Средневековая философия и цивилизация

V. Влияние Франции в XII веке

Вообще считается, что феодальный обычай и зачатки искусств родились во Франции и оттуда распространились в другие страны, а бенедиктинские ордена Клюни и Сито были ведущими организациями в этом распространении. В Англии проникновение феодальных обычаев объясняется близкими отношениями, существовавшими между двумя странами, и ордена Клюни и Сито полетели туда роем, словно пчелы из улья. Церкви аббатств Сент-Олбанса и Малмсбери, а также Фаунтинское аббатство были выстроены по принципам, заимствованным из Нормандии. Но, несмотря на все их заимствования, какими бы те ни были, они, несомненно, обладают очарованием оригинальности. Однако эпическая литература, которая достигла такой высокой степени совершенства у Чосера, все еще демонстрирует влияние французских фаблио[35]. Ведь в XII и XIII веках «Франция, если не Париж в действительности была оком и мозгом Европы, местом происхождения почти всех литературных форм, местом отделки и шлифовки даже тех форм, которых она не порождала» [36].

Немецкие историки, такие как Лампрехт[37] и Штайнхаузен[38], признают ту же гегемонию французских идей и в Германии[39]. Цистерцианцы, которые хлынули из Франции, занялись в Германии, Богемии и Венгрии работой по вырубке лесов, что так сильно изменило экономический фасад Центральной Европы.

Но именно французы также ввели при швабском дворе правила этикета, начиная от манер приветствия и поведения за столом и кончая привычкой управления и регулирования во всем. Монахи Клюни привнесли романскую архитектуру на берега Рейна, в то время как цистерцианцы позднее стали пропагандистами готической архитектуры.

И наконец, романская архитектура рождена на крыльях французского влияния, была перенесена вместе рыцарством через Альпы. Они также миновали Пиренеи, и мавританский гений придал свою улыбку суровым формам западного искусства.

Итак, вернемся к нашей теме: XII век – век конструктивный, великие силы находятся в процессе формирования, хотя их усилия еще не объединены. Местный дух, который расколол Францию, Англию и другие страны на небольшие феодальные города с самоуправлением, проявляется даже в отдельных мастерских художников, в каждой детали организации светской и религиозной жизни.

Глава третья

Цивилизация, как она отражена в философии

I. Местонахождение философских школ; вторжение иностранцев во французские школы

Такая цивилизация созрела для понятий духовных. И так случилось, что культура, как интеллектуальная, так и философская, расцвела в этот весенний сезон Средневековья. Как редко встречающееся в природе растение, она быстро выросла посреди буйного сада. Мы ограничимся рассмотрением трех сторон отражения цивилизации в философии XII века, а именно: местонахождение школ; ясное разграничение некоторых отраслей знаний; подтверждение в философских терминах ценности человеческой личности.

Первое: было вполне естественным, что философская жизнь должна была подвергаться ограничениям того самого местного духа, который царил повсюду.

По всей Франции многочисленные независимые школы были собраны вокруг соборов и аббатств. Каждая была детищем свободы, литературной республикой, зависимой лишь от епископа или настоятеля, поскольку в XII и XIII веках правительственного контроля образования не было. Каждая школа стремилась превзойти других тем, что умножали свои библиотеки, приглашали преподавателей из числа известных, привлекали студентов на свои интеллектуальные турниры.

Такой образовательный режим был благотворным, поскольку способствовал изучению наук и взрастил легион выдающихся гуманитариев, теологов, юристов и философов. Нам ничего не остается, как упомянуть школы Клюни и Сито в Бургундии; Ле-Бек в Нормандии; школы Орийака и Святого Мартина в Туре; Лоба; Сент-Омера; школы при соборах Лана, Шартра, Реймса, Парижа и многие другие. Все они развивались среди феодальных княжеств, несмотря на тот факт, что сюзерены в основном пребывали в военных походах. В то время это было возможно, потому что военные действия интересовали лишь профессиональных военных и не влияли на условия жизни любой страны в целом. Среди самых знаменитых преподавателей XII века были Ансельм Лаонский, Гильом де Шампо, Абеляр, Гуго и Ришар Сен-Викторские, Аделард Батский, Алан Лилльский и ученые мужи Шартра; но есть много других, чьи имена появятся по мере нашего продолжения. Им нравилось странствовать из одного места в другое, и мы видим определенную систему обмена преподавателями, которая была тогда в моде. Гильом де Шампо успешно обучал философии в кафедральной школе Лана и Парижа, а также в Сен-Викторском аббатстве в Париже. Теодорик Шартрский был преподавателем в Шартре, а также в Париже; Вильгельм из Конша и Гильберт Порретанский – в Шартре и Париже; Аделард Батский побывал в Париже и Лане; Пьер Абеляр, странствующий рыцарь диалектики, который был вызван на турнир силлогизмов, как другие члены его семьи были вызваны сражаться на турнире, читал лекции в Мелене, в Корбее, в своей частной школе при Параклете[40] и неоднократно возвращался в парижские кафедральные школы.

Во времена Абеляра наводнение французских школ иностранцами достигло своих высот. В основном наплыв английских студентов все время увеличивался. Это было благодаря близким отношениям, существовавшим между обеими странами, и недостатку образовательных центров на Британских островах. Не один оставался преподавать там, где обучался. Например, был такой Аделард Батский, который говорил о Gallicarum sententiarum constantia (согласованности французского образа мышления) и который оставил своего племянника в Лане овладевать Gallica studia (французской наукой), пока сам путешествовал по Испании[41], а также шотландец Ришар Сен-Викторский в таинственном монастыре святого Виктора в Париже; и еще Исаак из Стеллы, также англичанин, в аббатстве Стелла близ Пуатье, но самым известным из всех был Иоанн Солсберийский, который стал шартрским епископом, после того как преподавал в кафедральной школе Шартра. После обучения в Париже другие, такие как Вальтер Man и Александр Неккам, поселились в своей стране. Между тем французские школяры также отправлялись в Англию и селились там, к примеру, Пьер де Блуа и Ричард Довер[42]. Все эти люди сходятся в признании важности обучения, предоставляемого французскими школами.

Что касается Германии, привлекательность французского обучения была столь же непреодолимой. Еще в X веке германские императоры признавали это превосходство и выписывали к своему двору французских учителей.

