне ничего такого здесь не нужно. Не пишите товарищу Сталину, нам не нужны проблемы. Я не для того вас продвигал, чтобы вы своими необдуманными действиями поставили и свою, и мою работу под угрозу. Заберите письмо, я не собираюсь его читать. Порвите его, чтобы никто не видел, и возвращайтесь к своим обязанностям. И впредь живите по советским законам.

Но Гарри не собирался сдаваться и все равно отправил Сталину письмо. Это было не личное обращение с просьбой разъяснить причины ареста Ивана, а эмоциональное приглашение к дискуссии о роли гомосексуальности в советском обществе. Письмо заняло несколько страниц и содержало около 4500 слов. Несмотря на уважительный и осторожный тон, оно выражало решительное несогласие с решением Сталина криминализировать мужеложство в СССР. Здесь Гарри ступил на опасную почву: Сталин не отличался терпимостью к тем, кто подвергал его политику сомнению или проявлял нелояльность. К 1934 году многие партийные функционеры, которые выразили хотя бы малейшее несогласие со Сталиным, были расстреляны или отправлены в ГУЛАГ.

Сталину действительно писали многие советские граждане. Благодаря этим письмам вождь мог судить о настроениях в народе. Писем было так много, что сталинским чиновникам пришлось учредить специальный отдел для их обработки. Отдел состоял из пятнадцати сотрудников, в чьи обязанности входило чтение писем, а также дополнительных служащих, которые помогали регистрировать, каталогизировать, рассылать и архивировать письма. Письма, не представлявшие интереса, направлялись в архив; остальные – в правительственные органы или соратникам Сталина, а некоторые после тщательного отбора попадали на стол вождю[24].

Гарри начал письмо с броского заголовка: «Может ли гомосексуалист быть членом Коммунистической партии?» Так он сразу привлек внимание цензоров. Должность заместителя редактора «Московских новостей» и иностранное гражданство Уайта также увеличивали шансы, что Сталин прочитает письмо. Вот что говорилось в письме:

Дорогой товарищ Сталин!

Хотя я иностранный коммунист, все же, я думаю, Вам, вождю мирового пролетариата, не покажется неестественным, что я обращаюсь к Вам с просьбой осветить вопрос, который, как мне представляется, имеет большое значение для целого ряда коммунистов как в СССР, так и в других странах мира.

Вопрос заключается в следующем: может ли гомосексуалист считаться человеком, достойным быть членом Коммунистической партии?

Недавно изданный закон об уголовной ответственности за мужеложство, по-видимому, означает, что гомосексуалист не может быть признан достойным носить звание советского гражданина. Будучи лично заинтересованным в этом вопросе, я обращался с ним к целому ряду товарищей из ОГПУ и Наркомюста, к психиатрам и к товарищу Бородину. Все, чего я добился, – это ряд противоречащих друг другу мнений. В связи с отсутствием ясности, которая существует в этом вопросе, я и обращаюсь к Вам в надежде, что Вы сумеете найти время, чтобы изложить свое мнение.

Разрешите мне изложить Вам этот вопрос так, как я его понимаю. Прежде всего мне хотелось бы указать на то, что я рассматриваю положение гомосексуалистов, являющихся по своей классовой принадлежности рабочими или трудящимися вообще, как аналогичное положение женщины при капиталистическом строе и аналогичное положение угнетаемых империализмом цветных рас; оно также во многом подобно положению евреев при гитлеровской диктатуре, да и вообще нетрудно увидеть в нем аналогию с положением любой социальной прослойки, подверженной эксплуатации и преследованию в условиях капиталистического господства.

Анализируя характер преследований гомосексуалистов, надо иметь в виду, что гомосексуалисты бывают двух родов: во-первых, такие, которые являются таковыми с самого рождения; во-вторых, есть гомосексуалисты, толкаемые иногда порочностью, а иногда и экономическими соображениями. Исследования показали, что гомосексуалисты первого типа существуют примерно в равной пропорции среди всех классов общества и составляют около 2 % населения. Если принять эту пропорцию, то выйдет, что в СССР около 2 млн гомосексуалистов. Не говоря уже о том, что среди них имеются наверняка и такие, которые оказывают помощь социалистическому строительству, – но неужели возможно, как того требует закон 7 марта, подвергнуть заключению такое большое количество людей!

