Помоги проекту - поделись книгой:
Эго:
– При этом мне не удается загнать под арку никого, что б ни сулил я, не сдается «пчелиный рой». Из-за чего?
Искра Божья:
– Из-за того, что импульс к Свету сильнее импульса во тьму в двенадцать раз, и истину простую эту прими, чтоб снять завесу с глаз.
Эго:
– Не потому ль, меня отвергнув, Христос собрал без лишних слов вокруг себя не пять, не десять, а дюжину учеников?
Искра Божья:
– Один Иисус уравновесит двенадцать Иуд, одна добродетель стоит двенадцати пороков, одно покаяние – дюжины грехов.
Эго:
– Начинаю чувствовать свою ущербность, двенадцатикратную.
Искра Божья:
– Совсем не стоит, брат любезный, ведь Иисус, его приход был вызван совокупным импульсом всей Расы, в стремленьи к Свету и Добру.
Эго:
– Всей Пятой Расой?
Искра Божья:
– Да, в качестве запроса на Путь к Создателю, на Небо, в Отчий Дом.
Эго:
– И это ли не повод усомниться в моих заслугах, тянущих назад?
Искра Божья:
– Не торопись, послушай дальше. Распятие Христа, его страдания и муки – ответ на импульс Расы, в стремлении отдаться в твои руки.
Эго:
– Да ты смеешься надо мной, хотя тебе вести себя так не пристало.
Искра Божья:
– Ты нетерпение уйми и внемли слову от Истока: не будь Христос распят жестоко, не опускайся Раса в антимир, не быть и вознесению высоко, как Акту указания Пути.
Эго:
– Так значит…
Искра Божья:
– … что твое существованье есть необходимое условие и моего присутствия, подтверждение истинности меня, условный, но действующий Перст, Указующий Путь к Богу.
Эго:
– Я поражен и польщен.
Искра Божья:
– Иисус сияет на контрасте с Иудой, каждый из этой пары приносит жертву, Духовная Суть-Иисус жертвует телом, телесное Существо-Иуда – душой.
Эго:
– И это значит, что с тобою мы противовесы?
Искра Божья:
– Да, разделив себя на части и облачив их в плотные тела, Создатель духу дал проводника (меня), а к телу поводырь приставлен (ты).
Эго:
– Чтоб каждый в сторону свою повел? Зачем?
Искра Божья:
– Мой зов на узкий Путь, где действует сознание луча и Человек (сознанием) настроен очень тонко, твой Путь сквозь призрачную арку размыт, расплывчат для сознания и размягчает оное легко. Иуды путь цикличен, повторяем, стезя Иисуса – одноразовый подход.
Эго:
– Иной сказал бы – в арку входит тело…
Искра Божья:
– В ушко иглы влетает дух.
Эго:
– А что же Человек? Ему какое дело до наших споров? До наших споров, брат любезный, скажу тебе я откровенно, ему, бедняге, дела нет.
Искра Божья:
– До той поры, пока он бессознателен и слепо следует твоей руке, но стоит взгляд от арки ослепляющей свой отвернуть, и пешим, налегке отправиться Домой…
Эго:
– Без колесницы, обнаженным, Бог ты мой.
Искра Божья:
– Как за спиной натруженной расправятся крыла, дающие покой…
Оставим их, дорогой читатель, за выяснением отношений, ибо разговор этот начат с момента появления на свет Адама, той самой почвы, возделывать взялся Создатель с помощью двух инструментов, части Себя и части Не-Себя, не в смысле чужеродности сущности, ведь таковое невозможно – Создатель есмь Все, но в части искусственно выделенного антагонизма, имя которому Триумфатор, ибо всяк, увенчанный лавром и с гордо поднятым подбородком входящий под своды арки, полагает себя таковым, коим не является, а истинное величие при этом стоит в стороне, не видимое ослепленному славой, потому как размером оно с игольное ушко.