Так, император Оттон III писал в письме к знаменитому Герберту, преподававшему в Реймсе и позднее ставшему папой Сильвестром II: «Мы сердечно желаем вашего присутствия здесь, уважаемый, чтобы вы могли избавить меня от моих саксонских деревенских нравов, Saxonica rusticitas»[43]. Оттону удалось создать интересное интеллектуальное движение в пределах своей страны. Но этот ренессанс учения был непродолжительным, и начиная с XI века и далее школы Фульды и Рейхенау, а также Санкт-Галлен впали в упадок и разорение. В XII веке та же участь выпала и школам в Льеже, которые зависели от империи[44]. Германское духовенство также отправлялось во французские школы – в Реймс, Шартр, Лан, Париж, Ле-Бек, – и юные бароны считали привилегией получить образование при дворе Людовика VII. Отлох Санкт-Эммерамский, Оттон Фрейзингский, Манегольд Лаутенбахский, Гуго Сен-Викторский – фактически все известные германские теологи, философы и гуманитарии в этой стране – получили образование во французских школах. «Париж – колыбель всех наук», – пишет Цезарий Гейстербахский[45]; «Ученые, – добавляет Оттон Фрейзингский, – эмигрировали во Францию», и обе летописи лишь эхом вторят поговорке того времени: «В Италии – папство, в Германии – империя, а во Франции – учение».

Италия также посылала своих людей, и не в меньшем количестве. Примером тому служит в XI веке монах Ланфранк, странствующий преподаватель. Из Павии и Болоньи он отправился в аббатство Ле-Бек, и там к нему присоединился еще один итальянец – пьемонтец Ансельм из Аосты (Ансельм Кентерберийский). В XII веке Петр Ломбардский, Петр из Капуи и Препозитин Кремонский – все преподавали в Париже. Орландо Бандинелли, будущий папа Александр III, продолжал свое обучение у Абеляра, а тот, который потом стал папой Иннокентием III, учился теологии и грамматике в Париже. Нужно сказать, однако, что в Италии независимых центров интеллектуальной жизни было больше, чем в Англии и Германии. Достаточно упомянуть школы Болоньи, откуда возник университет, столь же древний и столь же влиятельный, как Парижский, а также бенедиктинские школы Монте-Кассино, где в XI веке Константин из Карфагена (Константин Африканский) установил один из первых контактов Запада с арабским миром и где позднее Фома Аквинский получил свое начальное образование.

Но не все французские школы пользовались равной известностью, они ценились в зависимости от славы их преподавателей, точно так же как сегодня репутация школы и ее ценность зависят от выдающегося мастерства ее преподавательского состава. Следовательно, мы можем понять перемены в репутации школ. Так, например, с началом XII века кафедральные школы Турне (Одон Турнейский), Реймса (Альберих из Реймса и Готье де Мортань), Лана (Ансельм Лаонский) лишились своего последнего великолепия. Поскольку их затмили кафедральные школы Шартра, основанные Фульбером, в которых развилась за первую половину XII века гуманитарная тенденция, обучение в них было посвящено достижению редкой элегантности стиля на латыни, отличному знанию классики и знакомству со всем «Органоном» Аристотеля[46]. Бернар Шартрский в 1117 году стал первым из линии знаменитых учителей, а Тьерри (Теодорик) Шартрский около 1141 года написал свой знаменитый трактат о свободных исскуствах Heptateuchon, который был написан как раз в то время, когда работали над украшениями южного портала собора с его элементами скульптурных фигур, олицетворяющих тривиум и квадривиум [47].

Но еще до этого Париж занял позицию отстаивания превосходства своих школ. Известность Абеляра в соборных школах и школах Святой Женевьевы привлекала толпы студентов и учителей в Париж; монастырь Святого Виктора, где Гильом де Шампо основал кафедру теологии, стал бы центром мистических учений, если бы не зарождение университетов.

Узость интересов этих школ, однако, не препятствовала определенному единообразию в методике преподавания, в курсах обучения, а также в научной практике; и это единообразие помогло замостить дорогу к космополитическому характеру преподавания философии в университетах. Местничество и тенденция централизации смешивались очень похоже на то, как это происходило с автономией феодальных баронов и королевской политикой объединения в сфере политики.

Обучение и преподавание было монополизировано одним социальным слоем – духовенством. Международная иерархия церкви и всеобщее использование латыни как языка науки заложили естественный союз среди учителей Запада, частая миграция студентов и ученых из одной школы в другую способствовала распространению всех новшеств в методике, программах и лексиконе.

II. Ограничение некоторых наук; философия отличная от семи свободных искусств и от теологии

XII век остался верен традиционной программе семи свободных искусств, но рамки расширялись во всех направлениях. Это приводит нас ко второй группе идей, связанных с духом цивилизации и которую я называю демаркацией границ между науками. В ранние века периода Средневековья программа обучения включала грамматику-риторику-диалектику (логику), что составляло тривиум, а также арифметику-геометрию-астрономию-музыку, что входило в квадривиум, в этой программе легко можно узнать начала нашего современного среднего образования.

Грамматика включала не только изучение трудов древних и средневековых грамматиков (Донат[48], Присциан[49] и Ремигий Осерский), но также изучение классиков, таких как Вергилий, Сенека, Гораций и другие. Цицерон и Квинтилиан, а также Марий Викторин упоминаются среди авторов, предпочтительных для обучения риторике[50]. Долгое время право также считалось предметом риторики, и лишь во времена Ирнения из Болоньи право стали преподавать как предмет, не входящий в курс свободных искусств[51]. Около середины XII века изучение диалектики включало изучение всего «Органона» Аристотеля. Что же касается обучению квадривиуму, то оно всегда отставало от тривиума. Эвклид образец для математических наук. Изучению астрономии определенный импульс был придан Аделардом Батским, который был посвящен в арабскую науку в Испании где-то в середине XII века.

Но подобная программа казалась слишком узкой в XII веке, и философия явно получает определенное место вне свободных искусств, которые она оставляет за собой позади сразу за теологией.

Давно предполагалось, и до сих пор считается, что философию в Средние века путали с диалектикой (одним из трех предметов вышеописанного trivium) и что она ограничивалась горсткой скучных полемичных ссор по поводу силлогизмов и софистики. Эта тема имеет мнимое основание благодаря определенным акробатам диалектики, которые в XI и XII веках лишили философию всех идей и представляли ее, по словам Иоанна Солсберийского, exsanguis et sterilis (обескровленной и бесплодной).

Но истина совсем в противоположном. Этим virtuosi, с их игрой слов и многословными дискуссиями, давали сильный отпор, а такие достойные люди, как Ансельм Кентерберийский, Абеляр, Тьерри Шартрский, Иоанн Солсберийский и другие, не только преподавали диалектику или формальную логику с умеренностью и применяли ее в соответствии с доктриной, они также расчищали место для философии, отдельное от и вне свободных искусств и, следовательно, вне диалектики. Их записи касаются проблем метафизики и психологии, что вовсе отличается от формальной диалектики.

В то время как она вряд ли существовала в «глоссариях» каролингских школ, философия быстро прогрессировала к концу XI века, и в середине XII века она уже содержала значительную часть доктрины, которую последующие столетия должны были сделать плодотворной.

Теперь, когда философия получила свое отдельное место, стал очевиден вводный характер свободных искусств: они служат в качестве отправного пункта для дальнейшего обучения. Люди XII века принимали их во внимание, а первые, кто занимался классификацией наук, ясно выразились по этому вопросу. О свободных искусствах говорит кодекс Бамберга: «Sunt tanquam septem viae»; они, так сказать, семь дорог, ведущих к другим наукам – физике (часть философии), теологии и науке о праве[52]. Гуго Сен-Викторский и другие говорят в том же смысле. В конце XII века иконография соборов, скульптуры и медальоны витражных окон, а также миниатюры в рукописях подтверждают это утверждение. Философия, которая вдохновляла художников, представлена как существующая помимо и рядом со свободными искусствами, к примеру в Лане и в Сэнсе, а еще больше в Осере, в окне, помещенном над хорами. В копии Hortus Deliciarum Герарды Ландсбергской[53], до сих пор сохранившейся в Париже (оригинал в Страсбурге сгорел во время артиллерийского обстрела в 1870 году), философия помещена в центре розы с семью лепестками, расположенными вокруг нее[54], а на полу Иврейского собора, выложенном мозаикой, философия находится в середине, окруженная семью искусствами[55].

Но XII век не только отделяет свободные искусства от философии, он к тому же ознаменовал радикальное отделение философии от теологии.

И упрочнение научной методологии этой доктрины является наиважнейшим в исследовании, которым мы сейчас занимаемся. Вопрос существования философии отдельно от теологии – дело жизни или смерти, и мы уверенно можем сказать, что на этот вопрос сегодня ответ определенно получен. Но здесь также имеются исторические этапы, и изучение их дает объяснения и предположения. Средние века сначала вернулись к неоплатонической и августианской идее полного отождествления философии с теологией. Так, именно об этом Иоанн Скот Эриугена писал в IX веке: «Quid est aliud de philosophia tractare nisi verae religionis, qua summa et principalis omnium rerum causa Deus et humiliter colitur et rationabiliter investigatur, regulas exponere»[56] («Что же относится к философии, если не составление правил истинной религии, через которые мы рационально стремимся к Богу и смиренно его почитаем, как первую и главнейшую причину всего»).

Но в конце XI века, а особенно после того, как святой Ансельм дал свое решение проблемы отношений между верой и рассудком, различия между двумя науками были практически приняты, и легко видеть, что святой Ансельм, к примеру, иногда говорит как философ, а иногда как теолог. XII век делает шаг вперед, и различия между философией и теологией становятся одним из его характерных заявлений. Кодекс Регенсбурга XII века явно отделяет философов humanae videlicet sapientiae amatores, от теологов, divinae scripturae doctores[57].

Я, конечно, уверен, что кроме этих текстов есть и другие, в которых философию ругают или недопонимают; что реакционные умы, узкие богословы или презренные мистики презирают светскую науку как бесполезную, или если они и признают философию, то принижают ее до ранга вассала или служанки теологии. В XI веке Отлох Санкт-Эммерам-ский запрещал монахам ее изучать: он говорил, что они, отрешившись от мира, должны заниматься лишь божественным. Петр Дамиани писал касательно диалектики, что даже хотя иногда (quando), в виде исключения, философии позволительно заниматься теологическими предметами и загадками божественной силы (mysteria divinae virtutis), ей тем не менее следует отказаться от духа независимости (поскольку это будет самонадеянностью) и подобно служанке поставить себя на службу своей хозяйке, теологии: Velut ancilla dominae quodam famulatus obsequio subservire[58].

Здесь эта знаменитая фраза появляется в первый раз. Она повторяется в XII веке объединенной группой так называемых «теологов-ригористов[59]» – Петром из Блуа, Стефаном Турнейским, Мишелем де Корбейлем и многими другими. Высокомерные мистики монастыря Святого Виктора в Париже – Вальтер и Абсалон Сен-Викторские – зашли так далеко, что говорили, что философия – это дьявольское искусство и что некие теологи, которые используют ее, есть «путаница» Франции.

Но нужно не забывать, что этих клеветников на философию было меньшинство, как и диалектиков-уклонистов, образовавших исключительную группу, и что уже в XI и XII веках лучшие умы отвергали неудачную фразу Дамиани. Святой Ансельм отрекся от нее. Шартрианцы, Иоанн Солсберийский и Алан Лилльский, либо специально противопоставляют себя ей, либо показывают своими произведениями, что они отвергают ее. Более того, спекулятивные теологи, которые появились в начале XII века и почти сразу же основали три большие школы – Абеляр, Гильберт Порретанский, Гуго Сен-Викторский, – презирали робость ригористов, и апологетик, который они создали (о чем мы поговорим далее)[60], является эффективным противовесом тенденциям Дамиани. Сам Петр Ломбардский, вопреки своей практической точке зрения, протестовал против такой чрезмерной претенциозности. Эту формулу большинство интеллектуальных философов и теологов презирают. Следовательно, очень несправедливо судить философов Средневековья по доктрине меньшинства, – а это в XII веке, – против которой лучшие умы открыто восставали. Чтобы прояснить происхождение этого заявления, что философия есть служанка теологии, достаточно отдать справедливость этому вопросу.

Это рассмотрение должно освободить средневековую философию от того веского презрения, которое тяготило ее так долго, – презрения, основывающегося на убеждении, что она не имеет ни raison d’etre (смысла существования), ни стимулирующей методики, ни независимости!

Сказать, что философия к XII веку ясно отличалась, с одной стороны, от свободных искусств и, с другой стороны, от теологии, – значит признать, что ее границы были ясно очерчены и что она осознала самое себя. В данный момент этот великий шаг в организации был сделан одновременно и с другими науками, и они все получили независимость, хотя и в разной степени. Например, отмечалось развитие догматической теологии, которая быстро прогрессировала, как мы только что сказали, и широко распространилась в великих школах Абеляра, Гильберта Порретанского, Гуго Сен-Викторского и Петра Ломбардского. То же можно сказать и о свободных искусствах, то один, то другой предмет которых более основательно изучался в той или иной школе; например, грамматика в Орлеане и диалектика в Париже. Более того, я доказал появление медицины как отдельной дисциплины, и особенно гражданского (римского) и канонического права. Так, важные ментальные дисциплины, которые придут в расцвет в XIII веке, отстояли свою независимость и присущую им ценность.

Эти разграничения, которые нам кажутся такими естественными и самими собой разумеющимися, получаются ценой больших усилий в любой период истории, в котором делается попытка их введения, – и непременно так. Ведь первые греческие философы встретились с такими же затруднениями в этом отношении, что и схоласты XII века. Даже сегодня, когда классификация так далеко продвинулась вперед, возникают дискуссии относительно определения границ новых наук; свидетельство тому – пример социологии. Но это размежевание философии в XII веке было лишь одним из аспектов быстро развивающейся цивилизации. Разве мы не видим подобного движения в политической, общественной, религиозной жизни и жизни искусства? Королевские прерогативы, права и обязанности вассалов, статус мещанства и сельского населения, различия между церковным сбором и духовными функциями аббатов и прелатов, монастырская и епископальная иерархия, явное введение новых художественных стандартов – все это черты эпохи в процессе определения. Хаос и нерешительность X и XI веков исчезли. Новая эра проявляется через ощущение созревающих сил.

III. Гармония феодального ощущения персонального мира с философской доктриной того, что существует лишь один индивидуум

Теперь мы можем проникнуть глубже и рассмотреть множество философских доктрин, которые родились в результате достижений XII века. Делая это, нельзя не отметить, как основные доктрины развивающейся метафизики соответствуют господствующим добродетелям феодального духа. И это приводит нас к нашему третьему пункту, и поистине самому интересному, касающемуся отражения цивилизации в философии: а именно гармонии феодального чувства ценности личности с философской доктриной реальности индивидуума.

Феодальный человек всей душой стремился к независимости, его отношения с его сюзереном были определены свободным контрактом, более того, словно заразная болезнь, стремление к равной степени независимости распространилось на горожан и сельское население. Такое естественное положение вещей обрело христианский тон благодаря церковному учению о ценности жизни индивидуума – о цене души индивидуума. И в соответствии с этим принципом гуманности преподобный Петр называл крепостных своими братьями и сестрами[61].

Римское, а также каноническое и феодальное право – три формы права, которые так быстро развивались начиная с XI века и далее, – пришли к удивительному согласию в вопросе существования естественного права; и во имя этого права, основанного на человеческой природе, они провозгласили всенародное равенство. С таким началом они стали считать все различия в социальном положении условными, и было провозглашено, что рабство и крепостничество идут вразрез с естественным правом. Если, однако, три формы права и признавали легитимность крепостничества, то это было вследствие особых условий того времени.

Крепостничество считалось социальной необходимостью. Под влиянием христианства все три системы права стремились облегчить крепостничество; и это особенно верно для гражданских юристов и для знатоков церковного права, которые привели в исполнение ряд мер на благо крепостного, которые гарантировали ему нерасторжимость брака, обеспечивали ему право на убежище, поощряли его освобождение и предписывали правила в отношении посвящения его в духовный сан и уход в монастырь. Эти идеи вели конечно же медленно, но непреклонно к такому состоянию общества, в котором крепостной мог бы быть раскрепощен и пользоваться свободой, которая полагается всем людям[62].

Схоластическая философия XII века положила эти юридические декларации на метафизическую основу; и после многовековых дискуссий пришли к одному важному заключению – к заключению, которое больше не ставилось под сомнение, – что единственная существующая реальность есть реальность индивидуума. Существует только индивид, и только индивид может существовать. Этот тезис был общим в своем применении. Человек ли, или животное, или растение, или химическая субстанция, или то, что не является существом, должно существовать как индивид, единый и неразделимый.

Точно так же все, что влияет на существование существа, индивидуально; человеческий акт мышления, форма (животное, высота растения, активность химической молекулы) – все, что существует, существует в условиях индивидуальности. Схоластическая философия плюралистична; она рассматривает реальный мир как собрание общего и частного[63].

Индивидуальность в отношении к человеку называется личностью. На протяжении всего XII века философы единодушно повторяют слова Боэция: persona est rationalis naturae individua substantia[64] («Личность есть неделимая (индивидуальная) субстанция разумного порядка»).

Долгое время школы колебались между экстремальным реализмом, который вместе с Платоном учит, что универсальные абстракции, такие как гуманизм, реально существуют, а антиреализм отрицает существование таких реальностей. Но к XII веку дебаты были закончены с победой антиреализма. Несмотря на некоторые тени отличия[65], теория respectus, выдвинутая Аделардом Батским в Лане и Париже, доктрина status, преподаваемая Вальтером де Мортанем, так называемые «теория безразличия» и «теория совокупности», эхом повторяемые анонимным автором De Generibus et Speciebus («Об общем и частном»), – все эти теории упоминаются Иоанном Солсберийским в его Metalogicus[66], – сходятся в утверждении, что универсальные абстракции существовать не могут и что лишь индивид существует реально.

Отсюда человеческое совершенство, которое составляет человеческую реальность, одинаково в каждом человеке, будь то король или его подданный, сюзерен или вассал, хозяин или слуга, богатый или бедный, все они одной сути. Реальность, которая составляет человеческую личность, не допускает различий в качестве. В соответствии со схоластической философией существо либо человек, либо не человек. Ни один человек не может быть более или менее человеком, чем другой, хотя каждый из нас обладает более или менее вескими способностями, которые производят более или менее совершенные действия[67]. В этом смысле Абеляр и Гильберт Порретанский и многие другие согласны с преподобным Петром и заявляют, выражаясь философским языком, основанным на метафизических принципах, что «крепостные не менее и не более человеческие существа, чем их хозяева».

Но Абеляр продвинулся еще на шаг вперед. Как лишь недавно было обнаружено в результате важного открытия его Glossulae super Porphyrium («Комментарии к Порфирию»)[68], теперь мы можем сказать определенно, что Абеляру принадлежит большая заслуга в решении проблемы общего в той форме, которой следовали в XII, XIII и XIV веках.

Действительно, к метафизической доктрине Абеляр добавляет психологическую, которую можно кратко суммировать следующим образом: хотя существует только отдельный человек и никто не зависит от другого в своем существовании, разум тем не менее обладает общим понятием гуманности, принадлежащей каждому из них; но эта форма обобщения есть продукт нашей умозрительной деятельности и не воздействует на реальное существование[69]. Вот так было дано в сжатой форме, по существу, схоластическое решение известной проблемы отношения между общим и единичным.

Эта доктрина развивалась постепенно, и ее формирование шло параллельно с формированием феодального чувства. Даже несмотря на то, что она, очевидно, была выражена в разнообразных философских трудах, феодальное рыцарское чувство появляется во всей своей чистоте и силе в Chansons de Geste. Самыми ярыми защитниками этого философского решения были сыновья рыцарей – пылкий Абеляр, наследник сеньоров Палле (Pallet); Гильберт Порретанский, епископ Пуатье; аристократичный Иоанн Солсберийский, который пишет по этому вопросу следующее: «Мир состарился, трактуя эту проблему, а для решения ее потребовалось времени больше, чем нужно было Цезарю, чтобы завоевать и овладеть миром»[70].

Великие схоласты XIII века воспользуются этой доктриной для своих целей, гармонизировав ее с психологией, этикой, общественной и политической теориями; и они присоединят ее к тому великому синтезу, который есть самый доминирующий продукт средневекового разума, то есть схоластику.

IV. Феодальная цивилизация и антиреалистическое решение проблемы общего и единичного

Подведем итог. XII век был свидетелем того, как новая цивилизация упрочнилась в поразительной форме. Войны королей с вассалами, появление коммун, учреждение гражданства, свобода крепостных – все эти факты свидетельствуют о том, что среди социальных сил установилось равновесие. Новые привычки, основанные на чувстве собственного достоинства и уважения к себе индивидуума, были порождением феодализма, и церковь наложила на них отпечаток христианства. Внезапно оживает новое искусство, и интеллектуальная культура делает заслуживающий внимания прогресс. Дух местничества, который был результатом раздробленности феодализма, прорывается в многочисленных школах Запада, и здесь впервые появляется отражение эпохи в ее философии. Демаркация границ между философией и всеми остальными дисциплинами обнаруживает дальнейшую гармонию между философией и духом эпохи вообще – эпохи, которая создает во всех отраслях и ни в одной не разрушает.