Надо сказать, что даже в СССР существуют условия, усложняющие быт гомосексуалистов и часто ставящие их в тяжелое положение: я подразумеваю трудность нахождения партнера для полового акта, поскольку гомосексуалисты составляют меньшинство населения, которое вынуждено в той или иной мере скрывать свои истинные наклонности.

Каково отношение буржуазного общества к гомосексуалистам? Категорически отрицательное. Капитализм, нуждающийся для своего процветания в огромной резервной армии труда и в пушечном мясе, рассматривает гомосексуализм как фактор, грозящий снизить рождаемость. Но в то же время, ухудшая жизненные условия трудящихся, капитализм создает объективные условия для роста числа гомосексуалистов, в силу материальной нужды становящихся на этот путь.

В СССР же такой проблемы нет: смертность уменьшается, повышается рождаемость.

Я всегда считал неправильным выдвижение отдельного лозунга об освобождении гомосексуалистов. Я полагаю, что это освобождение является неотделимым от общей борьбы за освобождение всего человечества от гнета частнособственнической эксплуатации. У меня не было намерений делать из этого проблему, однако в настоящее время сама действительность выдвигает этот вопрос, и я считаю существенно важным добиться принципиальной ясности.

Товарищ Бородин указал мне, что тот факт, что я гомосексуалист, ни в какой степени не уменьшает мою ценность как революционера. До публикации закона в ОГПУ мне было сказано: «Против вас ничего инкриминирующего нет». Специалист-психиатр, с которым я говорил по этому вопросу, отказался поверить в существование подобного закона, пока я не показал ему экземпляр его.

Совершенно очевидно, что в период, предшествовавший опубликованию закона, общественное мнение по этому вопросу не было ни в какой мере враждебно по отношению к гомосексуалистам. И это нисколько не удивляло меня.

Товарищ Бородин указал мне, что я не должен придавать большого значения статье о гомосексуализме в Большой советской энциклопедии, потому что – как он сказал – автор ее сам гомосексуалист.

Во-первых, я не думаю, что следует относиться с недоверием к истории Коммунистической партии, если она написана коммунистом; во-вторых, мне достаточно хорошо известна действенность советского политического контроля над печатью, чтобы допустить возможность опубликования статьи с серьезными уклонами в издании такого характера, как Большая советская энциклопедия. Если это возможно в отношении отдельных статей в каком-нибудь незначительном журнале или газете, то не в Большой советской энциклопедии.

Я посетил двух психиатров, добиваясь ответа на вопрос о возможности «излечения» от гомосексуализма, – Вы, может быть, удивитесь этому. Я готов был пойти на все, лишь бы избежать необходимости оказаться в противоречии с советским законом. Если бы возможность излечения действительно была установлена, тогда все было бы, конечно, проще.

Несомненно, желательно, чтобы большинство людей были нормальными в половом отношении. Я боюсь, однако, что этого никогда не будет. И я думаю, что мое опасение находит свое подтверждение в фактах истории. Напоминаю Вам, что гомосексуалисты составляют всего два процента населения; вспомните также, что среди этих двух процентов были такие исключительно одаренные люди, как Сократ, Леонардо да Винчи, Микеланджело, Шекспир и Чайковский. Я ни в коем случае не намерен защищать абсурдную теорию о том, что гомосексуалисты принадлежат к породе каких-то сверхчеловеков, что гомосексуализм и гениальность – синонимы. Однако я полагаю, что некоторые виды таланта, в частности таланты в области искусства, поразительно часто сочетаются с гомосексуализмом; это следует иметь в виду.

Когда оба психиатра, которых я посетил, вынуждены были под давлением моих вопросов признать, что существуют случаи неизлечимого гомосексуализма, я установил свое отношение по этому вопросу окончательно.

Надо признать, что существует такая вещь, как неискоренимый гомосексуализм, и отсюда, мне кажется, как вывод следует признать неизбежным существование подобного меньшинства в любом обществе. В таком случае нельзя найти никакого оправдания для того, чтобы объявить этих людей уголовно ответственными за их отличительные черты, в создании которых они ни в какой степени не повинны, которые они не в состоянии изменить, даже если бы они этого хотели.

Таким образом, пытаясь рассуждать в соответствии с принципами марксизма-ленинизма, я и пришел в заключение к противоречию между законом и теми выводами, которые вытекали из моей линии рассуждения. И именно это противоречие заставляет меня желать авторитетного высказывания по этому вопросу.