Камень, выпавший из стены
Вспоминая жаркое лето 1793 года, когда наглец Рикардос притащил на благодатные земли Руссильона своих головорезов … Именно так хотел начать я историю, непосредственным участником которой мне посчастливилось быть, но признаюсь, после контузии совершенно не могу припомнить ничего даже из событий вчерашних, что уж говорить о тех славных, но далеких днях. Единственное воспоминание, чудом задержавшееся в моей бедной голове, да и то понемногу испаряющееся из нее через шрамы, столь многочисленные, что череп вашего покорного слуги напоминает посеченный неумелой рукой начинающего поваренка, но так и не поддавшийся вскрытию арбуз, я и собираюсь поведать терпеливому читателю.
Наш, к слову сказать, весьма поистрепанный и разношерстный гарнизон держал оборону в одной из тех маленьких крепостей, коих на Пиренеях натыкано буквально возле каждого пересечения мало-мальски значимых дорог, больше с целью сбора податей и налогов, нежели в качестве защиты торговых путей. Четыре башни, (по сторонам света) с установленными на них старенькими пушками, связывались невысокими зубчатыми стенами, возмущенно гудевшими всем своим каменным нутром всякий раз, когда пробегавшие по ним солдаты топали каблуками слишком рьяно, а внутренний двор почти целиком занимала казарма, в виде стога сена и набросанного сверху, провонявшего потом и кровью старого тряпья. На этом описание нашего фортификационного сооружения можно закончить.
Рано утром, дату не назову точно, черная, грохочущая «река» появилась на горизонте, и к обеду передовые отряды испанцев были уже под стенами крепости. Оценив на глазок состояние гарнизона и дальность стрельбы наших «старушек» (мы не отказали себе в удовольствии разрядить одну в сторону подданных Карла Четвертого), противник двинулся дальше на север, оставив на безопасном расстоянии небольшой отряд кирасир. Ближе к вечеру в помощь осаждающим подтащили запряженные в шестерки лошадей две бомбарды громадных размеров, и чертовы дети Кастилии, не откладывая до утра, взялись за дело и, как водится у этой поганой нации, со всей душой. Не успело пройти и часа после прибытия артиллерии, как пушкари начали засыпать нашу крепость керамическими шарами, которые лопались при ударе с таким грохотом, будто армагеддон и впрямь наступил в этот самый, до сей поры милый и тихий, вечер.
Не знаю отчего, но кастильским парням больно приглянулась наша башня. На три выстрела два ядра бухали прямехонько в ее пузатое, еще крепкое, но все же не молодое тело, сотрясающееся под нами дьявольским, внутриутробным хохотом. Шевалье, как там звался род его уже и не вспомнить, приставленный к нам начальником гарнизона в качестве командира расчета, забился под лафет, заткнул руками уши и смешно дергал правой ногой при каждом попадании испанского снаряда в крепостную стену. Артиллерийская прислуга, в составе которой находился и я, расползлась по углам площадки, вжавшись спинами в ненадежные каменные зубья башни, и таращила в испуге глаза друг на друга. Свалившаяся с гор ночная темнота, судя по всему, никоим образом не повлияла на решимость наших оппонентов, будь они прокляты, разобрать бастион до утра, и чудовищный обстрел продолжился с циничной методичностью. После очередного, сводящего с ума свиста ядро умелого наводчика вонзилось в подбрюшье нашей «старушке», и она, видимо, напоследок собрав все силы, вылетела с площадки и, нелепо кувыркаясь, упала во внутренний двор крепости, своим грохотом окончательно уничтожив остатки боевого пыла защитников бастиона.
Наш командир, в отличие от вверенного его заботам орудия, остался на месте и продолжал дергать ногой. Я было, протерев глаза от пыли, усмехнулся такому героизму, подумав – вот везунчик, но, приглядевшись, понял, что шевалье лишился головы и пинающий пустоту сапог всего лишь мышечный рефлекс.
