Забытые письма

Справа у стенки в комнате расположился комод с зеркалом. На нем Катя поставила довоенные снимки шести своих братьев. Два погибли, два уехали в другие города, Сергей (с женой) и Иван – это все, кто остался в этом доме.

На столе у бокового окна стояла глиняная миска с неоконченным вязанием и клубками шерсти. В детстве и юности у мальчишек семьи любимым озорством было развешивать по дому гирляндами повыше окон связанные Катей носочки, рукавицы и шапочки. Иван улыбнулся, вспоминая это, и огляделся по сторонам. В углу у двери – керосинка, деревянная лавка. На лавке – два ведра с водой. Под лавкой – большой чугунок, в котором варили еду в печи для скотины. На полке сверху – три чугунных утюга разных размеров, глиняные горшки и чугунки поменьше. Везде тщательно убрано, и образцовый порядок. Иван наклонился к своей котомке и поставил ее на лавку. От длинной дороги остались еще продукты. Он выложил из рюкзака мясные консервы на стол рядом с керосинкой. Катя все еще сидела за обеденным столом и смотрела в окно влажными глазами. Иван поднял и положил чемодан на диван. Блестящие замочки щелкнули, и он его открыл.

– Выбирай, сестренка, что нравится! У меня тут новые вещи, отрезы шелка, шерсти. В Берлине много разбитых магазинов было. Вот воспользовался, набрал подарков всем, – он обернулся к Кате.

– Богатство, Ваня! – Катя встала и подошла к чемодану. Коснулась рукой сиреневого отрезка шелка. Иван достал и подал ей кусок ткани.

– А Зине какой?

– Думаю, этот ей подойдет, – Катя указала на отрез другого цвета. Потом она стала рассматривать другие вещи в чемодане.

– А плащ и эта одежда – не нашего размера, – заметила она.

– Потом поговорим, Катя. Мне есть, что рассказать тебе.

– Посмотри, может, еще что-то понравилось, сестренка? – после паузы продолжил он. Катя отмахнулась рукой.

– Потом посмотрю как-нибудь! Пойду, картошки начищу, не всю съели прошлогоднюю, и надо стол собирать! К вечеру народ придет! Молока хочешь? Хлеб есть! – Катя захлопотала у печи.

Во дворе залаяла собака. В окно Иван увидел, что в калитку вошли трое мужчин. Он расправил гимнастерку и пошел к ним навстречу.

– Ну, здравствуй, Иван Михайлович! С возвращением!!! – мужчины обнялись и молча стояли, не находя слов.

Глава IV. СТАРАЯ ТУМБОЧКА В ДЕТСКОЙ КОМНАТЕ

На улице стояло все то же раннее лето. Москва была не жаркой и пасмурной. Дети еще не вышли на детские площадки, и только парочка пенсионерок у подъезда заняла свои позиции на лавочке, да спортсмен после пробежки качал пресс на тренажере спортивной площадки. До автовокзала Оле можно было дойти пешком за десять-пятнадцать минут. Беленькие кеды удобно шагали по тротуару, рюкзак был легким, а голова удивительно свободна от всего. Ехать в Стариково – всегда праздник и путешествие в беззаботное детство. Найти время тяжело, а ехать всегда приятно!

Перроны автобусов располагались под длинной эстакадой моста. Олин был под номером три. Уже выстроилась очередь из пассажиров человек в десять. «Значит ждать долго не придется», – предположила Оля, и была права. Плавно подошел автобус-экспресс, и водитель открыл дверь в салон. Приложив карточку, к валидатору, чтобы оплатить проезд, она с удовлетворением заметила, что можно сесть одной, да еще и на любимое место. Путь был размером в полтора часа неспешной поездки автобуса с остановками «по требованию» в городках и поселках. Пенсионеры, которые имеют больше возможностей путешествовать в рабочие дни, пользуются льготным бесплатным автобусом. Поэтому Оля доехала с двумя остановками прямо до своего места назначения быстро, и всего за час и десять минут. Выйдя из автобуса, она вдохнула сладкий воздух сельского края. Пути было два. Перейдя дорогу, можно свернуть в переулок и пройти по своей улице сразу. В плохую погоду лучше прогуляться по асфальтированному тротуару вдоль шоссе и свернуть уже дальше (у старого дома Ремизовых), через метров триста и прямо к дому, стоящему на второй линии. Оля решила пройти по своей улице и посмотреть, что зацвело в садах и на клумбах у соседских домов. Солнце в Стариково было не за тучами, а светило сквозь редкие легкие облака. Бросив взгляд на «гнилой угол» за далеким лесом, где зарождались все дожди этой местности, Оля с удовлетворением увидела высокое голубое небо! Значит, дождя сегодня можно не ждать. Всюду цвела сирень, а на углу ее дома белым ковром лежали лепестки облетевшей черемухи. Шелестели ветки огромной старой березы у ворот. Воздух был свеж и напоен ароматами цветущих растений и деревьев. Оля достала ключ от калитки и шагнула в свой любимый сад. Не заходя домой, обошла вокруг, отмечая большое количество цветущих многолетников: примул, анемон, всевозможных колокольчиков. Трава, подстриженная три недели назад, подняла многочисленные головки одуванчиков. Раскидистые хосты прикрыли не прополотые весной клумбы. Грядка бабушкиных пионов дружно зеленела резной зеленью. Было очень даже уютно и праздно. В доме слегка пахло сыростью, так как отопление было уже отключено. Пройдя по первому этажу, она открыла все форточки, пуская в дом теплый июньский воздух. Двери в сад открывать не стала, боясь любопытных соседских кошек: неизвестно, насколько здесь придется задержаться, может, всего часа на три. Выложив в холодильник свои нехитрые припасы, Оля отметила, что «неприкосновенный запас» в полном комплекте и плюс к нему пачка молока, пельмени и сливочное масло в морозилке, два яйца и вакуумная упаковка с сыром.

«Даже если останусь на пару дней, то в магазин идти не придется», – подумала она.

Горшки с мамиными фикусами стояли в тазах, чтобы не засохнуть за недели отсутствия хозяев. Они давно просили пить. Вылив им по леечке воды и пообещав напоить основательно позднее, она пошла дальше в свой обход. Выйдя в коридор, Оля стала подниматься по скрипучей деревянной лестнице на мансарду в свою комнату. Проходя мимо фотографий, развешанных на стене вдоль лестницы, она задержалась около снимка бабушки и дедушки. Они стояли, обнявшись в ветвях цветущей яблони, и счастливо улыбались. Тонкое благородное лицо дедушки Ивана и открытое большеглазое лицо бабушки Али излучали такую любовь и радость, которую можно было отнести и к себе, своему присутствию здесь и сейчас.

В мансарде было немного душно (из-за легкого запаха пыли). Оля не убиралась здесь с празднования Нового года, и легкий укол совести пробежал секундой в ее сознании. Открыла свою комнату и обвела глазами по сторонам. Как всегда, картины с лошадьми, раскрашенные нужными цветами по номерам, на школьных каникулах, слегка сдвинулись в бок. Вышитая девочка, танцующая под скрипочку мальчика, тоже наклонилась в сторону. Ничего не изменилось! Ее комната жила своей жизнью в ее отсутствие. Москитный тюль, укрывающий ее кровать, придавал комнате уютный старинный вид, как и картины маслом. Эти картины подарил Оле дедушка ее школьной подруги. Когда он закончил свою трудовую деятельность на заводе и оформил пенсию, то занялся копированием известных полотен. У Оли висел портрет «Саскии в образе Флоры» великого Рембрандта, картина с девочкой в лучах летнего солнца, похожей на саму Олю (неизвестного советского автора), и полотна с цветами! Любимый уголок, куда возвращаются мысли из путешествий и душного города. За невысоким книжным шкафом, который Оля собственноручно выкрасила в голубой цвет, стояла старенькая, покрытая лаком тумбочка, с вырезанными листочками и неглубоким рисунком. Именно в ней предположительно хранилась часть бумаг семьи ее дедушки, Ивана Михайловича. Эта тумбочка была из старого дома его родителей, и было ей более ста лет. Оля нечасто в нее заглядывала, только за старым деревянным этюдником мамы, если вдруг хотелось порисовать на природе.

«Если повезет, то не надо будет смотреть в других местах или на чердаке», – подумала Оля. С легким волнением, чувствуя себя детективом, она направилась к этой тумбочке и присела на корточки. Пыль тоненьким слоем лежала на ее выщербленной дверце и латунной «вертушке».

Тумбочка открылась легко, как будто ждала ее. Полок было всего две. Внизу лежали толстые «амбарные» тетради, старая-престарая книга по пчеловодству, перевязанные бумажным шпагатом записи. Когда-то Оля заглядывала в них. Это были схемы и описания технологий производства фабрики, начерченные и записанные рукой Ивана Михайловича. На верхней полке находились пачки писем, связанные в стопки. Раньше они особенно не привлекали ее внимания. Теперь она достала все и выложила на пол. Первыми она взяла в руки пачки конвертов, исписанные круглым красивым почерком с завитушками. Несмотря на ровные аккуратные ряды букв, читать даже адрес было непросто. Все они были адресованы бабушке Алевтине Георгиевне. Обратный адрес указывал, что пришли они из союзной республики бывшего СССР – Белоруссии от Ивановской А.Г. Оля прекрасно знала историю семьи и то, что местом рождения бабушки был поселок железнодорожников под современным городом Бобруйском в Беларуси. Писала ее родная сестра Аня, которая жила там с родителями. Подержав в руках письма и ощутив их пахнущую пылью невесомость, она с сожалением отложила их в сторону.

«Прочитаю, но тогда, когда решу первоочередную задачу», – пообещала она себе. Уклоняться в сторону от намеченного пути было не в ее правилах.

«Собранность и организованность – это залог успеха», – учила своих девчонок мама.

«Не знаю, насколько ей это удалось со мной, но мне хотелось бы верить, что это именно так», – вспомнила вдруг мамины слова Оля.

Вторая пачка писем, состоящих из треугольничков, была военными весточками дедушки сестре Екатерине Михайловне и его матери. В основном они были написаны карандашом. Письма были такими ветхими и прошедшими через многие и многие руки… Непроизвольно Оля приложила эту пачку к щеке: письма были теплыми! Она бережно отложила и их в сторону. Она уже читала их когда-то…

Осталось три пачки: одна огромная, вторая большая и совсем тоненькая. Огромную пачку Оля идентифицировала сразу: письма отца к маме во времена его службы в рядах армии. Большая пачка имела в обратном адресе фамилию и имя: Ремизов Александр (это брат мамы). Адресованы письма были дедушке. А вот третья очень тоненькая пачка была без адресата, с верхним письмом на кусочке листа из тетради, сложенном вчетверо, и без конверта. Оля почему-то впервые обратила внимание на нее. Она вынула из-под веревочки это письмо без конверта и открыла его. Написано оно было корявым, почти детским, почерком, и было совершенно безграмотным:

«Тов Ремизов

Сообщаю вам что Артемьева Лидия окоторой вы справляетесь она жива здорова письмы получает и тогже перевод полученю Лично я сней хороши знакомая она очень затрудняица вам все описать свой нарушимой ошибки и решила я вам сообщить чтобы вы вбудущей своей жизни искали сибе жизнь или тоисть подругу жизни. Лидия вышла замуж конечно состороны ваших обоих сторон большое горе. Она не могла осмелица опесать а вам чежело переносить эту судьбу ну ничего. Бывает в жизни огорчение. Судьба Игроить человека она изменчива всегда. Вот что я вам могла сообщить по прозьбе Л. Вы конечно миня не знаите я почтовой работник. Роботаю кассир вастребвание. Ксему к вам незнакомая. Маруся.»

31/Х-1946».

Это были, безусловно, письма, которые Оля искала. Из письма Максима было очевидно, что Лидия, хотя и не носила фамилию дедушки, но, возможно, состояла с ним в браке (ее сын – Владимир Иванович и внук Максим были Ремизовы). Возможно, эта Маруся писала по просьбе Лидии. В этом случае Оля предположила, что Лидия решила дедушку оставить и вышла замуж за другого мужчину… Или Маруся написала все по своей собственной инициативе, не желая, чтобы Лидия и дальше получала «письмы тогже перевод». Оля встала с колен, взяла письма и решила пойти вниз.

«Очень хорошо, что не надо ничего долго искать! Секрет сам пришел в руки без особых усилий!» – подумала она.

Тайны требовали особой обстановки! Надо было собраться с духом, перекусить и посмотреть сад. Душа потребовала на некоторое время переключиться!

Глава V. ЗАБЫТЫЕ ПИСЬМА

Часа два спустя, после обследования восьми соток приусадебного участка и чашки чая с печеньем, Оля заглянула под балкон дома. Там находилась увитая диким «девичьим» виноградом веранда. Могучие ветви полностью скрыли свет внутри небольшого пространства. От входа остался узкий лаз, приподнимая ветви которого, она и проникла в любимое место. Сегодня здесь сидеть не хотелось: слишком темно.

«Надо бы обрезать этого исполина…, но не сейчас. Возьму отсюда стол и сяду под яблонями.»

Яблони в саду были очень старые. Посажены они были еще дедушкой Иваном Михайловичем сразу после постройки этого нового дома для своей семьи. В ветвях кружились пчелы среди бутонов и молодой листвы. Аромат сада располагал к неспешному легкому отдыху. Вытащив стол и стул из террасы, Оля положила перед собой стопочку писем. Веревочка развязалась сразу, и под письмом неизвестной Маруси оказались пожелтевшие тетрадные листочки, исписанные мелким понятным почерком человека, который пишет левой рукой. Почти все письма лежали, разложенные по датам, и последние в стопочке датировались январем 1947 года. За ними в пачке лежали квитанции, несколько писем других людей и еще сложенные пожелтевшие листы с записями. Два последних письма, которые завершали переписку и лежали в самом низу под бумагами, были от 1952 и 1953 годов. Оле очень хотелось начать с конца, не терпелось сразу раскрыть секрет неизвестного Максима. Пересиливая себя, она начала читать письма по порядку, начиная с самых ранних дат. Первое письмо написано было в последние месяцы Великой Отечественной войны 1941–1945 годов, и содержало фактически признание Лидии в чувствах к Ивану Михайловичу. Было ясно, что до этого они состояли в переписке. Возможно, знакомство их было давнее, и со всей семьей Лидии.

«06 марта 1945 г., г. Ташкент

Дорогой Иван Михайлович!

Конечно, извините меня, но мне так хочется назвать Вас дорогим. Пишу в последние минуты перед отъездом.

Скрытна я с Вами, Иван Михайлович, а иначе и не должно быть. Но больше не могу молчать, таить в себе, не могу не поделиться с Вами, какое большое впечатление произвело на меня Ваше письмо и открытка, которую мы получили сегодня.

Как взволновано мое сердце!

Что случилось со мной?! Трудно мне понять себя. Но чувствую, что это в моей жизни впервые…

Редко пишу Вам, Иван Михайлович, но это не значит, что я не думаю о Вас. Думаю о Вас ежедневно, даже слишком много! Поверьте, это так в действительности. Знаю, нельзя быть такой откровенной. Ручка пишет с трудом, но сердце (но нехорошее сердце) заставило меня.

Радуемся блестящим победам наших бесстрашных воинов и одновременно с радостью: грусть, беспокойство за Вас…

Желаю наилучших успехов, здоровья, бодрости и сил!

С приветом Лидия.

P.S. Ведь тысячу раз буду жалеть о написанном, и все-таки посылаю.»

Все ждали окончания этой страшной войны. Наши воины с боями идут к Берлину. Сотни советских девушек писали письма на фронт, поддерживая дух солдат.

«Вот у одной из таких девушек появились чувства, на которые она намекает в этом письме», – подумала Оля.

Сразу захотелось узнать об этой Лидии больше. Кто она и как они оказались знакомы с Иваном Михайловичем? Где спрятались корни этой старой истории? Это ведь сейчас Москву и столицу Узбекистана Ташкент разделяют всего несколько часов путешествия на самолете. В военные годы и поезда ходили нечасто. Рука потянулась ко второму письму, и оно было очень большим. Удивило письмо сразу при первом взгляде на него: оно было уже из города Мары в Туркмении. Судя по датам, ответа с фронта на свое признание Лидия еще получить не должна была..

«19-го марта, г. Мары

Здравствуйте, Иван Михайлович!

Не думала, что придется писать Вам из солнечной Туркмении, действительно солнечной. Ташкент до последнего дня нашего отъезда был покрыт белым покрывалом снега. Здесь же в те дни стояла ясная солнечная погода – резкая разница в климатическом отношении в сравнении с климатом Узбекистана. Здесь в полном смысле весна! Ночью прошел сильный дождь. Воздух чист, поло свежести, дышится легко, пропитан запахами распустившейся молодой листвы и нежным ароматом цветущих фруктовых деревьев. Но это ненадолго… Опять подуют сильные ветры с пылью и песком, что свойственно для Туркмении.

Не веселят и не радуют меня весенние дни, как прежде… Да, откровенно, чему и радоваться мне?! В моей серой жизни нет ничего интересного.

Вот я и дома. Безгранично рада видеть сестру, соскучилась порядком. На днях была у нее на родительском собрании. Характеристикой я осталась довольна. Отличница не только по учебе, но и отличница по общественной работе. К тому же она у нас художница. Шесть школьных стенгазет оформлены рукой Жени. По конкурсу в городе Мары картина Жени заняла первое место. Занятия в школе поставлены строго, в особенности за последние 2 года. Приходится много заниматься, всегда видишь Женю за книгой, сочтена каждая минута, даже нет времени на ее любимое занятие – рисование. Помню, когда я училась в десятилетке, требования были значительно слабее. С 22 марта в школах должны быть десятидневные каникулы; наша гимназистка намечает сделать за эти дни многое.

И у меня «уплотнен день, представьте себе, не хватает дня». Просыпаюсь в 11 часов; если бы не будили меня, могла спать дольше. Занимаюсь рукоделием. Немного помогаю маме по хозяйству. Немного читаю. Сейчас читаю журналы «Красноармеец», «Огонек». Женя принесла 15 номеров, в них много интересных рассказов, эпизодов. Особенно понравилась статья «Возрождение жизни». Медицина достигла высшего предела своего развития. Возрождать умершему человеку жизнь! Конечно, эта проблема еще не совсем усовершенствована, еще требуется много работать над ней. Но первые эксперименты над безнадежно тяжелоранеными и даже умершими дали блестящие результаты. В медицине много интересного. Столько новых открытий вот уже в военный период.

Часто перечитываю Ваши письма, начиная с самого первого. Как они дороги для меня!

Иван Михайлович, из Ташкента я отправила Вам четыре письма. И боюсь напомнить о последнем письме: в нем написано столько глупостей. Но Вы не должны осудить меня. Вряд ли когда услышали бы от меня это, если бы Вы не просили меня писать Вам на фронт.

Лида дописалась… и в этом я не виновата. Больше не обращайтесь ко мне с этой просьбой, т. к. я могу написать еще больше и тем самым доставить неприятностей себе. Мне порой самой обидно за себя, что я, оказывается, так легкомысленна.

Нет!!! Это не легкомыслие, только не это! Я вышла из этого возраста. Мне уже исполнилось 22 года. 22 года, как много! И в моей жизни только хорошее, чистое, светлое! А мне все-таки много что есть вспомнить… смешно… И сейчас что же случилось с тобой, Лида? Что-то не похоже на тебя… Никогда не думала… Или это только выдумка, вздор? Нет! Нет! Нет! Только не это.

Что я пишу? Мне не понять самой. Иван Михайлович! Милый, дорогой, о Вас же нельзя не думать, о Вас нельзя не беспокоиться – Вы такой хороший. И если бы только знали, какие нежные чувства я питаю к Вам… Нет, скажу больше!

Иван Михайлович! Дорогой! Вас нельзя не любить! Понимаете, нельзя не лю-би-ть! Это вполне серьезно. Это же, правда! Это истина! Теперь я, кажется, поняла…

Вот, что я хотела сказать Вам… И более кратко и ясно.»

Элементарный подсчет прожитых лет действующих лиц дал Оле сразу большую подсказку в восприятии написанных Лидией писем. Иван Михайлович был старше ее на 18–20 лет и, очевидно, был другом или знакомым ее родителей. Отсюда и обращение к нему по имени и отчеству, и дистанция. Был Иван знаком и с сестрой Женей. Семья Лиды проживала в городе Мары. В Ташкенте она, возможно, училась или работала. Сохранять письма Иван Михайлович стал после этих признаний Лидии. Следующее (третье) письмо было также из дома ее родителей.

«20.04.1945 г., г. Мары

Здравствуйте, Иван Михайлович!

Сегодня у меня хорошее настроение, что стало редким за период моей болезни. Мне немало пришлось перенести душевной тяжести. И виновата в этом только сама: несерьезно отнеслась к своей болезни, советам врачей, советам Вашим и родителей. Что же, проявила свою настойчивость, но слишком дорого пришлось поплатиться: поплатиться здоровьем. Вот и результат – потеряла несколько месяцев. Не хочу вспоминать… портить свое настроение. Все миновало, осталось в прошлом. Главное, что я чувствую себя сейчас хорошо. Чувствую: с каждым днем прибывает здоровье. К новому учебному году приступлю к занятиям совершенно здоровой.

