Забытые письма

Следующее, двенадцатое письмо (еще через восемь дней), было написано крупным почерком и показалось Оле довольно резким. Интересно, что же написал Иван Михайлович Лидочке, пытаясь заставить ее задуматься? Оля пыталась представить себя на месте Лиды, и не могла. Столько у нее было надуманных фраз и мыслей. Нет, XXI век давал себя почувствовать, несмотря на старый коврик ручной работы из Мары у ног Ольги!

«05.06.1945 г. г. Мары

Здравствуйте, многоуважаемый Иван Михайлович!

Получила разъяснение на свое письмо, написанное еще в июле месяце прошлого года. Да, получилась очень интересная записочка! Теперь мне понятно – мои мнения в отношении Вашего «буквально» были ошибочными в течение долгих месяцев.

Иван Михайлович, Вы пишете: «Посмотрю, посмотрю, что Вы мне скажете тоже «буквально», постарайтесь» …

Отвечу. Ваше письмо пришло с таким опозданием, что ответ на него потерял буквальный смысл. Короче говоря, река изменила свое русло.

И я уже не та Лида, которая бы могла объяснить своевременно слово «буквально» в буквальном смысле. Вам все известно из моих предыдущих писем. К чему писать об этом? Только хочется спросить Вас: как можно расценивать мои письма?! Я сама не знаю. Писала все, что было на душе, не давая отчета, плохо или хорошо.

С некоторых пор я почему-то стала плохо разбираться в этих вопросах. Многое мне как-то иначе казалось. Одновременно получила Ваше письмо от «06» мая.

Как я счастлива, что Вы остались живы. Теперь Вы предоставлены распоряжаться самим собой. Скоро, наверное, вернетесь в свои родные места.

Желаю Вам здоровья и хорошего отдыха после боевой напряженной обстановки!

Сердечный привет от мамы, папы и Жени.

С приветом, Лида.»

Тринадцатое поздравительное письмо для Ивана Михайловича Лида написала через четыре дня.

«09.06.1945 г. г. Мары

Дорогой Иван Михайлович!

Прежде всего, мы поздравляем Вас с награждением орденом «Отечественной войны»! Как приятно слышать! Эти награды нелегко достались… Рада за Вас, что имеются хорошие условия для отдыха, – отдохнуть необходимо после перенесенных ужасов войны.

Вас беспокоит мое молчание. Вы правы, следовало бы меня поругать за такие поступки. Иван Михайлович, дорогой, не беспокойтесь обо мне. Я уже писала, чувствую себя хорошо, совершенно здорова. В полном смысле отдыхаю. Часто хожу в кино (на экране много новых картин), в читальню. Сейчас больше занимаюсь чтением. Кое-что перечитываю вновь. Из прочитанного мною большое впечатление осталось от повести «Просто любовь» Ванды Василевской, глубоко психологическая вещь. Почти с первой страницы и до последней читала сквозь слезы… Вы меня спрашиваете, будем ли мы переписываться и увидимся ли мы? Думаю, переписку нам ни к чему прекращать, а в отношении встречи, Иван Михайлович, это будет зависеть от Вас.

Берегите свое здоровье. Повторяю, не ходите далеко один по Берлину.

Привет от мамы, папы, Жени. С приветом Лида.»

Четырнадцатое письмо было отправлено уже через десять июньских дней. Лида смело обещала писать Ивану Михайловичу еженедельно и решительно брала инициативу в свои руки.

«15.06.1945 г. г. Мары

Дорогой Иван Михайлович!

Ваше большое письмо от «22» мая глубоко взволновало меня и в то же время развеселило. Оно милое, душевное, хорошее, настолько расположило к Вам, что не могу удержаться и не написать Вам, что все мои мысли, мечты стремятся только к одному, самому дорогому, любимому Ивану Михайловичу.

Хочется написать что-нибудь хорошее, но что написать?

С этого дня чувствую, вижу в Вас искреннего друга, которого неизменно люблю, с которым, конечно, встречусь.

Иван Михайлович, любимый мой! Вы не хотите быть виновником нашего счастья, в таком случае беру на себя: конечно, виновник – я, и в этом я не раскаиваюсь, у меня от этого только еще радостней на душе.

Ваше решение – чтобы я писала Вам еженедельно – будет обязательно приведено в исполнение.

С приветом Лида.

P.S. Может быть, пишу, что и не следовало бы, но это все от любящего сердца, и Вы же сами просили ничего не утаивать от Вас.»

Несмотря на обещания Лидии, письма от нее Ивану становились все реже и реже. Говорило ли это, что реальная жизнь вернула ее на землю или просто было случайным совпадением? Оля отметила, что пятнадцатое письмо она отправила только через полтора месяца. За это время Лидия получила от Ивана «письма», а не одно письмо.

«30 июля 1945 г. г. Мары

Дорогой Иван!

Исполняю просьбу: называю просто по имени.

Иван Михайлович, дорогой, но поверьте это трудно для меня, как-то не могу.., хотя в душе про себя давно называю Вас только так. За последнее время особенно часто стала получать Ваши письма, в том числе то многозначащее для моей жизни письмо, на которое я и должна ответить. Вот когда можно сказать, что Лида действительно дописалась…

С ответом задержалась, простите. Взамен написанного большого письма посылаю это маленькое. Иван, Вам известно о моих чувствах к Вам и о моей любви!

Милый, дорогой мой, я правдиво и искренно открыла Вам свое сердце. Да, но этого недостаточно для того, чтобы я могла сейчас ответить положительно, мы должны встретиться, остановка только за встречей. Мало ли иллюзий в жизни? Может быть, Вы идеализируете меня?! Что может привести к разочарованию… Как не учли Вы это? Ваше письмо преждевременно.

Встреча решит этот вопрос окончательно. Встретимся мы в Ташкенте, так как к этому времени я буду там, где придется провести предстоящий учебный год. И в Ташкент Вы приедете охотнее, там ведь буду я одна, и это избавит Вас от разговора с моими родителями. Они никогда ни в чем не препятствуют, мне предоставлено полное право решать все самой.

Чувствую себя хорошо, не беспокойтесь.

Привет от мамы, папы, Евгении.

Привет Вашей сестре Кате.»

«Раз Лидия передает привет сестре Кате, то это означает, что к этому времени Иван вернулся из Германии на родину», – отметила Оля. Мама как-то рассказывала, что он приехал в родной дом только через два месяца после окончания войны, так как не сразу был демобилизован. Иван нес службу в штабе коменданта Берлина. Стопочка прочитанных писем сравнялась или даже стала больше непрочитанных. Летние каникулы у Лидочки заканчивались. Да и чувствовала она себя после перенесенного ею заболевания уже намного лучше, судя по письмам.

Глава IX. ЛИДИЯ. ТАШКЕНТ. 1945 ГОД

Писать еженедельно у Лиды, как она обещала, все-таки не получалось. Шестнадцатое и семнадцатое письма она написала Ивану опять лишь через полтора месяца, и было это уже в сентябре–октябре 1945 года.

1. «16.09.1945 г.

Дорогой Иван!

По настоянию родителей ездила в Ташкент на врачебную консультацию. Конечно, я здорова, с этого учебного года могу смело приступить к занятиям, по которым очень соскучилась.

Меня ждали два Ваших письма, как всегда, такие хорошие. Одно из них написано уже из родных мест, из своего родного дома. Вижу, он Вам очень дорог. Действительно, сколько воспоминаний связано с ним, в его стенах протекли большие годы Вашей жизни. Зачем лишаться такого любимого угла?

Я писала Вам, что этот учебный год проведу в Ташкенте. С Вами я встречусь, а навсегда или нет, будет зависеть только от Вас! Таков смысл и предыдущего моего письма. В отношении просьбы поговорить с родителями все улажено. Постараюсь маму убедить.

Приехала на несколько дней. Еду числа 20-го сентября. Близится день нашей встречи. О дне приезда сообщите по адресу: г. Ташкент, ул. Кафанова, Аптекарский тупик, дом № 91, Суховой Вере Е. (для Лиды).

Дорогой Ванюша, как я хочу видеть и расцеловать Вас за любовь, внимание и заботу…

Привет от нас всех Вам и Вашей сестре Кате. Ваша Лида.

2.

Дорогой Иван!

С 1 октября начались занятия в вузах. Коридоры, аудитории, лаборатории заполнились оживленными, веселыми голосами студентов. Нас приветливо встретил профессорско-преподавательский состав. Занимаюсь в Среднеазиатском госуниверситете на 4-м курсе биологического факультета. Специализируюсь на кафедре «Зоология беспозвоночных» с медицинским уклоном по «общей паразитологии». После окончания предоставляется право работать в институтах микробиологии, на тропических станциях, в институтах экспериментальной медицины и вообще научно-исследовательских лабораториях (по защите растений). Конечно, не отнимается право преподавать в школах.