И наконец, основное качество феодализма отражается в одной из главных доктрин метафизики: независимость индивидуума, будь то предмет или человек, провозглашалась в школах Франции и Англии, и французы и англичане никогда не забывали эту гордую декларацию своих предков, схоластику XII века.

Глава четвертая

Великое пробуждение философии в xiii веке

I. Причины: приобретенный импульс

Сегодня повсеместно принято считать, что XIII век отмечен кульминацией роста философской мысли в Западной Европе в эпоху Средневековья. С десятилетия с 1210 по 1220 год начинается развитие необычайной жизнеспособности, которая простирается на период в сто пятьдесят лет. Давайте рассмотрим причины и результаты этого движения мысли.

Каковы же причины столь выдающегося развития философской мысли? Как так получилось, что мы видим появление столь многочисленных сильных систем, словно щедрой рукой в плодородную почву Западной Европы были брошены семена?

Первая причина – это то, что я называю «приобретенным импульсом». Интеллектуальные труды XII века дали изначальный толчок. Мы уже рассмотрели некоторые из их достижений, к примеру их вклад в методологию, посредством которой были установлены границы каждой науки и без чего невозможен никакой интеллектуальный прогресс. Мы также отметили осмотрительное и единодушное заявление, что только индивид может быть наделен действительным существованием и реальностью. Для индивида – землевладельца или вассала, свободного человека или крепостного, священника или мирянина, богатого или бедного – философия говорит эти смелые слова: «Будь собой, твоя личность принадлежит только тебе, твоя сущность есть независимая ценность, береги ее; будь уверен в себе, только добровольное соглашение может связывать тебя с другим человеком».

Существует много других философских теорий, которые XII век отдал последующим поколениям. Среди них – различие между восприятием сути и рациональным знанием, а также «абстрактность» последнего по отношению к первому; множество доказательств существования Бога, исследования Его бессмертия и сочинения, примиряющие судьбу человека и его свободу; связь между сущностью и существованием; взгляды на естественное равенство людей и божественное происхождение власти. Но эти доктрины не были объединены в единое целое, и, следовательно, философы XIII века пользовались ими как материалом для создания своей системы взглядов на познание.

Но не только в философии отмечался чрезвычайный рост и быстрое созревание, это же было верно и для всех других областей. Составление Великой хартии вольностей (1215), предоставление Филиппом Августом[71] привилегий Парижскому университету, рождение святого Луи и Фомы Аквинского, смерть святого Франциска – все эти события близко совпали по времени; и рост развития схоластической философии тесно следовал за ростом развития готической архитектуры.

Однако самое лучшее доказательство ценности трудов уже завершенных заключается в самой быстроте развития в XIII веке, ведь последующие поколения этого века быстро воспользовались преимуществом благоприятных условий, которые для них уже были созданы. Таким образом, через несколько лет после того, как возникли эти самые благоприятные условия, то есть приблизительно в 1226–1230 годах, Вильгельм Овернский, епископ Парижский, и францисканец Александр из Гэльса положили начало своим великим системам мысли, а затем почти сразу же появляются такие люди, как Роджер Бэкон, Бонавентура, Фома Аквинский и Раймонд Луллий. То, что они сделали, было бы невозможным, если бы их век не был подготовлен принять их труд – препарат уже гарантированной в XII веке закваски доктрины с перспективой его роста и приумножения.

Но были также и внешние причины, которые подтолкнули эту разработку доктрины. Среди них особенно следует отметить три. А именно: подъем Парижского университета, основание двух величайших религиозных орденов (они оба были посвящены обучению); и распространение большого числа новых философских трудов, привезенных с Востока, которые были неизвестны Западу до этого времени в период Средневековья. Эти три причины объединялись в уникальной манере. Ведь университет Парижа был центром учения; новые ордена снабжали тот же университет преподавателями, а книги, привезенные с Востока, составили заметное пополнение в его рабочей библиотеке.

II. Подъем университетов (Париж и Оксфорд)

В последние годы XII века французская метрополия монополизировала в свою пользу интеллектуальную деятельность, которая ранее была рассеяна в различных французских центрах. Университет затмил епископальные и монастырские школы и, таким образом, заменил дух местного патриотизма духом централизации обучения[72].

К середине XII века школы Парижа были представлены тремя группами: а) школы собора Нотр-Дам под руководством канцлера и через него епископа Парижа; б) канонические школы монастыря Святого Виктора, который стал беспокойным центром мистицизма, но где также Гильом де Шампо открыл школу, в которой он некоторое время преподавал философию; в) школы за пределами аббатства Святой Женевьевы.

Но нотр-дамские школы занимали первостепенное место, и именно из них образовался университет. Он возник на самом деле не по правительственному декрету и не по решению попечительского комитета, а как цветок растет из своего стебля, непосредственным собранием учителей и учеников, ведь их число умножилось в результате постоянного развития предметов изучения. Преподаватели и ученики группировались по четырем факультетам в соответствии с собственными особыми интересами – университетские документы сравнивают их с четырьмя реками рая, точно так же как иконография соборов символически представляет четырех евангелистов, выливающих воду из урн в направлении четырех частей света. Это факультеты теологии, искусства (названный так в память свободных искусств раннего Средневековья), юриспруденции и медицины.

Программа обучения в университете – вещь живая и подвижная. Она начинает развиваться со второй половины XIII века, и в тот момент она раскрывается в великой непорочности основных принципов, как нечто новое и свежее, характерный и привлекательный продукт Средневековья.

Если сделать, так сказать, моментальный снимок факультета искусств или философии такими, какими они были приблизительно в 1270 году, то можно было бы обнаружить, что он в корне отличен от других факультетов, даже от факультета теологии, как в наши дни сегодня. Но занятия на этом факультете занимают очень особое место в университетском расписании, поскольку они обычны или скорее востребованы, предваряя занятия на других факультетах. Они были формирующего характера и являлись подготовительными, и по этой причине факультет искусств появляется в документах под названием «низшего» факультета, facultas inferior, в отличие от трех других факультетов, которые ставятся над ним и, следовательно, называются «высшими», facultates superiores[73]. Вследствие этого студенческое население факультета искусств было юным и многочисленным, подростковым – pueri, как говорится в уставах. Они поступали в четырнадцать лет, в двадцать они уже могли закончить курс обучения на факультете искусств и выпуститься. Затем, как правило, они поступали на другой факультет. Но они получали печать своих учителей, а впечатления, произведенные философской школой, неизгладимы, о чем следует помнить. Со своей стороны учителя, или профессора факультета искусств, набранные из выпускников этого же факультета по любопытному обычаю, о котором мы поговорим через минуту, составляли молодой и, следовательно, деятельный элемент преподавательского состава.

Легко различить на факультете искусств две основные черты, которые характеризуют весь университет: корпоративный дух и постоянное расширение программы обучения. Университет, рассматриваемый в целом, есть корпорация, или группа учителей и учеников.

Он представляет собой именно это, и ничто иное; слово universitas взято из римского права и означает корпорацию, или группу; и в период Средневековья этот термин употребляется для обозначения любой группировки, будь то большой город, паства, даже сама Церковь, в то время как документы именуют собственно университет всеобщим центром обучения, – studium generate. Корпоративная идея проявляется, следовательно, в организации факультетов и придает факультету искусств или философии особую значимость. Он объединяет в себе мастеров и подмастерьев. Действительно, студент в Париже является apprentice-professor, кандидатом на должность преподавателя. Его карьера обычно увенчивается не получением диплома, что просто является признанием знаний, а преподаванием в корпорации его же учителей. Учеба тоже представляла собой просто долгое ученичество ради должности преподавателя или профессорства. Студент становится профессором, выполняя работу профессора, как кузнец становится кузнецом, занимаясь ковкой. Действительно, вся ситуация имеет сильное сходство с организацией работников, резчиков по камню и каменотесов, которые приблизительно в это время занимались строительством и резьбой великих соборов Франции. Они тоже имели синдикаты трудящихся, и среди них организовывались профессиональные школы. Обучающийся работник подвергался суровому и длительному посвящению и работал под руководством мастера. Чтобы стать, в свою очередь, мастером, он должен создать работу, достойно оцененную и названную шедевром. Для будущих профессоров философии в Парижском университете этот процесс ничем от этого не отличался.

За шесть лет обучения молодой человек минует три ступени: бакалавриат (bacchalaureus), лиценциат (licentiatus) и магистратуру (magister). Но испытания на степень бакалавра уже включали попытку публичной лекции. После того как новый участник подвергался некой предварительной экзаменовке (responsiones et examen), от него требовалось взойти на трибуну и защищать методично подготовленную диссертацию – процедура, которая иногда длилась весь Великий пост, – и отвечать на возражения присутствующих. Такая публичная защита называлась determi – natio, и студент после защиты становится бакалавром – термин, который использовался корпорацией работников в особом смысле, бакалавры – это «те, кто выдержал экзамен на мастера искусств, но кто не был приведен к присяге при вступлении в должность». Экзаменовка на бакалавриат окружена корпоративным церемониалом, столь дорогим XIII веку. Студент носит специальную шапочку. Потом, когда seance (заседание) заканчивается, подают вино, и устраивается пирушка. Молодежь повсюду одинакова – славные дни университетской жизни должно весело отпраздновать. Между бакалавриатом и лиценциатом был период разной продолжительности, во время которого бакалавр был одновременно и студентом, и aprentice-professor (кандидатом на должность преподавателя). Как студент он слушает лекции своего преподавателя и продолжает приобретать знания; в качестве apprentice-professor он сам объясняет другим определенные книги Аристотелева Organon. Когда его шестилетний срок истекает и он достигает девятнадцатилетнего или двадцатилетнего возраста, бакалавр мог предстать перед канцлером[74] (президентом университета), чтобы быть допущенным к лиценциату. Формальности многочисленны: так, нужно пройти новую экзаменовку перед несколькими профессорами факультета (temptatores), а потом перед канцлером, которому помогают четыре экзаменатора, выбранные им и одобренные факультетом; затем следует публичная дискуссия в Сен-Жюльен-ле-Повр по предмету по выбору бакалавра и в конечном итоге с большой помпезностью присуждение столь давно желанного права преподавать и открыть собственную школу.

Остается третий шаг, который нужно сделать, – магистратура; и здесь мы возвращаемся к чистейшей концепции средневековой корпоративности. Магистратура – это возведение в должность недавно дипломированного члена перед факультетом или сообществом мастеров – этой закрытой организации, столь ревниво относящейся к своей монополии, в которую доступ разрешен только по согласию всех ее членов, и после принесения клятвы верности ректору и факультету, которая связывает мастера на всю жизнь.

Магистратура была, в принципе, свободной профессией. безо всяких правил, за исключением тех, что относились к организации в целом, и без ограничений в численности членов. В результате такого устройства был большой приток в преподавательской профессии. Нельзя лишить права преподавать ни одного студента, который завершил регулярный курс обучения; и число магистров искусств, объединенных факультетом, было теоретически неограниченным. Мы без труда узнаем определенные характерные черты в этой системе университетского обучения XIII века: свободная конкуренция в преподавании среди всех тех, кто получил степень; свобода студентов, которые стали докторами или «магистрами», открывать школы рядом со своими бывшими учителями; и свободу студентов выбирать себе преподавателей – самых понятных в изложении, самых красноречивых в манере преподавания, самых глубоких мыслителей – целиком и полностью полагаясь на собственный выбор.

Эта свобода в преподавательской карьере отражалась и в самом преподавании, – в духе и поступках преподавателей. Действительно в XIII веке была большая свобода мысли и речи – вопреки тому, что теперь считается по этому вопросу. Очень наглядный тому пример можно привести в лице философа Годфри Фонтейна, который в конце века был также «доктором теологии». С преподавательской кафедры – и отдавая себе полный отчет в своих привилегиях и ответственности – он направляет наисуровейшую критику против своего начальника, епископа Парижа, Симона де Бюси[75].

Он оправдывает свою смелость, ссылаясь на правило, состоящее в том, что университетский доктор обязан говорить правду, несмотря на то что его речь может обидеть богатых и могущественных. «Найдешь немногих, – говорит он, – кого можно обвинить в излишней откровенности, но поистине многих можно обвинить в молчании». Pauci inveniuntur qui culpari possunt de excessu in veritate dicenda, plurimi vero de taciturnitate[76]. Можно процитировать еще много примеров этой великой свободы речи среди мастеров, особенно университетские проповеди изобилуют ею[77].

Хотя в Парижском университете имелось четыре факультета, он был особенно знаменит преподаванием философии и теологии, как и университет в Болонье, близнец Парижа, был знаменит обучением по юридической части. Далекий университет в Оксфорде, который был его единственным соперником в этой области, превзошел Париж[78]. Так, Париж стал центром философии на Западе, международным местом rendezvous для всех тех, кто интересовался спекулятивной мыслью, – и имя им легион.

С целью возвеличивания этой философской теории в университете документы описывают Парижский университет в самых напыщенных выражениях: parens scientiarum, alma mater наук, sapientiae fons, фонтан мудрости, то есть фонтан философии.

