О Понимании

Справедливость сказанного об относительном существовании сущности вытекает из определения ее, а справедливость сказанного об абсолютном существовании ее вытекает из определения того, что именно бывает сущностью в вещах и в изменениях. И в самом деле, если сущность есть основа бытия и самобытия вещи, то ясно, что, пока существует она, – существует, опираясь на нее, и все другое в вещи, а с тем вместе и самая вещь как синтез сторон своих; когда же исчезает сущность – исчезает, рассеиваясь, и все, что держалось на ней, т. е. свойства, причина, цель и прочее, а с ними и вещь, из них слагавшаяся. Наоборот, когда существует вещь как самостоятельное бытие – ясно, что в ней пребывает и ее сущность; так как, по определению, только она, эта сущность, сообщает всему самобытие, и без нее нет индивидуализма, неслиянности в вещах; но и кроме этого – вещь, пребывая, необходимо имеет и свойства какие-нибудь, и причину, и цель, и все прочее, а это может в свою очередь пребывать только опираясь на сущность. Итак, очевидно, что если есть вещь, то есть в ней и сущность; и наоборот, если есть сущность вещи, то есть и самая вещь, и притом каждая из них существует на протяжении того времени, пока существует другая.

Что касается до абсолютного существования рассматриваемой стороны бытия, то, как уже сказано, вечность потенциального и временность реального пребывания ее обусловлены тем, что является сущностью в пребывающем и совершающемся. И в самом деле, в пребывающем сущностью бывает, во-первых, то, из чего состоит оно, и, во-вторых, строение этого последнего. Но то, из чего состоит пребывающее, не может ни происходить, ни уничтожаться; потому что это есть не какая-либо форма вещества и не какая-либо форма духа, которая происходит, преобразуется и исчезает, – но самое вещество и самый дух, которые неизменно входят во все формы, но не возникают в них и не исчезают с ними; так как возникновение и исчезновение чуждо первоначальной и простой природе их – не из чего им возникать и не во что им преобразовываться, а появляться из ничего и обращаться в ничто – ничто не может. Равным образом и строение, как сочетание известных форм, равносущно с пространством и так же первоначально и неуничтожимо, как и оно. Отсюда ясно, что соединение именно этого вещества или духа именно с этими формами, из чего слагается сущность этой вещи, вечно предуготовлено было в веществе (или в духе) и в пространстве с его формами и только временно проявилось здесь, в этой возникшей и могущей исчезнуть вещи.

В совершающемся же сущностью бывает, во-первых, то, из чего состоит каждый элемент изменения и что так соответствует материи вещества и духа в пребывающем, и, во-вторых, процесс, который соответствует в пребывающем строению. Что касается до элемента изменения, то им бывает всегда движение, так как изменение состоит в соединении и разделении, а все и, соединяясь, сближается, т. е. движется, и, разделяясь, удаляется, т. е. тоже движется. Но сумма движения в природе не изменяется, и причина этого та же, что и в постоянстве количества вещества: именно – не во что переходить движению и не чему переходить в движение, кроме движения же; оно просто и первоначально, и потому ничто не может слагаться в него и оно не может ни во что разлагаться. Но если сумма движений постоянна в природе, то, следовательно, и каждое это движение, составляющее сущность этого происходящего, появилось не теперь только, но и всегда было, пребывая лишь в другое время и в другом месте. Что же касается до процесса, то, слагаясь из движений как элементов своих, он представляет собою только ряд форм этих соединенных моментов, и этот ряд форм был вечно предустановлен в сочетающемся между собою пространстве и времени, в каждой части которых, как уже доказано было выше, заключены все формы, как действительные, так и возможные. При этом сочетание форм во времени составляет процесс совершения, а сочетание форм в пространстве образует то, что мы назвали расположением процесса.

IV. В учении о свойствах сущности должны быть выделены и всесторонне поняты как основные из них, вытекающие из самой природы сущности, так и те, с помощью которых можно было бы отличить эту сторону бытия от всех других (признаки). И первые, и вторые свойства могут быть выведены умозрительно из определения сущности. Так, из понятия о ней как основе бытия и самобытия существующего и совершающегося вытекает следствие, что – раз она отнята в чем-либо – лишившееся ее утрачивает свою индивидуальность и сливается в одно с другим, от него отличным. А это может служить определяющим признаком при распознавании сущности: все, что можно удалить из существующего или совершающегося или что можно изменить в нем, не уничтожая его самобытия, не есть сущность этого существующего и совершающегося. Природою этого признака определяется и метод распознавания сущности: он состоит в наблюдении, что именно в том, сущность чего требуется определить, можно выделить без нарушения самобытия наблюдаемого. Точно так же из понятия о сущности как основе самобытия могут быть умозрительно выведены основные свойства ее: сохраняемость как неспособность утрачивать в себе что-либо и воспринимать в себя что-либо; неизменяемость как неспособность изменять свои атрибуты и пр.

V. Относительно причины, или происхождения, сущностей уже выше замечено было, что они не происходят, но проявляются, т. е. они не создаются своими причинами, но высвобождаются из них как заключенное из заключавшего, как скрытое и затем обнаруженное. Следовательно, причина каждой вещи и каждого явления есть она же сама, но только в другом месте и в другое время пребывавшая, и окруженная сторонами бытия, хотя и теми же по своей природе, т. е. происхождением же, целью, свойствами и прочим, – но уже другими по своим наружним чертам, т. е. другими свойствами, другою причиною, другою целью и пр. Так, напр., в теплоте, причине движения, уже заключено движение, но только внешние признаки, под которыми мы знаем теплоту, – другие, чем те, под которыми мы знаем движение.

Из того же понятия о природе сущности, из которого выводится тожество ее со своей причиной, вытекает и тожество сущности со своей целью. И в самом деле, как ни во что не переходящая – она не может уничтожиться, но только переменив место и время своего пребывания, может явиться в новом виде, окруженная другими, от прежних отличными, сторонами бытия. То есть в воспроизводимом сущностью не появляется новая сущность, но в него перемещается сущность произведшего. Это значит, что сущность не имеет никакой внешней цели. Она пребывает не только в самой себе неизменно, но и для самой себя.

Если мы вдумаемся глубже в это вечное пребывание сущностей, беспричинное и бесцельное, то заметим в нем глубокий смысл, и перед нами раскроется великая причина этой «беспричинности» и великая цель этой «бесцельности». И в самом деле, только при этом условии «существования ни почему и ни для чего», или, что то же, «для себя и через себя» – стала возможной непреходимость некоторых вещей среди непрерывно возрождающегося и погибающего в Космосе, только через это величайшее разнообразие бытие прониклось связующим единством. Без этого условия мир разбился бы на части без гармонии и порядка – между тем как теперь в разбегающихся и ускользающих формах своих он проявляет только разнообразие и красоту цельного и вечного.

VI. Рассмотрим теперь, что должно быть определено в учении о сходстве и различии сущности. Так как в общей теории сущности рассматривается не природа чего-либо индивидуального, но природа как источник индивидуальности всего, то ясно, что в учении о сходстве и различии она (сущность) может быть сравниваема только с другими сторонами бытия. Итак, здесь должно быть определено сходство и различие сущности с существованием, со свойством, с причиною, с целью, с отношением и с числом.

Наконец, в учении о количественной стороне сущностей должен быть рассмотрен и разрешен вопрос, есть ли только отдельные, не связанные между собою сущности как причины индивидуализма отдельных порядков вещей и явлений; или же эти сущности соединены между собою в одно некоторыми высшими сущностями, заключенными в них, а эти последние – другими, еще более высшими, и т. д. до единой мировой сущности, живущей и проявляющейся во всем Космосе.

VII. Изучив, таким образом, сущность во всех сторонах ее, по всем схемам разума, следует затем перейти к изучению отношений ее к другим сторонам бытия, к характеру их взаимного соединения и зависимости в вещах и в явлениях. Это изучение дает начало ряду новых форм понимания.

Изучая отношение сущности к существованию, следует рассмотреть, что именно соединено изучаемым отношением, что соединяет члены этого отношения, способ их соединения и, наконец, взаимная обусловленность соединенных членов. Когда будет найдено разрешение всех этих вопросов, тогда понятно станет и сочетание в бытии этих двух основных сторон его – сущности и существования.

Чтобы ответить на некоторые из этих вопросов, разложим предварительно то, что соединяется этим отношением, на простейшие элементы, и посмотрим, нет ли между ними такого, который повторялся бы во всем соединяемом.

По определениям, сделанным ранее, существование есть соприкосновение с пространством, а сущность есть в пребывающем планомерно расположенное вещество и в совершающемся – планомерно расположенный процесс. Но вещество всегда есть или нечто замещающее пространство — таково вещество материальное, оказывающее сопротивление движущемуся – когда спокойно, и оказывающее давление на спокойное – когда движется; или же нечто, только пребывающее в пространстве — таково начало психическое. Планомерность же расположения вещества или его строение состоит в присоединении к веществу какой-либо формы, а о всех формах было сказано, что они суть очертания пространства, вечно и невидимо пребывающие в каждой частице его. Что же касается до планомерно расположенного процесса, то состоит он также, во-первых, из строения, т. е. форм, и, во-вторых, из движения по этим формам. Но движение в своем чистом виде, т. е. если выделить из него движущееся вещество, есть соединение пространства и времени. И в самом деле, если мы всмотримся глубже в движение какого-либо предмета, то перед нашим умственным взором каждое поступательное перемещение его разложится, во-первых, на вещество, которое движется, и, во-вторых, на самое движение в его беспримесном виде; а последнее, в свою очередь, состоит в том, что движущееся в конце движения пребывает уже не там, где было в начале движения, и не тогда, когда пребывало в нем. И так как каждое отдельное перемещение, которое мы таким образом рассмотрим разлагая, произвольно мало, то, следовательно, из этого «не там» и «не тогда» состоит всякий элемент движения, а с тем вместе и всякое движение в природе и все движение в ней. Двигаясь, предмет как бы вбирает пространство, перед ним лежащее, и время, за началом движения следующее, и, сочетая, преобразует их в нечто новое и однородное, что мы называем движением, – подобно тому как, вращаясь между двумя прядями льна, палец сплетает их в одну веревку, из них состоящую, хотя на них и не похожую. Таким образом, всякое происшедшее движение есть соединенное пространство и время, а пространство и время есть разложившееся на свои начала движение. Все приведенное рассуждение подтверждается еще и следующим соображением: если бы возможно было отнять в движении время, заставив движущийся предмет пройти свой путь мгновенно, так, чтобы начало его движения совпало с концом, то получилось бы одно пространство (пройденный путь); если бы возможно было отнять в движении пространство, заставив предмет двигаться, не изменяя своего местоположения, то получилось бы одно время. И ничего, кроме времени и пространства, нет в движении; и невозможно соединить их иначе как произведя движение. Оно одинаково нуждается в пространстве и времени и ни в чем, кроме них, не имеет необходимости. Это может быть проверено даже опытом: если мы устремим свой взгляд в какую-либо точку пространства и станем затем передвигать его, то в чистое и нематериальное движение точки, на которую устремлен глаз наш, будет входить чистое пространство и чистое время.

Из сделанного перечисления начал, на которые разлагается существование и сущность, видно, что в каждое из этих начало входит как составная часть пространство. Отсюда можно заключить, что оно именно есть тот скрепляющий элемент, который соединяет в бытии две основные стороны его: существование и сущность.

Нашедши, таким образом, и скрепленное и скрепляющее в существовании и сущности, нужно еще раскрыть способ, которым произведено скрепление. Этот способ состоит, как кажется, в овеществлении форм пространства через соприкосновение с ним реального (видимого), причем в формах этих устанавливается неподвижность и вечность, о которой трудно сказать, происходит ли она от некоторых условий, лежащих в самых этих формах, или от особенностей вещества, которое наполняет их, или от взаимодействия именно этих наполненных форм с этим именно наполнившим веществом. Ясно только, что эта устойчивость и неподвижность овеществленных форм необходима для произведения сущности, потому что изменчивое и непостоянное не могло бы стать никогда основой самобытия вещей и явлений.

Что касается до взаимной обусловленности обеих рассматриваемых сторон, то существование первоначальнее, чем сущность, и обширнее, чем она. Справедливость этого становится ясна для разума, с вниманием углубляющегося в анализ существования. Мы уже не будем теперь останавливаться на этом, потому что все, что могли сказать о первой стороне бытия, уже сказали выше, при рассмотрении форм науки о ней.

VIII. Переходим к рассмотрению соединения сущности с другими сторонами бытия и прежде всего – со свойствами. По отношению к одним из них сущность есть то, из чего истекают они, а по отношению к другим она есть то, что восприняло их на себя извне и на чем пребывают они, запечатлевшись. Для первых, таким образом, она есть основа производящая, для вторых – основа воспринимающая. Так, свойства геометрических фигур все вытекают из их природы; а из качеств, которые мы замечаем в человеке, многие бывают усвоены извне. Про первые – вытекающие из сущности свойства – можно сказать, что они всегда бывают в вещи, пока она сохраняет свою сущность, т. е. не утрачивает своего особого, индивидуального бытия. Вторые – воспринимаемые свойства – появляются в вещи после того, когда она подверглась какому-нибудь изменяющему влиянию.

Так как природою бывает в вещах или то, из чего состоят они, т. е. вещество, или расположение последнего, т. е. строение, то и самые свойства, вытекающие из природы вещей, всегда суть или свойства вещества, или свойства строения. В совершающемся же основные свойства вытекают всегда или из сущности элемента изменения, или из процесса как строения многих сложившихся элементов. Напр., свойства теплоты вытекают или из движения как элемента этого явления, или из форм движения, через которые проходят молекулы нагревающегося тела.

IX. Отношение сущности к причине ясно из того, что было сказано выше о природе и происхождении первой. Выходя из своей причины, сущность только перемещается и освобождается от окружающего внешнего, что некогда пребывало на ней и затемняло ее, но не появляется вновь. Это значит, что сущность всегда тожественна с своею причиной, или, что то же, сущность и причина ее всегда есть одно.

Все сказанное об отношении сущности к причине может быть сказано, и на том же основании, и об отношении сущности к цели: цель сущности есть она сама, высвобожденная от всего, прившедшего к ней в настоящем; как и с своею причиной, сущность и с целью своею есть одно.

Обратимся к отношению сущности к сходству и различию. Сущность есть основа того, что принято называть родовым отличием, т. е. вещи, имеющие различные сущности, составляют из себя различные роды. Она есть также и основа родового сходства, потому что вещи с одною сущностью образуют собою всегда один род. Что касается до сходства и различия видового, то его основа лежит в сходстве и различии свойств; а основа различия и сходства индивидуального лежит в происхождении как процессе и в причине как источнике этого процесса.

Изучая отношение сущности к числу, следует рассмотреть вопрос: каким образом единство и неизменяемость сущности примиряется с множественностью ее воплощений в существующем и с многократностью ее проявлений в совершающемся? Напр., как движение, вечно и повсюду оставаясь тем же, является не одним непрерывным и вечным движением, но возникает то в одно время, то в другое и то в одном месте, то в другом. Или как дуб, сущность которого всегда и повсюду остается одна, вырастает прежде и потом, здесь и там, то одновременно, то в различные времена?

X. Учение о сущности вещей в Космосе имеет своею задачею определить природу каждой вещи, лежащей в мире, и раскрыть сущность каждого явления, совершающегося в нем; или, согласно с определением сущности, это учение должно дать полное и законченное понимание того, что делает пребывающее и совершающееся тем, что оно есть.

Чтобы выполнить эту задачу, великую и трудную прежде всего по своей обширности, необходимо правильно распределить в группы все, подлежащее здесь изучению, а затем провести деления и в каждой из полученных таким образом групп. Подготовив этим несколько разрешение всей задачи, следует приступить к самому разрешению ее, уловляя и формулируя сущность каждой полученной группы в ее целом и каждого из подразделений, на которые она распадается, в частности.

Все, лежащее в Космосе и обладающее своею сущностью, распадается на мир вещей как пребывающего и на мир явлений как совершающегося, а следовательно, и рассматриваемая форма науки распадается на Учение о природе вещей и на Учение о природе явлений.