Давно надо было убираться из этого обреченного «гнезда», но устав не позволял проявлений самостоятельности, а отошедший в мир иной начальник, пока был жив, команды к отступлению не давал. Теперь же, ввиду случившегося, мы могли принимать решения сами. Я уже собрался крикнуть товарищам, как очередная керамическая сфера (ай да наводчик, вот уж верный глаз) вздыбила валуны в кладке прямо за моей спиной, и я, совершенно оглушенный, полетел в темноту…
Тулонские камнетесы, славящиеся неуемным аппетитом и такой же непомерной ленью, спасли мне жизнь, обманув сто лет назад заказчика этого бастиона, рядов на пять уменьшив высоту стен. Среди грохота разрывов и дождя каменных осколков я приземлился у подножия полуразрушенной подданными испанской короны башни совершенно невредимым, за исключением, быть может, шума в ушах и резкой боли в заднице, на которую пришелся основной контакт с Пиренейской твердью, родина на сей раз не подвела. Выругавшись в сторону испанцев, скорее для порядка, нежели от боли или обиды, я начал соображать, что делать дальше.
Неугомонные кастильцы, решив, что с гарнизоном этой части крепости покончено, перенесли огонь на другую башню, и здесь стало относительно спокойно. Пролетающие над головой ядра искали других, и посему не волновали, а уже не представляющее из себя секрета поражение крепости и вовсе успокаивало. Среди бывалых вояк поговаривали, испанцы, беспощадные в бою, довольно благосклонно относились к пленным, и весьма недурственная кормежка иногда сдабривалась прекрасным португальским портвейном. Руки, ноги были целы, полежу спокойно до утра, а там, сняв с себя белую сорочку, сдамся на милость победителей, да простят меня Республика и вовремя почивший родитель, Слава Богу, глазам его не видеть такого позора.
Я удобно развалился на траве и вперил взор в неизвестное мне, по причине малообразованности, собрание звезд. Судя по траекториям снарядов, кастильцы разобрались со второй башней и занялись следующим углом крепости. Веки мои сами собой смежились, и я погрузился в дремоту.
Пробуждение мое сопровождалось стойким ощущением чьего-то присутствия, я нехотя разлепил глаза – надо мной, склонившись, стоял шевалье, живой и здоровый. Неправдоподобность видения подтверждала улыбка на его лице (прожженный циник всегда носил непроницаемую мину, и расшевелить его лицевые мышцы было невозможно, ни смешной историей, ни анекдотом).
– Сир? – промолвил я, изумленно рассматривая совсем не запыленный, наглаженный как на парад офицерский мундир.
– Слушаю, солдат, – отозвался мой командир, не снимая с лица столь не свойственную ему (лицу) улыбку.
– Крепость, сир, мы потеряли ее, стены разрушены, – бормотал я свой доклад, чувствуя неловкость своего горизонтального положения перед стоящим военачальником.
– Стены… – задумчиво произнес шевалье.
– Вдребезги, сир, разлетелись на камни, – подтвердил я.
– Камни… – эхом отозвался он, не отрывая от меня взгляда.
Помнится, ему оторвало голову, подумал я, может, поэтому поведение шевалье кажется странным. Знаете, даже если оторванный каблук водрузить на место при помощи клея или гвоздя, сапог не будет прежним, а тут голова, половину слов позабудешь.
Шевалье тем временем поднял немигающие глаза вверх и, продолжая сохранять пугающую улыбку, выдавил откуда-то изнутри:
– Стена, камни… хочешь, солдат, я поведаю тебе о Камне, выпавшем из Стены?
Я быстро кивнул головой, вспомнив полкового костоправа, человека ученого, утверждавшего, что при встрече с психом нужно соглашаться со всем, что пожелает вербализовать его помутившийся разум, дабы избежать резких, неконтролируемых движений конечностями со стороны клиента, приводящих к тяжелым травмам обоих собеседников.