Дорогой Ванюша! Но все это не то, чего я хотела и к чему стремилась все эти годы. Занимаюсь здесь, а все мысли в медицинском институте. Да, но придется заканчивать госуниверситет, – окончу его

на следующий год (5-й курс). В медицинском институте учиться, помимо этого учебного года, еще 3 года. Меня нисколько не страшит этот срок, но просто неудобно перед родителями. Сколько же можно учиться?! И выбрала медицинский уклон, но все это не то… Вечно работать с микроскопом, микробами… Да, война помешала мне окончить медицинский институт.

Дорогой Иван, Вас, конечно, интересует состояние моего здоровья. Чувствую себя хорошо. Живу пока у родственников (у тети). Думаю перейти в общежитие, для занятий будет больше времени. К занятиям в этом году нужно отнестись серьезней с первых же дней, так как на следующий учебный год будем защищать дипломную работу и сдавать государственные экзамены. После окончания 4-го курса мы должны выехать на практику.

Дорогой Ванюша, Вы писали, что приедете в октябре. Как мне хочется встретиться, видеть Вас, мой любимый. Если будет возможность, приезжайте, жду Вас очень.

Стоит хорошая погода, такие замечательные вечера… Только сейчас и походить по театрам и кино. Вчера смотрела «Бахчисарайский фонтан». Как мне неинтересно без Вас, так скучно.

Дорогой Ванюша, милый, любимый, неужели какие-нибудь причины могут оттянуть Ваш приезд?»

Следующим, восемнадцатым по счету, было письмо на почтовой открытке. Указан был адрес дедушки в рабочем поселке Стариково. Написана она была более чем через месяц от даты последних писем Лидии из Ташкента. Занятия и студенческая среда отнимали много времени и наполняли жизнь Лиды событиями. Думать о своих чувствах, похоже, у нее не оставалось уже времени. Да и письма больше стали похожи на каприз. Такие сложные чувства и желание защитить Ивана Михайловича появилось после прочтения их у Оли. В памяти всплывали рассказы бабушки о своем студенчестве. Переписка Лидии и рассказы бабушки Алевтины Георгиевны переплетались в мыслях, создавая настроение тех далеких лет. Судьбы двух девушек-студенток (ровесниц) были совершенно разными.

Июньский день перешагнул зенит и покатился во вторую свою половину. Выпив чая, Оля вернулась к своему занятию уже в саду на свежем воздухе. Письма манили секретом, который обязательно хотелось раскрыть.

Сообщение между Москвой и Ташкентом в те послевоенные годы не было регулярным. Отпроситься с работы или взять отпуск было невозможно в «сталинские времена». Отец Оли рассказывал ей, как его семнадцатилетняя мама в октябре босиком в ночной рубашке бежала из деревни, расположенной в пяти километрах от фабрики, на работу – проспала… Не смотрели на то, что за станками стояли почти дети – наказание было, как у взрослых. Иногда это были «трудовые исправительные лагеря» – тюрьма, другими словами. Только Лида, которая росла в обеспеченной семье и нигде не работала, могла так беспечно рассуждать о приезде Ивана в город Ташкент, да еще и обижаться на него.

Целое лето у нее была возможность отдыхать, читать и гулять. Она была сыта и одета. Бабушка, будучи студенткой, в эти же годы, в свободное время разбирала завалы от бомбежек и работала, чтобы прокормить себя. Как не знать было Лиде, что существует и другая жизнь? Жизнь послевоенного СССР была очень непростой. Объяснять Ивану это в письмах, которые проходили цензуру, не было возможности. Об этом всем мелькали мысли у Оли. А вот и следующее письмо-открытка… Почтовых отметок на ней не было. Значит, она пришла в конверте, что Оле понравилось больше, учитывая текст письма.

«20.10.1945 г. г. Ташкент

Дорогой Иван!

Получила Вашу ответную телеграмму, где извещаете, что приедете не скоро. Не скрою, это известие опечалило меня. Видимо, нам не суждено встретиться навсегда… Вскоре получила пояснительное письмо от 10.10. С Вами я согласна, причины уважительные.