Я немного отвлеклась. Чем же могло быть вызвано такое возвышенное настроение?! Вашим письмом, Иван Михайлович!

Только Ваши письма могут наполнять радостью мое сердце. Только Ваши письма я могу читать и перечитывать до бесконечности и так ждать… Сколько вижу в них морального и душевного успокоения. Я благодарна Вам за такие искренние дружеские письма. Вот получаю письма от друзей, письма, полные теплоты и участия, но я совершенно равнодушна к получению их, за исключением писем Евгения, но мне его просто жаль.

Иван Михайлович, разве я себя затрудняю письмами к Вам? Вы не так меня поняли. Это, пожалуй, немного обидно. Имея такое обилие свободного времени, меня не затрудняет писать Вам письма даже ежедневно. Но только письма будут получаться подобными последнему письму из Ташкента. И Вы вполне заключите, что Лида навязывает Вам свои чувства. Вот чего я боюсь больше всего в жизни! Чувствую, и это письмо останется не законченным и не отправленным.

По-прежнему отдыхаю. Чувствую себя превосходно. Как легко пишутся эти слова! Часто хожу в кино, не пропускаю ни одной картины. Большие впечатления остались от картин «Иван Грозный» и «В шесть часов вечера после войны».

В отношении папиного перевода случились осложнения. Присланный заместитель папы назначается директором фабрики. Так что, наверное, придется поработать еще.

Иван Михайлович, к чему Вы мне упомянули номер ташкентского почтового отделения? Думаете, у меня ослабла память? До сего дня не замечала перемен в этом отношении. И вообще, если бы они были, то разве бы я продолжала переписку с Вами? Разве бы я имела право думать о Вас? Но я не обижаюсь на Вас – нет! На Вас обижаться нельзя.

Желаю Вам наилучших успехов, удач, боевого счастья в окончательной победе над ненавистным врагом немцем! Желаю здоровья, бодрости и сил! С приветом Лида.

Привет Вам от мамы, папы и Жени. Да хранит Вас сила!»

P.S. Прочитала второе письмо, думаю, пойдет вместе с другим. Его я почему-то не отправила. И все-таки отправляю теперь. Чувствую, Лида запуталась окончательно. Скажу одно: не хочу скрывать правды! Думайте что хотите!…»

Приветы от родителей и сестры, болезнь, занятия с нового учебного года говорили о том, что оказалась Лида в доме своих родителей по причине своего, наверное, тяжелого заболевания. Слегка возвышенные тексты писем, возможно, дань тому времени, а может, и характеру этой девушки. Далее следовала целая череда писем из города Мары в Туркмении в месяцы выздоровления и летних каникул Лиды.

«25.04.1945 г., г. Мары

Дорогой Иван Михайлович!

Получила сегодня Ваше письмо с открыткой от 31 марта. Неужели оно написано Вами? Неужели Иван Михайлович Ремизов может писать такие письма, такие письма?!… Перечитывала несколько раз, запомнила дословно. И что же мне ответить? На сегодня просто не нахожу слов… Вот если бы сейчас я могла Вас видеть, то крепко, крепко расцеловала бы Вас.

Вы для меня – милый, дорогой, любимый – помните это.

Желаю здоровья, сил на дальнейшие боевые подвиги!

Лидия.»

Последние дни Великой Отечественной войны…      Тяжелые и ожесточенные бои идут уже на земле Германии. 9 мая 1945 года по всей территории нашей страны (а в годы войны СССР включал в себя пятнадцать союзных республик, в том числе Туркмению и Узбекистан, где училась и проживала Лидия с семьей) объявили о победе над фашистской Германией! Следующее письмо отличалось от всех отосланных ранее, так как оно было написано красными чернилами в этот самый день победы над врагом. Оля вспомнила, как бабушка Аля (она была также студенткой института в эти годы в городе Ленинграде) описывала этот день! Люди ходили по улицам, обнимали и целовали друг друга. Военных поднимали на руки! Всеобщее ликование! Из громкоговорителей на улице звучали победные марши, песни и поздравления советскому народу.

Оля очень любила рассказы любимой бабушки Алевтины Георгиевны, которая поступила учиться в институт летом 1940 года. Она совершенно одна выжила в эти студенческие и блокадные годы. В начале 1941 года вышел указ, что обучение в высших учебных заведениях страны становится платным. Родители Алевтины Георгиевны обещали ей помогать и выслали денег на оплату обучения за один семестр. Сама она работала няней в семье военного (в свободные часы и дни от учебы), и даже была у нее в стареньком студенческом альбоме их фотография. Аля сидела в библиотеке и готовилась к экзаменам 22 июня 1941 года, когда вбежала девушка и в звенящей тишине прокричала: «ВОЙНА!!!». Наступил конец мирной жизни для всех советских людей. На этот момент времени Але было всего 17 лет. Мальчиков сразу направили в военные училища с ускоренной подготовкой, а девочки-студентки рыли окопы вокруг города, часто под бомбежкой немецких самолетов. Родители находились в немецкой оккупации. Известий о них у нее не было вплоть до августа 1944 года. Бабушка работала санитаркой в военном госпитале в первую блокадную зиму Ленинграда. Ухаживала за ранеными бойцами, ходила на реку Неву за водой. Она рассказывала Оле: «Все девочки, которые лежали и «берегли силы», умерли от голода»… В эвакуации Аля работала на фабрике. Она бралась за любую работу, чтобы выжить, прокормить себя и доучиться в институте в эти тяжелые военные годы.

«Оплату за обучение, правда, довольно быстро отменили», – рассказывала она Оле.

Студентам приходилось очень тяжело жить в этих условиях, и работа была единственным средством к существованию для тех, кому не могли помочь родственники. (Босоножки на деревянной подошве были радостью.) Незадолго до смерти бабушка Алевтина Георгиевна отдала Оле небольшой блокнотик – свой дневник военных лет. Оля вдруг вспомнила об этом, и том, что он лежал в ящиках ее стола здесь, в ее комнате наверху. Она только просмотрела его в те последние дни бабушкиной жизни, не читая внимательно.

– Сегодня обязательно прочитаю его, – пообещала она себе. Эти мысли промелькнули в голове у Оли, и она открыла письмо, которое Лида написала в день Победы.

«09 мая 1945 г.

Дорогой Иван Михайлович!

Поздравляю Вас, любимый воин, с Днем величайшей Победы!!! И горячо, горячо целую Вас!

Еще последняя звездочка не погасла в небе, а мы были уже на ногах. Как это все произошло неожиданно! В три часа по московскому радио пронеслась безграничная радость! О, как это было неожиданно, в это прохладное тихое утро. Сердце так было переполнено счастьем, что ничего не могла сказать, кроме: «Неужели конец войны?!», и слезы текли от радости… Четыре года без месяца, четыре года счастливой радостной жизни отняли ненавистные гунны у советских людей, у советских детей и молодежи. Но мы закалились в этой войне. Каждому много пришлось перенести тяжести. А теперь, вот сегодня, о Боже! Ведь больше нет войны! Вот он и пришел, этот радостный счастливый день! День нашей Победы! День конца кровопролитной бойни.

С сегодняшнего дня мы вновь живем в мирной обстановке. Как же мы теперь будем жить без приказов т. Сталина, без передовиц на военную тему и т. д.? Как-то даже не представляется. А на дворе так хорошо, так спокойно, как будто природа, смирившись с всеобщей радостью и счастьем, дала это спокойствие в воздухе, что бывает редко в Туркмении. В воздухе ни малейшего ветерка, и птицы поют как-то необыкновенно. В душе каждого человека творится тоже что- то необыкновенное. Со всех сторон слышны орудийные выстрелы, гудят гудки – и это все получается торжественно. Да, а как красиво и торжественно отмечают этот день столичные города!

Сейчас рано, только 06-30 утра. Сегодняшний день, день нашей Великой, прекрасной Победы, начался для меня рано. Только вчера вечером передавали три приказа Главнокомандующего Сталина, а в три часа (моск. вр.) – конец войны!

К 9 часам иду на всеобщий городской митинг.

Майские праздники прошли у меня хорошо. Пришлось быть в обществе семейных людей, но было очень весело, много танцевала. Но День Победы будет отмечен более торжественно. Заканчиваю свое письмо. Чувствую себя замечательно – здорова, весела!

Что же написать еще? Напишу три куплета одной из песен:

«…Кто придумал, что сердце губит

Свой огонь в бою?

Воин всех сильнее любит

Девушку свою.