– Что есть опыт отдельного индивидуума (души), обретенный за одно воплощение? – выдал шевалье, от которого при жизни никто, кроме как о вине, женщинах и картах, ничего более и не слышал.
Памятуя о костоправе, я промолчал.
– В смысле энергоинформационной сущности он (опыт) схож с камнем, укладываемым Создателем, Великим Каменщиком, в кладку стены, – Шевалье перевел взор с неба на меня, как бы вопрошая, все ли мне понятно.
Я согласно заморгал, в который раз возблагодарив костоправа за науку.
– Стены нового творения, переосмысленного первоначального Замысла, а именно, – тут офицер выпятил грудь, но не как главнокомандующий силами Первой Республики, а как профессор из сорбонской библиотеки, – есть видоизменение Мира, сотворенного Творцом, но с нашей помощью переделанного.
Допился офицеришка, решил я про себя, но сделал заинтересованное лицо:
– Сир, это весьма познавательно.
– Не ерничай, – обиделся шевалье, – а лучше внимай. Заповедями Великий Каменщик ограняет, ну или пытается это сделать, камень-опыт, дабы щели в кладке были минимальны, а стена прочной.
«Кто бы их соблюдал, – пронеслось у меня в голове, – ты же первый…»
– Разговорчики, – рявкнул шевалье (наконец-то сахарная улыбочка сползла с его физиономии), а я подумал, что нужно быть поаккуратнее с мыслями.
– Нарушение заповедей влечет за собой формирование причудливых, – профессор-вояка важно поднял указательный палец вверх, – остроконечных, выщербленных, неправильной формы, шероховатых граней камня.
Я усиленно болтал головой, боясь собственных рассуждений на предмет психического равновесия моего собеседника и его извращенных метафор, соглашаясь с каждым словом или просто делая вид.
– В идеале кладку формируют додекаэдрами, отсюда двенадцать заповедей, по одной на каждую грань.
«Точно, псих, уже добавил пару», – не удержался я от суждения.
Шевалье как будто и не «услышал» меня:
– Человечество, памятуя (по определенным причинам, связанным с его недоразвитостью) только о десяти, но всячески пренебрегая подсказками, дает в руки Великому Каменщику удивительные по внешнему виду и наполнению образцы. Он же, учась работать с подобным материалом, – шевалье почему-то брезгливо ткнул пальцем в мою сторону, – открывает в себе новые таланты, процесс самопознания усложняется таким образом качественно.
Снобизм все-таки полез из него, даже в моем сне мелкий дворянишка не смог не возвысится – гены, ничего не попишешь.
– Нарушив все заповеди, камень имеет форму, с которой совершенно невозможно удерживаться в кладке, он вываливается из стены, – Шевалье торжественно завершил свою фразу красноречивым жестом.
Как отсутствие головы меняет некоторых людей, может, и права была матушка, когда учила – слушай, сынок, сердцем, не доверяй голове. Я перенес внимание на собственную грудную клетку в попытке осознать, вот только
– Камень-опыт, завершивший процесс собственной огранки осознанием важности Заповедей и принятием их истинности, получает определенный вес, повышенную энергетическую плотность, и может послужить краеугольным камнем нового (следующего) ряда (воплощения).
«Глубокая мысль», – согласился я и представил себе, как Господь Бог, засучив рукава, перебирает груду булыжников и, найдя понравившийся ему (судя по внешнему виду, соблюдал посты, читал молитвы на ночь и был добродетелен даже с врагами), ставит в угол, с которого начинает еще одну эволюционную нить.
Шевалье спокойно заметил при этом:
– Ты не так далек от истины, переведи язык своего воображения, сформировавшего эту картинку, на энергетическое восприятие мира и окажешься рядом с правдой. И, кстати, для тренировки такого взгляда – камни «разговаривают» друг с другом, постоянно идет обмен опытом (энергией), подобно общению людей, «стена» живет.
– Сир, – спросил я, – с камнями в качестве метафоры я начинаю свыкаться, но что есть «стена»?
Поделиться книгой: