Мой шейх

Охраны не было. Но это меня не обмануло. Не тем шейхом был Аль Мактум, чтобы создавать показуху — что отнюдь не означает, что за мною прямо сейчас не наблюдают из окружающих шатров или горной гряды.

Между тем селение просыпалось. На рудник потянулись шеренги копателей, женщины с бурдюками спешили доить верблюдов и кобылиц. Если мужчины старались не смотреть в мою сторону, презрительных женских взглядов я хлебнула сполна.

Это совсем сбило меня с толку. Особенно после проявленного вчера милосердия. Слишком поздно я поняла, что женщины тут угнетены. Некоторые и вовсе оставались рабынями. Их неприязнь была завистью. Завистью к благосклонности своего шейха ко мне.

Я даже перехотела любоваться рассветом, хотя при виде багровых, подкрашенных синим облаков рука потянулась к… смартфону, которым я так и не смогла воспользоваться перед похищением, и который остался в номере отеля. Развернулась и вернулась в шатер в полной уверенности, что долгий взгляд закутанной в черное женской фигуры мне только показался.

Сделать больше трех шагов я не успела: тёмная тень зашла со спину, схватила меня, сгребла в сильные объятия. Я испуганно вскрикнула.

— Не стоит больше бояться, роза Аль Махаби, — шёпот Кемаля запустил по всему телу сладкую дрожь, которую я уже начала ненавидеть в себе, — больше никто не посмеет коснуться тебя даже взглядом. Вчера ты сама признала мою власть.

— Варвар! — с ненавистью процедила я. — Только так ты можешь добиваться покорности и уважения, причиняя боль ни в чем не повинным детям.

— Твоя жертва ничего не решала! — скрипнул зубами Кемаль, подталкивая меня к спальне, растеряв все манеры искусителя. — Я бы все равно тебя взял! Ты лишилась права на милосердие, когда угрожала мне смертью!

— Да что ж ты дал слабину и не забил меня плетью после того, как уехал шейх Асир? — я горько рассмеялась. — Ты никогда не завоюешь меня. Не надейся!

— Вот как? — недобро усмехнулся шейх пустыни и, сжав мой подбородок, поцеловал.

Сначала все моё тело как будто рассыпалось на осколки падающих звезд, колени подогнулись, по позвоночнику прокатилась жаркая волна. А затем пришло отрицание. Но я сделала то, чего сама от себя не ожидала.

Обвила руками шею Кемаля, прижалась всем телом, и ответила на поцелуй со всем жаром и нерастраченной страстью, на которые только была способна.

Как же нелегко было сохранить бдительность, не утратить самообладания! Этот мужчина действовал на меня, как самый глубокий гипноз, как самый опасный наркотик. Колени задрожали. Сладкая боль аукнулась в пятках, заполнив собой женское естество. Дрогнули ресницы, грозя унести меня к запредельным высотам вместе с тем, кого полагалось стереть с лица земли.

Я не собиралась сдаваться, пусть тело-предатель хоть на атомы рассыплется. Поэтому сосредоточилась на том, что углубила поцелуй, играя языком, как искусная шармута, ощущая, как дыхание Кемаля стало хриплым, а сердце оглушительно забилось.

И только тогда, собрав волю в кулак, я отстранилась.

Моё сердце стучало так же сильно. Я была в шаге от того, чтобы сдаться и вновь утонуть в его руках. Но вместо этого вскинула голову и гордо произнесла:

— Не будь ты варваром по натуре, Кемаль Аль Мактум, вот что ты получил бы от меня без применения насилия, угроз, шантажа и похищения! Вот что я бы подарила тебе сама, по собственной воле, умей ты ждать и уважать чужие чувства! Знай, ты никогда не получишь таких моих чувств, даже не мечтай!

— Газаль! — прорычал оскорбленный шейх. — За такие слова в моем мире язык прижигают раскаленными щипцами! Упаси тебя Аллах произнести это при моих людях!

— Тебя беспокоит сила твоего авторитета, Аль Мактум? — говорят, что тёмное начало не может не отравить всех, кто находится в его поле. Не избежала этой участи и я. — Слова рабыни могут поставить твою власть и силу под угрозу?

Темные глаза мужчины, казалось, заполнила абсолютная тьма. Но я так и не смогла понять, что его задело сильнее: презрение к авторитету либо мои хлесткие слова о том, что никогда не видать моей любви…

— Ты безумна, женщина! — словно раненый зверь, прорычал мой тюремщик. — И однажды сама пожалеешь о сказанных словах!..

Я хотела ответить ему что-то более ядовитое, но просто не успела. Сорвав с кресла свой плащ, Кемаль поспешно направился к выходу.

Это могло бы быть похоже на побег… но что-то подсказывало, что мужчина благосклонно дал мне время убежать также и от собственных чувств.

Кемаль

Красноватый диск солнца стремительно вынырнул из-за горной гряды, поднялся над линией горизонта, предвещая очередной знойный день.

Внутри словно пронеслась песчаная буря, усиленная троекратной атакой цунами и тектоническими разломами. Ни одна женщина в мире не могла похвастаться тем, что сотворила со мной подобное.

Ни у кого из них не было такой власти. Ни за годы обучения и работы в США и Европе, ни тем более здесь, в сердце всех трёх эмиратов, где покорность арабок была возведена в абсолют.

Саид был прав, когда пытался отговорить меня от похищения Газаль — это не та покорная лань, которая примет мою власть и одарит своей лаской. Она жестоко отомстит мне за то, что я осмелился вершить её судьбу. И замахнется на самое ценное — на моё сердце.

Только я совсем не собирался давать ей подобного трофея.

Саид повернул голову, не прекращая гладить по холке вороного арабского скакуна. Иногда мне казалось, что ассасин диких песков знает куда больше о каждом, кто попадает в поле его зрения. Его родное племя славилось провидческим даром и умением читать мысли. Но я старался об этом не думать.

— Она так и не убралась восвояси? — не надо было уточнять, о ком я говорю. Подобные вопросы я смело доверял только ему, верному стражу семьи Аль Мактум.

Саид скрыл удивление. Да и было отчего удивляться. После того, как я овладел женщиной своей мечты и мог считать себя абсолютно счастливым, мысли о других не должны были посетить мою голову.

— Не было твоих распоряжений прогнать её прочь, мой шейх. Но одно твоё слово…

— Я произнесу его сам, — тьма заволокла глаза.

Мне необходимо было либо сбежать прочь на время — от самого себя и от розы пустыни, которая вопреки всему стала для меня еще большим наваждением после ночи. Ночи, которая должна была унять мою жажду и безумие обладания.

Так казалось, что запретный плод манит к себе. Что я навсегда избавлюсь от власти Газаль над своим сознанием. Растопчу её волю, заберу то, что она хранит как зеницу ока — свою верность недостойному супругу.

Утро же было подобно острым камням, которые срываются с гор во время землетрясения. Гнать бы от себя понимание, что вместе со страстью и жаждой возмездия пришли чувства, которых я не впускал в свое сердце. Но я был достаточно силен, чтобы быть честным с самим собой.

Не от ядовитых слов Газаль бежал я сейчас. Да и бежал ли? Вопрос без ответа.

Мне проще было думать, что я бросил вызов непрошенным чувствам.

— Воду, — сухо распорядился я, не замечая пристального взгляда Саида Ассасина. — Я возьму Шайтана Бури.

— Мне распорядиться, чтобы тебя сопровождали, Кемаль? — вопрос не столько верного слуги, сколько и моего наставника, был риторический.

— Ты хочешь сказать, что мне нужны воины, чтобы справиться с женщиной? — я колко ухмыльнулся.

Саид оценил мой юмор. Кивнул в сторону шатра:

— Мой шейх, что за печаль гонит тебя от ложа одной воительницы к обители другой?

Ответ знали мы оба.

Меня гнала туда надежда убедиться в том, что я еще волен все исправить, не допустить чувств, которые превращают воина в раба красавицы с большим сердцем и недюжинным умом. Хоть на время позволить себе окунуться в чувства другой красавицы, сердце которой пылает ко мне уже на протяжении долгих лет.

О том, что Мадина со своей армией пустынных воительниц на закате вчерашнего дня разбила привал в давно забытом имении в оазисе Пророка, я узнал первым. Ничто не дрогнуло внутри. Я не допустил и мысли, что захочу взглянуть в глаза вольноотпущенной в юности рабыне, которая, словно желая компенсировать недолгие годы своего рабства, выбрала путь воина.

Хоть триста девственниц необычайной красоты пообещай мне кто в тот момент — я бы отказался с легким сердцем, потому как жажда обладания Газаль была моей идеафикс. Азарт кипел в крови. Я ждал, когда моё чистейшее безумие в лице принцессы сдастся. Но даже после её демонстрации покорности все пошло не так.

У моей избранницы было большое сердце. А я всегда считал её эгоисткой, презревшей интересы других. Все, что она ни делала, было очередной стрелой, выпущенной прямо в сердце. И эти удары не составляли шанса относиться к ней как к трофею, красивой игрушке, к поводу отомстить ныне покойному Давуду Аль Махаби за годы гонений и лишений.

Я бежал. Какими бы красивыми эпитетами не оправдывал свое стремление заглянуть в глаза Мадины и утратить разум в её объятиях хотя бы на миг. Пусть это останется лишь моим провалом, о котором никто и никогда не узнает.

Шайтан Пустыни взметнул песок из-под копыт, вставая на задние ноги, и пронзительно заржал. Я коснулся разгорячённой холки дикого породистого жеребца, глядя в глаза, в которых как будто черные тучи сталкивались, сыпали разрядами. У животных не так мало от людей. Меньше минуты пронзительной визуальной борьбы, и скакун склонил голову, признавая своего победителя.

— Так-то лучше, — перекидывая через седло бурдюки с водой, изрёк я. — Прокатимся, дружище…

…Ласковое солнце с каждой минутой становилось все жарче и неистовее. Бескрайняя пустыня сливалась в белоснежный океан с неподвижными волнами песков. Редкую растительность верблюжьей колючки неистово трепал ветер, свистел в ушах.

Шайтан Пустыни несся сквозь барханы. Он покорялся только мне и моей воле. В этот момент мы были с ним едины — каждый несся сквозь палящее солнце и зной к своей свободе. Скакун — к просторам пустыни, а я — туда, где надеялся найти если не покой, то хотя бы его тень.

Путь был неблизкий. Коварство пустыни никогда меня не пугало. Лишь спустя несколько часов быстрой скачки по пескам и барханам, когда тегельсмут запорошило песком, вдали, словно мираж, проступили очертания высоких пальм. Даже сквозь жар я ощутил свежесть влаги на коже.

Редкий путник достиг бы поселения и моей резиденции у подножия гор без особых карт и сопровождения; что уже говорить о затерянном в отдаленном уголке пустыни оазисе и скрытом в нем доме. Этого вообще не было ни на одной из карт.

Звуки восточной музыки — но не той мелодичной и утонченной, что пробуждает чувства и страсть — доносились рваными обрывками от непостоянного ветра. Мелодия войны. Такой же неистовой и рефлексивной, как душа Мадины.

Километр. Вот тут следовало проявить осторожность. Для того, чтобы это понять, нужно было знать пристрастия темноволосой дочери пустыни.

Ей было совсем мало лет, когда туареги- работорговцы захватили небольшое поселение у подножия Пыльной Гряды. Мужчин истребили, потому как в те дни был спрос на рабов-воинов, а не на мирных землевладельцев. Убили мать Мадины прямо на глазах у девчонки. Сестре повезло меньше. Её продали на север, и до сих пор попытки найти и выкупить были обречены на провал.

Тогда даже произошла стычка с туарегами. Моя мать, приехавшая в поселение, была поражена и возмущена происходящим. У нее был бизнес и своя налаженная жизнь в столице, где не было места рабству. Когда отец решил показать ей рудники и подарить самый крупный из добытых алмазов, он и думать не мог, что шейхе придется лицезреть и обратную сторону нравов пустыни.

Захваченные в племени женщины — те, кого еще не успели продать — с подачи моей матери остались в поселении. А Мадину она приблизила к себе, окружив теплом и заботой. Поначалу девочка много плакала, затем замкнулась в себе, и мать увезла её в столицу Эмирата, переживая за ее душевное состояние.

То ли специально выписанные из штатов именитые психоаналитики вернули девочке рассудок, то ли она сама оказалась несгибаемой и стойкой — я склонялся именно к этому варианту, но постепенно Мадина пережила свою незавидную участь. Благо, мать окружила её заботой, которая могла бы достаться дочери, которую она так и не подарила отцу.

Девочка выучила языки, историю, нравы и обычаи семьи. Но в очередной визит в поселение уже четырнадцатилетняя Мадина пришла в восторг от того, как Саид Ассасин управляется с мечами и луком. Меня с ней тоже сблизил интерес к оружию. Почему-то относиться к этой девчонке, как к сестре, мне было легче.

Возможно, именно поэтому я был так взбешен, увидев то же самое в отношениях Газаль и Висама. Иметь нрав воина могла лишь одна женщина, это место было давно занято. Кажется, я всерьез думал, что со временем возьму Мадину первой, и может даже единственной женой, как было у отца с моей матерью.

Харизма и жажда знаний Мадины очень быстро сделали её любимицей всего поселения. Саид вскоре вовсю обучал её владению оружием, и спустя год получил свою первую боевую царапину от ретивой ученицы. Отец давно подарил ей свободу и даже оплатил учебу в университете.

Мадина была своеобразным феноменом. Единственная из женщин, которой простили дерзость и посягательство на мир мужчин в патриархальном укладе. Недоброжелатели, конечно, были, но не смели даже взглядом оскорбить любимицу семьи шейха. Перед отбытием в Европу для обучения Мадина успела поучаствовать в нескольких набегах с туарегами.

Она как будто забыла о том, что её саму захватили в плен, а часть жителей истребили. Забыла и о том, как милосердна была к ней шейха Амалия и эмир Асир. Её жестокость в налете поразила всех. Зря я переживал, что охота на будущих рабов всколыхнёт её прежние травмы — это сейчас, с высоты опыта и познаний в психологии, я осознал, что надлом произошёл давно.

В одном из таких рейдов непримиримые к превосходству женщины туареги попытались удушить её шелковой веревкой во сне. Мадина уже поутру привезла их головы в поселение, бросив к ногам главы клана. Рабынь она отпустила. До поры до времени никто не мог понять столь импульсивного поступка. То, что она набирала будущую армию, догадался лишь Саид.

Учёба далась дочери пустыни легко. Свобода и беспечные будни студентов — тоже, хотя восточная кровь напоминала о себе, не позволяя попасть в скандал и опозорить имя Аль Иактум. Она считалась едва ли не приёмной дочерью семьи. Но во время каникул гордая Мадина неизменно возвращалась в поселение. В своей роскошной квартире в столице она бывала редко. На тридцатилетие отец подарил ей отстроенный по последней технологии дом в далеком оазисе.

Даже он не мог предположить, что луноликая красавица с сердцем амазонки превратит его в свою военную крепость.

Глава 8

Стрела просвистела в опасной близости от моего плеча. А ведь Шайтан Бури даже не задел натянутую веревку, перескочил её одним прыжком. Я ухмыльнулся. Память услужливо унесла в юные годы, когда такие игры были для нас с названной сестрой в порядке вещей.

Следующую стрелу я поймал на лету, даже не поморщившись, когда она обожгла ладонь. Только царапнуло по сердцу, когда с опозданием вспомнил ссадины на руках Газаль. Я знал, что она отчаянно боролась с собой, сжимая в ладонях решётку…

«Нет тебе места тут, роза пустыни!» — с яростью, смешанной со страстью, сказал сам себе я, отбрасывая стрелу в центр ближайшего бархана.

Когда песчаные дюны вдоль скрытой тропы зашевелились, я даже не удивился, хотя подобное зрелище могло здорово напугать любого неискушенного путника. Из песка восставали темные изящные фигуры с оружием наготове, собираясь устранить чужака без долгих раздумий.

Я сорвал тегельсмут с лица, остановив Шайтана Пустыни. Занятно было наблюдать, как в глазах семерых девушек-стражей насторожённость сменяется почтением. Обычно мне были чужды атрибуты своего высокого положения, но в этот раз я не отказал сам себе в удовольствии, когда все семь красавиц преклонили колени и головы.

— Ваша шейха давно ждет меня. — Я знал, что это правда. Не стал дожидаться, когда Мадине сообщат о моем приезде, пришпорил коня, подняв облако пыли и врываясь в свежесть оазиса.

О моем готовящемся визите Мадину мог предупредить Саид. А мог этого и не делать: с её чутьем она знала о том, что я в пути, за час до моего попадания в зону сторожевых радаров. Но как истинная женщина, сделала вид, что все происходящее для неё — полная неожиданность.

Голубые рукава восточного одеяния с золотой вышивкой по подолу подчеркивали яростную самобытность непримиримой дочери песков. На единственном острове жизни посреди дикой пустыни она действительно казалась если не миражом, то моделью для постановочной фотосессии.