Париж привлекал к себе бесконечный поток иностранцев, интересующихся этими предметами. На протяжении XIII столетия все те, кто имел имя в философии или теологии, рано или поздно прибывали туда для более или менее продолжительного пребывания. Итальянцы, такие как Бонавентура, Фома Аквинский, Пьер де Тарантез, Жиль де Ром, Джакомо да Витербо, встречались с мастерами из германских провинций, такими как Альберт Великий, Ульрих Страсбургский, Теодорих Фрайберг. Из Фландрии или из Валлонской области Бельгии приезжали Готье из Брюгге, Сигер Брабантский, Генрих Гентский, Годфри Фонтейн; и они встречались с датчанами, такими как Боэций Дакийский, и также английскими мастерами, такими как Стефан Лэнгтон, Михаил Скот, Альфред Англичанин (Альфред де Серешель), Вильгельм из Мелитона, Александр из Гэльса, Ричард Миддлтонский, Роджер Бэкон, Роберт Килуордби, Вальтер Бурлей, Дунс Скот и Уильям Оккам. Испания также представлена выдающимися людьми, такими как Петр Испанский, кардинал Хименес из Толедо и Раймонд Лулий. Действительно, можно перечесть по пальцам одной руки философов XIII века, которые не обучались в Париже, таких как Эразм Витело из Силезии или Роберт Гроссетест, основатель Оксфордского университета, но даже последний ощущал косвенное влияние Парижа. Все эти иностранцы смешивались с мастерами французского происхождения, такими как Вильгельм Осерский, Бернард Овернский, Вильгельм из Сент-Амура, Вильгельм Овернский, епископ Парижа, Иоанн (Жан) из Ла-Рошели и Винсент из Бове. Из их среды вербовались ремесленники той великой космополитической философии, которая была призвана формировать умы образованных слоев населения.

III. Учреждение монашеских орденов (доминиканцев и францисканцев)

Энергичный рост философских и теологических школ Парижа был особенно ускорен возникновением двух новых религиозных орденов – доминиканцев и францисканцев – и их объединением в университете. Этот стимул был столь важен, потому что он оправдывает трактование этих орденов как дополнительную причину быстрого развития философии в XIII веке.

Бенедиктинские монастыри пришли в упадок главным образом из-за избыточного богатства, которое в конечном итоге ослабило их аскетизм. Франциск Ассизский и Доминик, основавшие эти два прославленных ордена францисканцев и доминиканцев почти одновременно, осуществили возвращение к евангельской бедности, наложив запрет на обладание благами этого мира, – не только для каждого своего ученика, но также и на сами религиозные общины. Отсюда их название «нищенствующие» ордена; а Франциск, прозванный II poverino (бедняком), называет бедность своей невестой. Поскольку они желали проповедовать толпе и глубже проникнуть в публичную и общественную жизнь, францисканцы и доминиканцы укоренились в городе, в то время как бенедиктинцы и картезианцы поселились в сельской местности.

В то же время доминиканцы и францисканцы не медлили со становлением интеллектуальной элиты. Ведь оба ордена, каждый по-своему, поощряли ученость своих членов; и поэтому они становятся практически со дня своего возникновения инкубатором философов и теологов. Действительно, очень удивительно наблюдать за напряженной интеллектуальной жизнью, которая развивалась в этих многочисленных корпорациях тружеников. Не успели они возникнуть, не успели они обосноваться в Париже в 1217 и 1219 годах соответственно, как создали в молодом университетском центре отдельные учреждения для продвинутых занятий, studia generalia, для членов своих орденов. Но в то же время они были заняты тем, что вовлекались в интеллектуальную жизнь университета, получив кафедры на факультете теологии. Судьба благоволила быстрому возвышению орденов на университетском факультете. В 1229 году бойкот светских профессоров в нотр-дамских школах предоставил им такую изначальную возможность. Голос парижской учености смолк, как говорится об этом в документах, – in omni facultate silet Parisiensis vox doctrinae. Ha данном этапе доминиканцы и францисканцы предложили свои услуги канцлеру, и они были приняты. Когда потом бойкот прекратился, орденам удалось сохранить свои позиции на факультете теологии, несмотря на противодействие других членов факультета. Доминиканцы получили две кафедры (одну в 1229 и одну в 1231 году), и в то же время францисканцы обеспечили себе кафедру, первым пользующимся бенефицией священником которой стал Александр из Гэльса.

Лихорадочная работоспособность и потребность пересмотра доктрины в свете новой философии, привезенной из Аравии, Испании и Византии, создавали среди францисканцев и доминиканцев уникальный дух соперничества и служили стимулом для ревностной дискуссии. В каждой области их деятельности и в каждой стране вспыхивало соперничество между двумя великими орденами. В области религии они обсуждали достоинства своих идеалов, в сфере искусства их лучшие художники прославляли выдающихся людей своего ордена. Так, следуя капризному порыву, понятному художникам, доминиканец Фра Анджелико изображает на своих книжных иллюстрациях Страшного суда, как некие францисканцы низвергаются в ад, в то время как доминиканцы поднимаются на небеса! Но нигде они не стремились так превзойти друг друга, как в сфере философии и теологии. Те, кто воздерживался, были потрясены их тупостью; так, Альберт Великий в энергичном, хотя и грубом стиле того дня говорит о реакционерах своего ордена как о «глупых животных, которые поносят философию, не понимая ее»[79]. В 1284 году францисканец Джон Пекхэм, который напоминает Роджера Бэкона своим импульсивным характером и тенденцией к преувеличению, пишет канцлеру университета следующее: «Определенные братья из доминиканского ордена похваляются тем, что учение об истине занимает у них более высокое место, чем в любом другом существующем ордене».

С другой стороны, определенное безрассудное соперничество между «монахами» (теми, кто подчиняется доминиканскому или францисканскому правилу) и теми, кто называл себя «светскими» преподавателями (seculares), упорно продолжалось. Последние не могли скрыть враждебность к своим коллегам-монахам, и университетские записи того периода полны раздоров, которые возникали впоследствии. Так, в то время как доминиканцы и францисканцы противостояли друг другу по вопросу о вероучении, светские проявляли свою злобу сравнением двух этих орденов с близнецами Иаковом и Исавом, которые ссорились еще во чреве свой матери. Тем не менее эти братья-близнецы совершали великие поступки; и Роджер Бэкон, enfant terrible (неуместное дитя) своего времени, несмотря на ссоры с коллегами-монахами, не мог воздержаться от того, чтобы не написать в 1271 году со своим обычным преувеличением, что за сорок лет ни один «светский» не написал ничего ценного ни в философии, ни в теологии[80].

IV. Знакомство с новыми философскими трудами; переводы

Однако крайняя любовь к философии, которая появляется в Парижском университете на протяжении XIII века, лишь частично объясняется полученным импульсом, притоком иностранцев в Париж, мостом, отданным философии и теологии в программе обучения и лихорадочной активности впечатляющих корпораций доминиканцев и францисканцев с их замечательными знатоками своего дела. В добавление ко всему и в конечном итоге мы должны принимать во внимание появление новых философских текстов, которые служили пищей для индивидуальных размышлений, для дискуссий и для литературных произведений.