Дорогой Иван, вижу, я нарушила Ваш душевный покой, внесла в Вашу жизнь беспокойство, причинила столько волнений!… А как я не хочу этого, как не хочу… Действительно, со мной немало забот. Боюсь,что Лида будет Вам в тягость. О, лучше забудем все! Забудьте меня! Останемся просто друзьями. Ведь будет лучше? Мало ли хороших девушек? Встретите себе еще по душе подругу жизни, которая осчастливит Вас. За меня не беспокойтесь, жизнь себе смогу устроить всегда.

Дорогой Иван, извините меня за телеграмму, но я не связываю Вас никакими сроками. Я не имею на это еще права. Почему получилось так? Вы сами писали, дважды писали, что приедете в октябре.

Иван (Михайлович – зачеркнуто), Боже сохрани, я не навязываю Вам своих чувств, не хочу обременять Вас, чем-либо связывать. Что за вопрос, Вы совершенно свободны. Что может быть лучше свободы? Не затрудняйте себя, пожалуйста, поездкой в Ташкент, раз это так сложно. Действительно, к чему торопиться? Во всяком случае, когда-либо увидимся…

Дорогой Иван, мне все-таки не понятна происшедшая в Вас перемена.»

Заканчивала повествование зачеркнутая фраза. Следующее девятнадцатое письмо, было написано через три дня.

«23.10.1945 г. г. Ташкент

Дорогой Ванюша!

Ваше письмо от 03.10 запоздало, пришло после письма, написанного позже. Почему оно не пришло своевременно? Но я ему очень рада, оно рассеяло нехорошие предположения, возникшие от телеграммы и последовавшего за ней письмом (от 10.10), которое мне показалось крайне обидным, я даже заплакала. Теперь вижу, что не поняла Вас, простите меня. Ничего не хочу скрывать, посылаю ответ на предыдущее Ваше письмо. Как прочитаете его, порвите. Хорошо? Больше таких мыслей у меня не будет.

Дорогой Ванюша, скажите, а до окончания учебного года, т. е. до июня сможете приехать? (Я только спрашиваю.)

Обращаюсь к Вам за советом, как Вы будете смотреть на мой переход в медицинский институт. Прием и восстановление в нем давно закончены, т. к. занятия здесь начались раньше, с 17 сентября, и вообще институт переполнен студентами. У меня есть хорошее знакомство с одним авторитетным, влиятельным лицом в институте, который мне не откажет в просьбе, пойдет навстречу в любую минуту. Так что мне мое восстановление не доставит больших трудностей. Учиться придется больше на два года. Да, но это работа по призванию (попадаю в срок пятилетнего обучения). Начиная с этого учебного года, будут учиться уже по шестилетней программе. Или уж окончить университет? Как мне поступить?

Ванюша, дорогой, любимый, на Ваши «требования» отвечу следующим письмом. Хорошо? На сегодня достаточно. Я посылаю Вам три письма, устанете читать.

Ванюша, в моем письме от 16.09.1945 г. я написала, что расцелую Вас за…заботу… (т.е. за посылки). Я очень благодарна Вам. Идут дожди, но они мне не страшны, у меня хороший плащ (вспоминаю Вас даже в дождь). Вчера была у своего профессора-невропатолога, получила освобождение от военных занятий (успокаивает меня, обострений болезни больше не будет, я совершенно здорова, но условие: беречь себя и почаще заглядывать к нему).

Ванюша, любимый мой, в письмах неинтересно переписываться, когда же Вы приедете?

Желаю наилучших успехов в работе, перевыполнение плана.

Да, в отношении охоты… Вы часто затрагиваете этот больной для Вас вопрос, понимаю прекрасно… Скажите, когда сможете приехать?!…

Пока все. Пишите на почтовое отделение №33, т.к. к тете я буду приходить по воскресеньям.

Целую Вас крепко-крепко. Ваша Лида.»