Учение о природе вещей должно распасться на три ветви: одну общую и две частные. В общей части этого учения должно быть определено, что именно бывает природою (сущностью) в каждой вещи, безразлично, к какому бы отделу из ниже указанных она ни принадлежала. Ранее было уже высказано мнение, что сущность каждой вещи лежит в том, из чего состоит она и что мы назвали ее составом, и в строении или расположении этого состава в вещи. Тот способ, которым было выведено это мнение, может послужить объясняющим примером того, как следует вести изучение в этой форме науки, а самое содержание этого мнения может указать, чем должна быть она. Две частные формы, на которые распадается учение о природе вещей, имеют предметом каждая один из двух больших отделов, на которые распадается самый мир вещей: вещи (существа) физические и вещи (существа) психические.

Учение о природе вещей физических само, в свою очередь, распадается на пять форм: три общие и две частные. Из общих форм одна имеет своею целью изучить то общее начало, из которого произошли и образовались все вещи, – это Учение о материи; другая имеет своею целью изучить образ или строение, которое входит второю составною частью в сущность всех вещей, – это Учение о форме, по которой образовались вещи; и, наконец, третья имеет своим предметом соотношение между первою и второю, это – Учение о взаимодействии материи и формы. Из двух частных учений одно есть Учение о природе тел неорганических, а другое – Учение о природе организмов.

Изучение материи и формы, которые, сочетавшись, вошли сущностью в мир физических вещей, двигаясь по схемам разума, распадается на следующие два ряда учений: 1. Учение о форме существования материи; 2. Учение о сущности материи, т. е. о том первоначальном составе и строении ее, которые присущи ей до образования из нее вещей; 3. Учение о свойствах материи, как основных, вытекающих из самой природы ее, так и второстепенных, отличающих ее от всего, что не есть материя; 4. Учение о происхождении и причине материи, если таковая причина и таковое происхождение имели когда-либо место, или, если их не было, учение, содержащее доказательства ее беспричинности и безначальности; 5. Учение о назначении материи или о том, что выполнила и выполняет она в общем плане мироустройства; 6. Учение о сходстве и различии материи с тем, что есть в Космосе и что не есть материя, – и прежде всего о сходстве и различии ее с началом психическим; 7. Учение о количественной стороне материи — сюда входит, напр., учение о постоянстве или неуничтожимости вещества. Учение о форме распадается на: 1. Учение о существовании формы; 2. Учение о сущности формы как пространственного очертания; 3. Учение о свойствах формы; 4. Учение о происхождении и причине форм; 5. Учение о назначении форм; 6. Учение о сходстве и различии форм или о типах их и 7. Учение о количественных соотношениях, во-первых, между частями одной и той же формы (напр., между линиями, поверхностями и объемом одной и той же какой-либо формы, положим, между радиусом, поверхностью и объемом шара); во-вторых, между целыми формами (напр., между конусом и цилиндром); и, в-третьих, между началами оформливающим и оформливаемым (между пространственным очертанием и входящею в него матернею, напр., Учение о наибольшей и наименьшей вместимости геометрических форм). Учение же о взаимнодействии между материей и формой делится на: 1. Учение о форме существования этого взаимнодействия, где рассматривается, вечно ли и необходимо это взаимнодействие по самой сущности обоих начал, не могущих пребывать одно без другого; или же временно и только целесообразно, так как, быть может, иногда пребывает и форма без материи, и материя без формы; 2. Учение о сущности взаимнодействия между материей и формой, где должно быть уяснено, в чём именно заключается это взаимнодействие, что происходит с формой – когда в нее вступает материя, и с материей – когда она вступает в форму; и далее, как совершается это вступление, что есть общего между материей и формой, вследствие чего (общности) или первая втягивает в себя последнюю, или последняя стремится наполнить собою первую; 3. Учение о свойствах этого взаимнодействия и о закономерности, которая здесь, как и всюду в изменении, является важнейшим и влиятельнейшим из свойств; 4. Учение о происхождении и причинах взаимнодействия, где рассматривается и начальный момент, с которого начинается соотношение и обоюдное влияние материи и формы (напр., когда из старой какой-либо формы материя переходит в новую форму), и источник всякого такого взаимнодействия, или движущая сила его; 5. Учение о следствиях и цели взаимнодействия, т. е. о том изменяющем влиянии, которое производит форма на материю – присоединяясь к ней, и материя на форму – входя в нее, и об общем назначении в миростроении таких взаимнодействий; 6. Учение о формах, или о модусах, взаимнодействия и 7. Учение о количественных соотношениях при взаимнодействии обоих рассматриваемых начал.