Нам трудно адекватно понять, что должно означать такое богатство в то время. Величайшие трактаты Аристотеля – его «Метафизика», его «Физика», его трактат «О душе», труды, о которых доктора говорили на протяжении пяти сотен лет, но которые ни один представитель Запада не читал с дней Боэция – были привезены к ним из Греции и из Испании. К ним добавлялись труды неоплатоников, преимущественно «Книга о причинах» (Liber de Causis), написанная компилятором Прокла, и «Первоосновы теологии» (Elementa Theologiae) самого Прокла. Отныне Запад познакомился с лучшим, что создали греческие мыслители. И это еще не все.

Вместе с этими трудами парижские доктора получили обширное число комментариев, сделанных багдадскими и испанскими арабами. Наконец, они также стали обладателями большого собрания арабских и еврейских трудов, источниками которых были работы аль-Фараби, Авиценны, Аверроэса, Авицеброна, не говоря о других.

Все эти богатства в латинском переводе были привезены в Париж, во Францию, в Англию, в Италию, в Германию; и изучение и оценка этих переводов – одна из самых трудных и далекоидущих проблем, связанных с историей того века. В прошлом веке над этой величайшей проблемой начали работу выдающиеся ученые, но и сейчас мы вряд ли можем сказать, что она решена. И будет ли она когда-либо решена? Ведь она непрерывно увеличивается по мере дальнейшего ее рассмотрения. Но результаты все-таки получены; и в последние годы специалисты всех национальностей взяли эту работу в свои руки[81].

Мы получаем некоторое представление о трудностях, с которыми эти ученые должны были столкнуться, когда вспоминаем, что работа над переводом была завершена за полтора века; что на латинский переводились греческие и псевдогреческие труды, а также еврейские и арабские книги; что почти все труды греков были переведены на латинский дважды и двумя различными способами: прямыми переводами с греческого и переводами в виде своего рода каскада с промежуточных языков (арабский, еврейский и даже туземные языки); и, наконец, что они выполнялись в трех основных центрах – в самой Греции, в грекоговорящих странах Южной Италии (Королевство обеих Сицилий) и в Испании.

Зачастую одну и ту же работу переводили несколько раз и в разных местах, многие переводы были анонимными или недатированными.

Хотя между Западом и Востоком было воздвигнуто три великих границы: Испания, Византия, Сицилия, влияние этих идей стало распространяться, но этот поток был наибольшим, главным образом через Испанию. Именно в Толедо, самом форпосте христианства, где кастильские короли боролись с постоянно угрожающим вторжением мусульман, христианская цивилизация оказывает радушный прием науке, философии и искусству арабов. Там, во дворце архиепископа, был основан коллегиум переводчиков, которые на протяжении трех четвертей века выполняли эту внушительную задачу и довели ее до счастливого конца. Англичане, итальянцы, французы и немцы работали бок о бок с евреями и обращенными в христианство арабами, при поддержке и поощрении двух ученых архиепископов, чьи имена достойны того, чтобы быть выгравированными на бронзовых табличках, – это Раймунд Толедский и Родриго Хименес.

Фактическое приобретение столь многих знаний было осуществлено мастерами Парижа в сравнительно быстрые сроки. Однако их переработка требовала больше времени. Первые, кто с этим столкнулся, были ошеломлены. Вдобавок к греческой мысли, овладеть которой требовалось время, здесь целый другой мир наполнял их кругозор, такой новый и очаровательный; восточная философия арабских народов, рожденная неоплатонизмом с его мистическими, вводящими в заблуждение концепциями и с его мудрым идеализмом, очень сильно отличалась от холодных, ясных теорий неолатинян и англо-кельтов.

К 1270 году, или где-то приблизительно около этого, Запад завершил переработку этих иностранных сокровищ, и изначальный хаос уступил место порядку и равновесию; именно тогда Фома Аквинский, величайший систематизатор среди гигантов интеллекта того века, воспользовался возможностью и занял свое прочное место в истории мысли.

V. Общий результат: среди множества систем схоластическая философия становится преобладающей

Теперь мы готовы перечислить общие результаты той обширной сети причин, которая функционировала в развитии философии XIII века. Среди этих общих результатов мы ограничим наше внимание двумя выдающимися фактами, которые господствуют над всей мыслью XIII века, – подобно двум высоким пикам, возвышающимся над остальными в горной гряде. С одной стороны, в Западной Европе было господство величайшей системы философии – схоластической философии, с другой – впечатляющая классификация человеческих знаний. Сейчас важно обратить внимание на важность этих фактов; мы попытаемся проанализировать их в последующих главах.

Тогда сначала схоластическая философия. Многочисленные философские системы возникали со всех сторон, словно, как я говорил вначале, большое разнообразие семян было брошено на плодородную почву какой-то щедрой рукой. XIII век богат известными личностями. Но среди многочисленных философских систем, которые породил этот век, есть одна, которая затмевает и превосходит все остальные в своем влиянии. Это схоластическая философия. Это система доктрин, которая достигла высот своего совершенства в XIII веке и к которой присоединилось большинство наиталантливейших умов, таких как Вильгельм Овернский, Александр из Гэльса, Фома Аквинский, Бонавентура и Дунс Скот, не говоря о других. Существует большой фонд общих доктрин, которые каждый интерпретирует по-своему, следуя своему личному гению, точно так же как существует общая готическая архитектура, которая появляется во множестве соборов, каждый из которых обладает собственной индивидуальностью. Эта система доктрин составляет связующее звено в существенной школе мастеров, которые посредством ее объединены как члены одной семьи. Они сами называют ее в манускриптах того периода sententia communis, превалирующей философией. Этот общий фонд доктрин, которыми я впервые ограничиваю понятие «схоластическая философия»[82], представляет собой внушительную массу идей.

Будьте уверены, были конкурирующие и враждебно настроенные философы. Никогда, ни в какое время в истории человечества расхождение во мнениях не теряло своего права. XIII век полон столкновений идей, и отсюда возникали конфликты. К примеру, он испытал шок материализма, аверроизма и латинского неоплатонизма. Так, латинский аверроизм, который стал причиной столь сильных волнений в Парижском университете около 1270 года, лишает индивидуума акта мышления, утверждая, что все мы мыслим посредством единой души, души нации1. Опять же философы-неоплатоники, которые появляются в школах Парижа, отрицают реальную трансцендентность Бога, считая человеческий род эманацией Бога, то есть частью самого Бога[83] [84]. Вполне естественно, против этой общей опасности были сформированы коалиции, и оборонительная и наступательная, и легион воинов, таких как Роджер Бэкон, Бонавентура, Фома Аквинский, Дунс Скот, позабыл свои распри и обратился на общего врага.

Философы-схоласты XIII века также демонстрируют аргументацию, превосходящую аргументацию всех тех систем, которые пытались пробить брешь в их системе мышления.