Некогда темные волосы, сейчас превращенные рукой мастера в покрывало с золотыми бликами, завиты в кудри, на лице невесомый макияж, огромные миндалевидные глаза кажутся еще больше. Только вместо колье либо иного украшения в ложбинке груди покоится стилет на золотой цепи. Мало что выдаёт в ней дикую бедуинку, когда-то захваченную работорговцами. Стилист и пластический хирург поработали на славу, чтобы Мадина сама себе не напоминала ту насмерть перепуганную и слабую девочку, что когда-то связанную и в слезах привезли в поселение…

Я смотрел на женщину, столь же опасную, сколь и прекрасную, понимая, что в сердце нет ничего иного, кроме как братских чувств и желания вспомнить прошлое. Выпить крепкого кофе… и отбыть прочь, туда, где ждала единственная женщина, в руках которой даже сейчас билось моё сердце. Память словно стерла на песчаную пыль воспоминания, в которых я не раз и не два искал забытье или насыщение в руках Мадины. Кажется, мы были вместе все чаще и чаще в тот самый период, когда Газаль только начала подбираться к моему сердцу.

Мадина отбросила за плечо прядь волос и начала медленно спускаться по мраморным ступеням своего особняка. Я отдал поводья подоспевшей амазонке и просто ждал, когда гордая воительница подойдёт ко мне сама.

— Кемаль, мой лев пустыни, — дрогнувшим голосом произнесла она, дождавшись, когда мы останемся одни, без посторонних глаз. — Ты наполнил моё сердце радостью. Я боялась, ты так и не навестишь свою верную рабу.

— Мадина, — её последние слова отчего-то вызвали внутри глухое раздражение. — Прошло довольно много лет, после того как мой отец подарил тебе свободу и право быть членом семьи Аль Мактум. Ты больше не рабыня, и об этом полагается забыть.

— Как я могу быть свободна, если сердце давно в твоем плену, мой Кемаль? — в пронзительных черных глазах таяли воинственность и самобытность, уступая место тому, что я не хотел там видеть. А именно — раболепному поклонению и желанию, ради которого можно и не хранить собственное достоинство.

Внутри крепла пустота. Я смотрел на красавицу, готовую на все ради меня, и не испытывал ничего, кроме разочарования. Этой женщине дали не только свободу, но и права, о которых даже в столице мало кто осмелится мечтать. А внутри она так и осталась рабыней, готовой пасть к ногам мужчины.

Я ждал этого от утонченной и не столь храброй Газаль. Ждал, зная, что это едва ли не единственное, что сможет охладить мою страсть. Понятно теперь, почему поведение Мадины, которой Аллахом было суждено повелевать и не гнуться, вызвало острое желание тотчас же развернуться и уехать?

Я не смог сбежать от самого себя с Мадиной. И, наверное, мне это не удастся уже ни с кем.

— Это визит вежливости, Мади, — смотреть в покорные глаза красавицы было невыносимо, даже в некоторой мере отвратительно. — Я приехал справиться о том, как ты жила этот год. Выпить бедуинского чая с дороги. Мне не нужно сейчас твоё тело и ласки.

— Мой шейх, прошу, — губы Мадины дрогнули, она поспешно отвела взгляд, — возможно, за трапезой и беседой ты изменишь свое мнение и не накажешь безразличием свою верную рабу.

— Не смей вести такие речи. Ты не раба, избавляйся от этого слова.

— Я никогда бы не стала ничьей рабой, лучше смерть, — блеснули праведным гневом глаза Мадины, — но сердце решило иначе. Оно одерживает верх над моим рассудком и падает на колени перед тобой, Кемаль. Только ты знаешь меня такой, и никто и никогда больше этого не увидит.

— Сделай так, чтобы этого не видел я. Ты мне почти сестра. Поэтому я не желаю вести разговор в таком формате.

— В последнюю нашу встречу менее года назад все было иначе, — в холле было прохладно, европейское убранство странно диссонировало с тем, что дом стоит посреди пустыни. — Ты приезжал ко мне, преодолевая расстояния, даже в разгар бурь, мы предавались любви ночи напролёт. Ты как будто открыл глаза и осознал, что всегда хотел лишь меня. Что поменялось, мой лев?

Не поменялось ничего. Просто тогда моя страсть и жажда обладать Газаль принимала чудовищные формы. После наших ночей Мадина скрывала следы поцелуев под платком и едва могла держаться в седле — я терял контроль и даже не стыдился этого. То, что она принимала за страсть, было лишь жаждой погасить огонь в крови.

Две темнокожие бедуинки с татуировками рабынь на висках как раз заканчивали подавать на стол в большой зале. Одна из девушек задержала свой взгляд на мне дольше, чем полагалось.

— Шармута! — ярость перекосила лицо Мадины, превратив её в чудовище.