XI. Мы не будем делать никаких указаний относительно того, как должны быть выполнены все задачи, предстоящие перечисленным формам науки, но сделаем только несколько общих замечаний относительно материи и формы. Неполно определять материю как «начало протяженное», потому что, указывая на атрибут ее, мы не раскрываем при этом ее природы; и несправедливо, потому что протяженность присуща и пространству, которая не есть материя. Справедливее и, быть может, полнее будет определить ее как начало пассивное и безобразное. Материя пассивна, потому что хотя изменяться и, следовательно, быть пассивным может, напр., и идея, однако она бывает и деятельным началом, чем материя никогда не бывает. Что пассивность лежит в природе материи, это видно из того, что она задерживает собою все деятельное; оказывает сопротивление всякой силе как источнику деятельности; замедляет в себе всякое движение, как бы сообщая движущемуся часть своей пассивности. Безобразна же материя потому, что хотя она, как это было доказано выше, и никогда не была лишена формы, однако по природе своей противоположна и враждебна всякой форме. Это ясно из того, что всякая вступающая в материю форма – что можно наблюдать при смене их – вступает в нее с трудом, преодолевая ее сопротивление: материя не сразу приобретает какую-либо новую форму, но медленно и как бы сопротивляясь вступает в нее (форму) и, даже вступив – удерживается в ней лишь до тех пор, пока что-либо внешнее сдерживает ее в заключающих пределах, и, раз исчезает это внешнее сдерживающее, материя вновь расседается, высвобождаясь из своей формы; так что и первоматерия, соединяясь с первоформою, претерпела некогда, можно думать, могущественное влияние какой-либо силы. Противоположность между матернею и формою видна также и из того, чем становится форма по соединении с веществом: при таком соединении она утрачивает свою чистую природу. И в самом деле, в незамещенном пространстве всякая форма пребывает в чистой природе своей; овеществляясь же, она становится только подобием того, чем была в пространстве, способным напомнить разуму о своей первоначальной природе. Так, овеществленная окружность есть не совершенная форма окружности, но только приблизительная: с присоединением материи она потеряла свою чистоту.