Заботливый Иван посылал посылки для Лидии с вещами. Это было богатством в то тяжелое время. Оля погрузилась в воспоминания. Любимым Олиным рассказом бабушки был о ее поездке домой из Ленинграда в Беларусь еще студенткой в июле 1945 года. Она долгое время в годы войны не знала, живы ли родители и ее сестры. Беларусь была оккупирована. После освобождения территорий она писала письма всем, кого знала. От знакомых пришло письмо, что родители и три сестры (скорее всего) угнаны на работы в Германию. Кстати, это даже в институте нельзя было рассказать: насильно угнанные люди считались почти «врагами народа» – работали на немцев. Потом информация о близких у Али появилась, но она не могла поехать к ним сразу. Только следующим летом, на товарном поезде в общем вагоне, она добралась до Бобруйска. Там жили сестры ее матери, родственники по линии отца и сестры самой Али. Дорога заняла три дня (сейчас это составляет часы). Вышла в полуразрушенном израненном городе, и по неузнаваемым улицам пошла к дому тети. Дом сохранился, только вместо стекол окна были забиты досками. Прислонилась она к забору, так как ноги не шли за калитку. Так часто в долгие военные годы Аля в мыслях представляла эту минуту. Боязнь узнать опять что-то страшное сковала все тело. И вдруг на крыльцо дома вышла мать с тазом в руках. Все живы и здоровы (бежали при бомбежке от эвакуации в Германию). Скитались по родственникам в деревнях (жили у них в подполе), землянках, прятались от гитлеровцев. Алю долгое время родители считали погибшей в блокаде города Ленинграда, так как на их письмо в институт, после освобождения Беларуси, не пришло ответа. Все профессора и студенты были вывезены в первую блокадную зиму по льду Ладожского озера в эвакуацию. В помещении института долгое время находился госпиталь для раненных бойцов. Эта радость встречи после длительной разлуки (при каждом рассказе бабушки) ощущалась, как в первый раз! Так вот, чтобы одеть свою доченьку-студентку, была выкопана из земли довоенная «захоронка» в поселке железнодорожников под городом, которую спрятали в оккупацию: костюм отца и шерстяная цветная шаль матери. Портниха перешила из этого богатства Але две обновки – костюм и платье. Сестра отдала свои туфли и пальто. Мама связала своей доченьке крючком берет (из шерсти, которую сама и спряла). Студентка Аля уехала от родителей одетой и обутой. В этом костюме бабушка защищала свою дипломную работу на звание «инженер-экономист». Она почему-то была уверена, что именно настоящий костюм помог ей получить распределение в Московскую область! Большинство людей в нашей стране, после войны, жили тяжело и только единицы, как Лидия.

Чтение этих писем было окном в ту далекую послевоенную жизнь. Оля отложила эти письма в сторону. Очень захотелось открыть бабушкин блокнот. По случайному совпадению основным местом эвакуации был все тот же город Ташкент! Рука судьбы свела девушек и все эти события в одно место. В годы войны этот город для многих стал домом.

У Оли с бабушкой Алевтиной Георгиевной сложились очень теплые и трогательные отношения. Доброта и открытое сердце бабушки были ее визитной карточкой для всех, кому пришлось с ней работать. Провожать ее в последний путь пришли многие и многие люди, несмотря на то, что к этому моменту она уже тридцать пять лет была на пенсии. Все свои школьные каникулы Оля и остальные, старшие бабушкины внуки, как правило, проводили с ней здесь, в этом старом доме. Почерк бабушки в блокноте был таким родным, и совсем не изменился с годами. Оля погладила рукой верхнюю страницу и осторожно перевернула ветхий листок.

Глава X. АЛЕВТИНА. ЭВАКУАЦИЯ. ЛЕНИНГРАД. 1944–1947 ГОДЫ

Аля сидела на своей койке в бараке общежития для эвакуированных в город Ташкент студентов. Учащихся в институте на ее курсе мальчиков, годных для демобилизации, еще в первые дни войны перевели в военные училища и после небольшой подготовки отправили на фронт. К марту 1944 года живых среди них не осталось… Все они погибли в обороне за город Ленинград. Занятий в блокадные годы в институте, естественно, не было. Студенты всех курсов, вывезенные по замерзшей Ладоге из блокадного города вместе с преподавателями института текстильной и легкой промышленности имени С.М. Кирова, вот уже третий год находились здесь в эвакуации. Среди них были и около двадцати учащихся девушек второго курса, среди которых и находилась Алевтина. Истощенных девочек сначала привезли в город Иваново, где привели в человеческий вид. Они вспомнили, что такое еда, баня и отсутствие бомбежек. Потом и случилось это длинное-предлинное путешествие в город Ташкент через Кавказ в товарных вагонах. Несколько раз поезд бомбили фашистские самолеты. По несколько дней ожидались железнодорожные пути для дальнейшей дороги. Один раз целый вагон девчонок на Кавказе едва не попал к прорвавшимся гитлеровцам. И вот Ташкент – столица Узбекистана! Он встретил их радушным солнцем и отзывчивым отношением местных жителей. Именно здесь объединились Московский, Ленинградский и Ташкентский текстильные институты. Занятия продолжились с небольшими перерывами в эти военные годы. Девушки проходили практику на прядильной фабрике. Сама Алевтина работала на тростильной машине по шесть-восемь часов в день в разные смены. Это позволяло иметь очень небольшие деньги, которые можно было добавить к мизерной стипендии.