С коммунистическим приветом!Гарри Уайт[25]

Сталин действительно прочитал письмо Гарри. И оно его не впечатлило. Наивный шотландец не вызвал у диктатора ничего, кроме насмешки и презрения. Сталин нацарапал на письме:

В АРХИВ. ИДИОТ И ДЕГЕНЕРАТ. ИОСИФ СТАЛИН

Будучи лишенным сочувствия к миллионам граждан СССР, которых он приказал расстрелять или отправил умирать в ГУЛАГ, Сталин наверняка не испытывал особой симпатии и к таким, как Гарри.

О существовании гомосексуальности Сталин узнал, отбывая заключение в царских тюрьмах в начале 1900‐х годов. Гомосексуальная активность там, как правило, сводилась к одному сценарию: старшие и более опытные заключенные жестоко насиловали новичков, которые затем приобретали статус «педерастов» – мужчин, сексуально доступных для других заключенных и принуждаемых к подчинению. «Педерасты» находились на низшей ступени тюремной иерархии, могли также начать заниматься проституцией или предлагать себя другим заключенным, чтобы выжить. Был и другой способ стать «педерастом» – за несоблюдение кодекса тюремных порядков. Таких заключенных также насиловали и подвергали сексуальному унижению[26].

Тот факт, что и Ягода, и Сталин использовали слово «педерастия», не только демонстрирует степень и, возможно, пределы их познаний о гомосексуальности, но и намекает на их происхождение. Это также показывает, какие ассоциации у них вызывало это слово, так что реакция Сталина на письмо Гарри Уайта едва ли заслуживает удивления. Сталин, очевидно, представлял себе гомосексуальность или «мужеложство» как инфекцию вырождения, которая зародилась в тюрьмах и могла распространиться в армии и на флоте.

Гарри так и не получил от Сталина ответа. В 1935 году он покинул Москву и СССР.

Глава 3, в которой молодой сибиряк приезжает в Москву в погоне за мечтой

Москва, 1937

Для девятнадцатилетнего Саши 1937 год стал особенным[27]. Он поступил в престижное Московское театрально-музыкальное училище имени Глазунова, осуществив мечту многих начинающих артистов. Саша родился в Благовещенске, захолустном городке недалеко от границы с Китаем, с населением около 60 000 человек, и всегда стремился как можно скорее покинуть родной город, чтобы построить актерскую карьеру в столице. Когда в Благовещенск с гастролями приезжали артисты из Москвы, Саша мечтал, чтобы они взяли его с собой. Родители, однако, не одобряли его желания стать актером: они считали такой заработок слишком ненадежным, да и вообще не хотели, чтобы сын куда-то уезжал.

К тому времени, как он окончил школу, мать с отцом все же смирились с этой мыслью и даже дали ему денег на дорогу. В 1937 году Саша купил билет на поезд и отправился в долгое – почти пятидневное – путешествие из Сибири в Москву. Пока поезд грохотал по рельсам, Саша смотрел, как мимо проносятся бескрайние леса и поля, и представлял свою новую жизнь в столице СССР.

В училище принимали по итогам прослушивания. Саше предстояло декламировать стихи и прозу, танцевать и играть на музыкальном инструменте, а также демонстрировать другие сценические таланты, чтобы произвести впечатление на именитых актеров в приемной комиссии. Ему, очевидно, это удалось: после прослушивания Саша нашел свое имя на стене у входа в аудиторию в коротком списке зачисленных.

В 1937 году в Москве и других крупных городах стали пропадать люди. Причиной ночных исчезновений были аресты НКВД. Под покровом темноты к дому подъезжала машина, из нее выходили два-три человека в черных плащах. Они молча находили нужную квартиру, стучали в дверь и будили жильцов. Затем сухо объясняли, что одного из членов семьи обвиняют в политическом преступлении. Квартиру обыскивали, переворачивая все вверх дном. Наконец обвиняемому приказывали собраться и пройти за сотрудниками тайной полиции. Некоторым собранные вещи так и не пригодились: многих арестованных расстреливали уже через несколько часов после ареста. Других отправляли в лагеря. Пропавшие, как правило, назад не возвращались.

Пик Большого террора, как принято называть этот период советской истории, пришелся на 1937 год. Его жертвами становились как высокопоставленные чиновники и генералы, которых Сталин подозревал в неблагонадежности, так и простые люди. Последних могли обвинить в шпионаже или заговоре против советского режима: достаточно было бросить неосторожное замечание о зарубежном певце или случайно наступить на разворот газеты с фотографией Сталина. В обществе царили страх и мнительность. Люди подслушивали за соседями и друзьями и писали доносы – одни думали, что это защитит их от репрессий, другие преследовали личные цели. Именно в это время Саша начинал путь к своей мечте.