XII. Как обоснование и как заключение обоих рассмотренных учений следует развить здесь Учение о пространстве, этой мере материи и вместилище форм. Двигаясь по схемам разума, оно распадается, как и все предыдущие учения, на семь форм, которых мы здесь не будем перечислять. Сделаем только несколько общих замечаний о самом предмете учения. Прежде всего останавливает на себе внимание замечательное соотношение между пространством и между временем. Оба начала одновременно и противоположны друг другу, и как бы взаимно дополняют одно другое. Они противоположны, потому что ни во времени нет ничего пространственного, ни в пространстве – ничего временного: первое бесконечно уходит в прошедшее и в будущее, второе безгранично раздается вдаль, и оба, как бы пересекаясь в настоящем здесь, быть может в центре нашего сознания, расходятся затем в противоположных направлениях, чтобы уже никогда не встретиться более. И однако, несмотря на эту противоположность, и полнота представления, и цельность мира делают то, что вслед за мыслью об одном из этих начал в нашем сознании всегда и невольно возникает мысль и о другом начале. Не менее замечательно отношение пространства и времени к Космосу и всему, что лежит в нем. В своем сочетании они служат как бы координатами мира, на которых он пребывает и по которым он развивается: пространство есть координата бытия, условие протяжения и мера всего протяженного; время есть координата изменения, условие мирового генезиса и мера процесса, через который этот генезис проходит. В отношении к существованию время представляет интересное сочетание двух потенций, которые никогда не переходят в реальность и, однако же, реальны в своем целом. И в самом деле, несомненно, что время есть, потому что несомненно есть изменение, которое не может происходить вне времени; и, однако же, нет момента, когда бы время существовало, потому что оно не имеет настоящего. Оно все в прошедшем и в будущем, и понятие о «настоящем» есть только ошибка грубого ума, потому что всякий раз, когда мы помыслим «теперь», – это «теперь» стало уже прошедшим, и о всяком моменте, о котором скажем, что он «есть», можно сказать только, что он «был». Настоящее, по нашим представлениям, есть то, что лежит между прошедшим и между будущим. Но между прошедшим и будущим ничего не лежит, потому что время, которое по самой природе своей непрерывно, которое вечно течет и никогда не останавливается, не имеет в себе промежутков; так что будущее становится прошедшим, не переходя через настоящее, нежившее, не живя, отживает. Но, по нашим обычным представлениям, то, что только будет существовать, не существует еще; и того, что осуществовало уже, также нет. И вот, противореча всем нашим понятиям о бытии, время является таким исключением, которое всегда только было и всегда только будет – и, однако же, есть, существует; и не только существует, но служит еще необходимым условием действительности всего, что только происходит реального в природе и в жизни; в этом времени, которого никогда нет, которое вечно, или еще только готовится стать, или уже минуло, – в этом непостижимом времени пребывает все, и вне его ничто не может пребывать. Много сомнительного представляет также и причинное отношение пространства и времени к протяжению и изменению, именно представляется вопрос: не производится ли протяжением пространство и изменением – время, или же пространство и время совершенно независимы от них? так что и время продолжало бы течь неизменно, как теперь, – если б даже ничто не изменялось, но все пребывало неподвижно; и пространство существовало бы – если бы даже в нем не было ничего протяженного? Трудность этого вопроса в значительной степени обусловливается слабостью наших представляющих способностей, бессилием их отрешиться от влияний текущей действительности, где все сложено и ничто не просто, и подняться над нею для уразумения самых начал, из которых она сложена. Так, с одной стороны, нам совершенно невозможно представить себе время с его текучестью вне потока изменяющихся явлений, потому что в таком случае что же именно течет тогда, что приближается к настоящему и уходит в прошедшее? что это за особенное существо, ни с чем не сравнимое, ни на что не похожее, которое мы называем временем? а с другой стороны – нам невозможно и понять, каким бы образом время могло быть только созданием текущих изменений, когда именно возникнуть, появиться эти изменения никаким образом не могли без времени, этого первоначального и необходимого своего условия. То же самое бессилие наших психических способностей обнаруживается и в неразрешимой дилемме – что такое пространство вне существующих протяженностей, само по себе, одно; или как бы могли возникнуть эти протяженности, если бы ранее их уже не существовало пространство? Все эти вопросы, которых разрешение столь же интересно, как и трудно, впрочем, не непреодолимо, потому что это обусловливается возможным в будущем усовершенствованием наших духовных сил – именно представляющих способностей. Из собственных внутренних свойств пространства и времени замечательны их однородность и безграничность. Каждое из обоих начал тожественно во всех своих частях, однородно на всем своем протяжении. Они лишены всякого внутреннего строения, и их природа слагается только из того одного, из чего состоят они и что ранее, анализируя элементы сущности, мы назвали «составом». При этом пространству присуща абсолютная неподвижность, а времени – вечная текучесть. Первое как бы замерло, пребывая, второе вечно живет и никогда не пребывает. Эта неподвижность пространства соединена в нем с другим свойством – безграничностью, и эта текучая жизнь времени соединена с вечностью. Сколько бы мы ни усиливались представить или понять эту безграничность и вечность, мы всегда будем чувствовать свое бессилие. Это есть единственное, чего не вмещает в себя наш разум, единственное, что обнимает его собою, внутри чего он живет и мыслит, но чего понять он не может. Представить, что время всегда было и никогда не начиналось, что оно и вечно текло так же, как теперь, и в будущем никогда не остановится, никогда не перестанет течь; представить далее, что какая-либо точка, – положим наша земля, могла бы вечно лететь куда-нибудь все дальше и дальше и никогда не настанет время, когда бы она остановилась, найдя предел, – представить все это или даже приблизиться к этому представлению мы не в состоянии. И всякий раз, когда, усиливаясь сделать это, мы будем глубже и глубже вникать в сущность обоих бесконечных начал – беспредельного пространства и вечного времени, – мы будем чувствовать, как в душе нашей поднимается незнакомое смущение, как от приближения к чему-то для него новому, чужому и непостижимому.