Вчера на рынке Аля выменяла за гроши блокнот, который был уже использован на верхней странице. Эту страницу Аля оборвала. Теперь, оставшись в одиночестве, она его достала и, поставив чернильницу прямо на лежащую рядом книгу, подписала:

Дневник.

Некоторые записи из моей жизни.

г. Ташкент, 1944 год, март м-ц.

И поставила подпись: А. Ивановская

Итак, друг появился! Где его прятать Аля уже придумала. Она подпорола для этого подушку – там, далеко от любопытных глаз. Дневнику место там!

«27/03-44 г. Понедельник.

Да, поздно начинать дневник, ибо много интересного, хорошего и плохого в моей жизни уже прошло, но ничего, может, будут и лучшие минуты в моей жизни, которые когда-нибудь вспомнятся из этой скромной и скупой записи…

С чего же начать?

Хорошего ничего нет, вот как будто немножко заболела, и, лежа в постели, много о чем передумала и вспомнила… Вспомнился родной мой дом, проведенные там свои первые годы юности и детство. Детство… Как хочется опять прожить этот период, период беззаботности и шалости, период мечтаний о будущем. Дорогие мои, милая мамочка и папочка! Как я часто вспоминаю о Вас, тоскую и не знаю, удастся ли свидеться с вами? А дорогие сестрички… Моя Анечка, только теперь я вспомнила все время, которое мы прожили с тобой в городе. И только теперь я по-настоящему поняла твою любовь ко мне. Неужели этого никогда больше не будет? Дорогая Старина, как ты выглядишь сейчас? Много прошло времени, и много где пришлось мне пожить, но родную Старину мне никогда, никогда не забыть! Потом Бобруйск, тоже есть о чем вспомнить, хотя там я была еще совсем маленькой…, а затем Ленинград. С именем этого прекрасного города много связано хорошего и более плохого (оно больше помнится, ибо до сих пор еще хорошего в моей жизни ничего не было, и все мои неудачи и горести начались с Ленинграда, а вернее всего – виноват проклятый Гитлер!). Как приятно вспомнить хорошие дни, проведенные в Ленинграде, первые дни студенчества (а как оно было заманчиво!), каких только надежд не было по окончании 1 курса! Приехать домой студенткой, и все соседи прибежали бы посмотреть на Рыгорову дочку, студентку! А папа и мама представляются мне их счастливые лица с улыбками довольства и счастья… Размечталась… И все это прошло прахом.

Кино, театры (хотя я и посетила их не так уж много, в чем сейчас горько раскаиваюсь), Эрмитаж, Петергоф, Невский – все это надеюсь еще не раз посмотреть и побывать, ибо главная моя мечта сейчас – скорее добраться до Ленинграда! А потом голод с костлявой своей рукой едва не задушил меня. 125 грамм хлеба в день, даже не верится сейчас. Все это: бомбежки, обстрелы, трудовые повинности были не так страшны, как голод! Об этом не рассказать, а описать – так нужно быть хорошим писателем… Но ничего, и это обошлось все таки сравнительно ничего, – поборол не голод меня, а я его, вернее, мой молодой и здоровый организм, «выхохленный» моей мамочкой. В марте 1942 года – эвакуация (как я рвалась из Ленинграда!) и это дало возможность выбраться сначала в Иваново, где нас так хорошо приняли, откормили, и я стала похожа на человека, хотя еще и не совсем (была скелетом – кожа и кости, а сколько вшей!). Лучше об этом не вспоминать. Хорошим для меня воспоминанием останется Кавказ. Какая красота неописуемая! Не раз вспоминается Змейка, Верблюдка, Бештау, Эльбрус – все эти красавицы, воспетые Пушкиным и Лермонтовым. Недаром, они так воспевали его, ибо есть за что! Люди там тоже прекрасные и чувствительные! Но и это еще не конец путешествиям и странствиям; пришлось побывать и в Ташкенте, и немного пожить. Это самый продолжительный срок, где пришлось побывать в эвакуации.