Вся его жизнь вращалась вокруг театра и занятий по актерскому мастерству. С раннего утра и до позднего вечера Саша пропадал на уроках и репетициях, едва успевая поесть. Жизнь артиста оказалась труднее, чем он ожидал, но это не мешало ему целиком посвятить себя театру. При этом его беспокоило, что у него нет свободного времени, чтобы устроиться на работу и начать зарабатывать. Стипендия, которую он получал, была мизерной, и ее не хватало, чтобы расплатиться с родителями за билет. Но такова была цена мечты, и Саше приходилось идти на жертвы.

Репетиции длились почти до полуночи, и к концу дня Саша был измотан до предела. В один из теплых осенних дней он познакомился с Павлом, который учился в том же институте. Павлу было двадцать три. Они столкнулись у входа в училище, где студенты обычно курили после занятий. После короткой дружеской беседы Павел пригласил Сашу прогуляться и посмотреть Москву.

Тот мало где успел побывать и охотно принял приглашение Павла. Они сходили на Красную площадь и даже прокатились вместе на недавно открывшемся метро. Саше очень понравился город, как и компания Павла: тот оказался хорошим собеседником и быстро расположил Сашу к себе. Саша признался Павлу, что мечтает стать актером, объездить весь СССР и, возможно, даже повидать мир. Павел внимательно слушал его и кивал в ответ.

С тех пор молодые люди стали видеться чаще. После пар они допоздна гуляли по Москве, хотя обоим приходилось рано вставать на занятия и репетиции. Во время одной из прогулок по Арбату Павел завел разговор, который поначалу показался Саше странным:

– Если честно, в наше время трудно стать известным актером. Актриса, конечно, может устроиться в какой-нибудь театр, если понравится режиссеру… Да и актер может найти работу, если приглянется какой-нибудь престарелой актрисе или… режиссеру, которому нравятся мужчины. Я знаю одного такого актера, могу вас с ним свести – он мне иногда помогает деньгами и все такое. Однажды помог мне оплатить расходы на день рождения.

– И много таких? В театре, – спросил Саша уже заинтересованно.

– Да, много. В Москве таких людей немало.

Когда Саша вдруг спросил Павла, из таких ли он сам, Павел пояснил:

– Не совсем. Мне нравятся и женщины, и мужчины. С мужчинами я начал встречаться совсем недавно. И знаешь, некоторые могут тебе помочь. Хочешь, покажу тебе, где они встречаются?

Саша кивнул, и они пошли дальше. Вскоре они вышли к темному парку. Единственным источником света были фонари. Некоторые пары сидели на скамейках, другие прогуливались. Парк был со всех сторон окружен дорогами и роскошными многоквартирными домами. Деревья росли довольно густо. У входа в парк стоял памятник русскому химику Тимирязеву и небольшое строение – общественный туалет. Подземный.

Тут они увидели мужчину. У входа тот замешкался, внимательно посмотрел направо, потом налево. Саше показалось, что он то ли ждет кого-то, то ли хочет убедиться, что за ним никто не следит.

– Видишь этого? Он постоянно сюда приходит, – сказал Павел. – Учится в институте кинематографии. Он обычно появляется здесь так поздно, чтобы никто его не видел. Смотри, сейчас зайдет.

Мужчина скрылся в туалете.

– Иногда приходит пьяным, когда возвращается из ресторана. Бродит по кабинкам, ищет, вдруг кто-нибудь готов… А когда пьяный, лапает всех подряд.

– Солдаты тоже бывают, – продолжил Павел. – Кто-то из-за денег, кто-то хочет хорошо время провести. У многих действительно туго с деньгами. Как у меня.

В местах, которые Павел показывал Саше, скрывались остатки гомосексуальной субкультуры, которая существовала в Москве уже давно. Хотя в царские времена мужеложство считалось преступлением, русские гомосексуалы находили множество способов встретиться.

Уже в 1800‐х годах богатые купцы и другие представители высшего сословия, нередко женатые, посещали коммерческие бани, где всегда было много молодых людей, готовых оказать сексуальные услуги. В основном это были крестьяне, приехавшие в Москву за лучшей жизнью. Некоторые из них занимались сексом за дополнительную плату, другие – потому что получали от этого удовольствие. Состоятельные купцы искали также связей с официантами в ресторанах. Те, в свою очередь, могли как брать плату, так и заниматься сексом просто потому, что им это нравилось[28].

Начиная примерно с 1870‐х годов гомосексуальные отношения и секс стали более распространенным явлением в крупных городах России. Дело больше не ограничивалось связями представителей высшего сословия с крестьянами. Городские гомосексуалы постепенно привыкли встречаться в парках и общественных туалетах, где они показывали себя и демонстрировали, что готовы познакомиться с другими мужчинами. После 1917 года гомосексуальная жизнь в крупных советских городах претерпела некоторые изменения. Наступивший экономический кризис, а также желание большевиков пресечь разврат в ресторанах и банях привели к тому, что гомосексуалы стали встречаться в парках и общественных туалетах еще чаще[29].

Несмотря на характерную для сталинской эпохи атмосферу всеобщей слежки, подозрительности и страха, мужчины, которые испытывали влечение к другим мужчинам, все же умудрялись вести привычный образ жизни. Павел, к примеру, предпочитал знакомиться с новыми партнерами в туалетах. Особенно нравился ему один на Трубной площади. В этом туалете в кабинках не было дверей, поэтому все могли друг за другом наблюдать. С одной стороны, это способствовало знакомствам, с другой – мешало уединиться. И все же Павлу удалось встретить в этом туалете много таких же мужчин, как он сам.

На протяжении следующих недель Саша и Павел продолжали гулять по Москве, иногда заходили в парки и скверы, где много раз заводили новых знакомых. Однажды они занялись сексом в квартире Павла, но, хотя это их и сблизило, ни у кого не было желания связывать себя серьезными отношениями. После секса они курили и говорили о театре и своих театральных буднях, обсуждали однокурсников и гадали, кто из них тоже любит мужчин, а кто нет.

Их отношения продолжались почти год. Летом 1938 года Павел окончил театральное училище и должен был уехать в Хабаровск, где ему предстояло три года работать в местном театре. Образование в СССР было бесплатным – с одной оговоркой: после окончания вуза человека направляли на определенную должность в любую точку Советского Союза на три года. Отказ послужил бы основанием для уголовного преследования.

Отъезд Павла Сашу не опечалил – напротив, ему захотелось самостоятельно исследовать новые места и знакомиться с мужчинами. Он стал смелее и теперь не только спускался в общественные туалеты один, но и подходил к сокурсникам в поисках секса. Это было рискованно, но Саше нравился адреналин, к тому же ему было трудно устоять перед некоторыми симпатичными студентами. Кроме того, он был уверен, что в училище много таких же, как он, поэтому риск, по его мнению, был минимальным.

С Сашей на курсе учился Иван, который Саше нравился. И однажды Саша сделал первый шаг: как когда-то Павел, он представился Ивану и предложил подружиться. Беседуя с Иваном о театре, он иногда пытался свернуть разговор в сторону гомосексуальных отношений между мужчинами, чтобы посмотреть на его реакцию. Обычно эти разговоры происходили в училище во время перерывов между занятиями или в квартире Саши. Как-то Саша признался Ивану, что предпочитает мужчин, и что они привлекают его больше, чем женщины. Иван сделал вид, что не понял, что пытается сказать его приятель, и их дружба продолжалась как ни в чем не бывало.

Впрочем, после этого Саша сделал еще один смелый шаг: когда они оба были в туалете училища, он предложил Ивану заняться сексом.

– А ну-ка повернись, – сказал Саша, нетерпеливо разворачивая Ивана к стене. Иван оттолкнул его и, не сказав ни слова, выбежал из туалета. После этого случая их отношения испортились.

Саша продолжал действовать решительно, использовал ту же тактику с другими студентами, и вскоре по училищу поползли слухи о его сексуальных предпочтениях. В конце 1930‐х годов такие слухи могли легко довести человека до тюрьмы, но Саша об этом не знал. Иногда он не мог контролировать свои импульсы, которые ему так долго приходилось подавлять.

С 1938 по 1941 год Саше удалось встречаться с другими мужчинами; за это время у него накопилось много знакомых, чьи имена он записывал в небольшой блокнот. Бурная гомосексуальная жизнь Саши разворачивалась в необычное время – на фоне репрессий и ночных исчезновений внутри страны и растущей напряженности за рубежом. Гитлеровский режим набирал силу, и в 1939 году Германия напала на Польшу. В том же году СССР подписал с Германией пакт о ненападении.

В феврале 1941 года Сашино везение закончилось: кто-то написал на него донос. При Сталине доносы и внезапные аресты не были редкостью. Сотрудники НКВД ворвались в Сашину квартиру в центре Москвы и тщательно ее обыскали. Они наткнулись на его маленькую записную книжку с номерами телефонов и адресами. Понимая, что времени мало, они немедленно проверили эти адреса и нашли мужчин, с которыми Саша встречался. Сашу доставили в НКВД, сфотографировали и взяли отпечатки пальцев.

Поначалу Саша не хотел сознаваться в преступлении, хотя следователь и пытался быть дружелюбным. Но вскоре энкавэдэшник потерял терпение и пригрозил изнасиловать Сашу стоявшей на столе бутылкой, а затем пообещал, что позволит другим заключенным сделать с ним то же самое. Саша поддался и дал показания против других мужчин, раскрыв их имена. Следователи быстро нашли и допросили их всех.

При Сталине для вынесения обвинительного приговора было достаточно дать признательные показания. Фактически огромное количество уголовных дел, возбужденных НКВД во время Большого террора, было основано на признаниях, которые сотрудники комиссариата выбили из обвиняемых. Не было необходимости в тщательном и беспристрастном расследовании. Основу дела Саши составили его собственные признательные показания и свидетельства других людей, часть из которых убедили выступить в качестве потерпевших. Материалы передали в суд.

Большой террор серьезно подорвал советскую судебную систему, поскольку власти были куда больше заинтересованы в обвинениях, репрессиях и казнях, чем в соблюдении надлежащей процедуры расследования. Обычные суды, однако, все еще существовали и даже поддерживали некое подобие правосудия.

Сталин, который по-прежнему стремился внушить страх и добиться безоговорочного повиновения народа, был также озабочен международной репутацией СССР и считал, что видимость правосудия делает Советский Союз похожим на «нормальное государство»[30]. Дело Саши, как и многие другие, рассматривалось на, казалось бы, «нормальном» заседании: в зале суда присутствовали судья, обвиняемый, очевидцы, прокурор и адвокат. Даже Сашин друг Павел был задержан в Хабаровске и доставлен в Москву, чтобы предстать перед судом.

При Сталине, как, впрочем, и на протяжении всего существования СССР, у адвокатов было мало возможностей добиться оправдательного приговора. Поскольку внесудебный террор стал обыденным явлением, адвокаты были нужны лишь для сохранения видимости судебного процесса. Печально известный генеральный прокурор СССР Андрей Вышинский, лично вынесший множество смертных приговоров невиновным людям, постоянно критиковал советских адвокатов за их стремление защищать интересы клиента в ущерб советскому государству. По словам Вышинского, адвокат должен был защищать своего клиента так, чтобы его работа не шла вразрез с интересами государства. Адвокаты, опасаясь потерять работу и тоже оказаться на скамье подсудимых, не испытывали особого желания оспаривать аргументы прокурора.

На громком показательном процессе, который состоялся в ноябре – декабре 1930 года и вошел в историю как «Дело промпартии», защита продемонстрировала «идеальное» поведение, какого и ожидало советское государство от адвокатов. Председательствующим судьей был сам Андрей Вышинский, подсудимыми – группа известных советских экономистов и инженеров, обвиняемых по сфабрикованному делу о государственной измене. Вместо того чтобы представить прокурору доказательства невиновности своих клиентов, один из адвокатов поздравил его с исторической обвинительной речью и кротко заметил, что нет необходимости в физической ликвидации его подзащитных, на чем настаивало обвинение. Таким образом, адвокат держался безупречно: не оспаривал обвинение и даже не попытался смягчить приговор[31].

Саша и другие обвиняемые в мужеложстве могли ожидать еще меньшего от адвокатов, которые не только не хотели рисковать своим положением, но и были крайне плохо осведомлены о юридической практике, связанной с законом о мужеложстве. Само по себе такое преступление было новым явлением, не было никаких указаний или инструкций о том, как защищать таких клиентов, поэтому адвокатам приходилось полагаться исключительно на собственное понимание дела. Среди адвокатов и судей не было единого мнения относительно того, что следовало считать мужеложством; в некоторых случаях закон о мужеложстве применялся даже в тех случаях, когда, согласно материалам дела, между участниками имел место только оральный секс.

Суд состоялся 27 июня 1941 года, через четыре дня после того, как Германия напала на СССР. В суде Саша признал свою вину лишь частично.

– Меня к мужеложству никогда не тянуло. Я всегда старался вырвать из себя эту грязь.

– Почему же тогда вы занимались мужеложством с другими актерами? – спросил прокурор.

– Я всего лишь хотел завести знакомства среди актеров. Я надеялся получить работу в театре, поэтому и стал этим заниматься. Я знал, что многие актеры так живут. Честно говоря, я хотел рассказать об этом матери – я зашел слишком далеко. Я даже хотел пойти к врачу, но мне было страшно. Я знал, что меня за это арестуют.

Павел, однако, полностью признал свою вину и рассказал, что узнал о наклонностях Саши от своего бывшего любовника Андрея. Стоило Саше переступить порог театрального института, как Андрей указал на него Павлу и уверенно заявил, что Саша – один из них. Павел также признался, что влечение к мужчинам у него появилось в возрасте двадцати одного года. Раньше он не был уверен, стоит ли прислушиваться к своим желаниям, но затем наконец им поддался.

На судебном заседании присутствовали и другие мужчины, с которыми у Павла и Саши были сексуальные отношения. Некоторые из них были признаны потерпевшими, другие тоже получили тюремные сроки. Один из них, тридцатилетний Михаил Брусникин, пытался оправдать свои действия: «Во всех случаях совершения актов мужеложства я был выпивши. Выпиваю я потому, что чувствую себя одиноким, это угнетает меня, и поэтому я искал утешения в вине. С женой я прожил с 1929 по 1939 год, но с большими перерывами. Женщины меня привлекают и сейчас, но, когда я выпью вина, меня тянет к мужчинам. Я думал, что это результат того, что я болен шизофренией. Когда я трезв, мужеложство кажется мне отвратительным».

Суд приговорил Сашу к шести годам лишения свободы. Другие мужчины получили аналогичные приговоры. Сашиной мечте стать актером не суждено было сбыться.

Глава 4, в которой звезда эстрады ведет двойную жизнь и втайне страдает

Москва, 1940

Вадим Козин был, вероятно, самым популярным советским певцом 1930‐х годов. Несмотря на то что сам Козин предпочитал живые выступления, появление музыкальных записей, радио и граммофонов способствовало тому, что его слава быстро распространилась по всему Союзу, а имя было у всех на устах. Подобно молодому Фрэнку Синатре, выходя на сцену, он заставлял людей в зале кричать от восторга и плакать от радости. Зрители тянули руки в отчаянной попытке дотронуться до артиста, и очень часто во время и после выступлений сотрудникам милиции приходилось сдерживать толпы штурмующих концертные залы. Козин пользовался народной любовью и упивался ею.

Хотя песни Козина были невероятно популярны в народе, он часто подвергался критике со стороны высокопоставленных партийных чиновников за излишнюю сентиментальность и отсутствие настоящего социалистического духа. В партии считали, что истинный певец социализма должен петь о советских рабочих и прославлять их самоотверженный труд на благо родины. Музыка Козина была совсем другой: он пел о романтических чувствах, о едва уловимых оттенках жизни, о радости и боли, о надежде и страданиях[32]. Козин всегда выходил на сцену в элегантном коричневом костюме, со сверкающим бриллиантом в петлице и шелковым платком в руке. Им восхищалось огромное количество советских граждан – его любили рабочие, колхозники, государственные служащие и даже солдаты и командиры Красной армии, которым надоели официальные пропагандистские песни.

Козин был избалован славой и обожанием публики и довольно часто вел себя как капризная дива. Он терпеть не мог микрофоны и буквально объявил им войну: соглашался петь только при условии, что на сцене микрофона не будет. В противном случае Козин мог просто отказаться выступать, несмотря на ожидающих его поклонников. На одном из концертов организаторы осмелились проигнорировать требование Козина и оставили микрофон на сцене. Поначалу он ничего не понял и успел допеть до середины песни, как вдруг заметил микрофон в нескольких метрах от себя. Бросив гневный взгляд за кулисы, Козин, ко всеобщему изумлению, оборвал песню и в бешенстве покинул сцену. Обескураженные организаторы бросились к микрофону и быстро унесли его. Через несколько минут Козин вновь вышел к публике – с улыбкой и готовый петь[33].