XIII. Учения о материи, о форме и о взаимнодействии между материей и формой дадут полное и ясное разумение сущности вещей в их общем виде; так что два частные учения, к которым мы перейдем теперь, потребуют уже более трудолюбия и времени, нежели проницательности и борьбы с собой.

Из этих учений одно должно определить сущность вещей неорганических, а другое – сущность вещей органических. Первое – Учение о природе вещей, образующих собою мир неорганический — распадается на учение о сущности, т. е. вещественном составе и внутреннем строении, во-первых, элементов, во-вторых, соединений из элементов, изучаемых в химии, и, в-третьих, тел, находимых в природе и известных под именем газов, жидкостей, различных смесей и минералов. В этих учениях, быть может, яснее, чем где-либо, выкажется справедливость проведенного выше взгляда, что сущностью в вещах бывает и вещество и форма; потому что из тел, самостоятельную сущность которых здесь придется определить, некоторые различаются друг от друга одним веществом, а некоторые – одним строением. Так, алмаз и уголь, будучи по составу оба чистым углеродом, очевидно, носят источник своей самобытности в своем строении. Напротив, порошок золота и порошок железа, очевидно, различаются составом, и в этом составе источник их несходства между собой, т. е. самостоятельности их бытия. Второе учение – Учение о природе вещей, образующих собою органический мир, – распадается на три формы: одну общую и две частные. Общая форма имеет своею задачею определить сущность органичности как особенности, присущей всему органическому миру, а две частные формы должны заняться – одна изучением этой органичности в царстве растений, а другая – изучением этой органичности в царстве животных.

XIV. Итак, задача общей формы состоит в уяснении этой особенности, которая кладет такое резкое отличие на мир растений и животных в сравнении с миром минералов, – особенности, которая живо чувствуется всеми, но неясно сознается, что так рельефно выразилось в колеблющемся названии этого мира то «царством органическим», то «царством живых существ». Организм и жизнь — вот что составляет – все чувствуют это – особенность и сущность этого мира существ и что должно составить объект тщательного и всестороннего изучения в рассматриваемой форме науки.

Не трудно предвидеть, что ни первый, ни особенно второй из этих объектов не будут поняты до тех пор, пока они будут рассматриваться отдельно один от другого; пока испытующий взгляд человека, утомленный тщетным исканием их объяснения в них самих, не попытается, связуя их в одно целое, проникнуть в то невидимое присущее, что лежит за ними и что, видимо, проявляется в них. До тех пор не будет достигнуто ни совершенное понимание того, что такое организм, ни окончательное объяснение – что такое жизнь, пока не будет признано и понято то одно, что возвышается над ними и что – недостаточно сказать «проникает их» – но раскрывается в них, как в двух необходимых и естественных сторонах своих, как в своем начале и конце, как в своем выражении и проявлении. Это невидимое присущее, это одно – есть целесообразность, лежащая в живом мире органических существ. Организм есть выражение этой целесообразности, запечатленное в веществе; жизнь есть проявление этой целесообразности, выраженное в явлениях.

И в самом деле, организм есть соединение органов, т. е. таких частей, из которых каждая есть не то, что другая, и не для того, для чего другая; и в этом его отличие от неорганического тела, которое все состоит из тожественных между собой частей, из которых ни одна – это ясно из их тожественности – не имеет особенного, ей исключительно присущего назначения. Так, корень, стебель, лист и цветок в растении или рот, желудок и выводящие каналы у животного имеют каждая свою особенность в строении, делающую ее непохожей на другие части, – и эта особенность находится в прямом соответствии с теми отправлениями, которые выполняет такая часть по отношению к целому организму. Напротив, у минерала, напр., нет различных частей, выполняющих различные цели, и, рассматривая его, мы даже не знаем, которой частью он был прикреплен к земле; тогда как о растении мы никогда не подумаем, что, быть может, оно было прикреплено листьями или что животное может иногда ходить на спине[9]. Этим объясняется, почему организм как живое целое перестает существовать, когда лишается какой-либо из своих целесообразно устроенных частей (органов): его существование не может продолжаться, потому что из остающихся частей каждая выполняет свое только назначение, и ни одна поэтому не может заменить собою утраченной части и выполнить того необходимого для организма, что выполняла она некогда. Напротив, раздробленный на части минерал остается тем же, чем был и прежде: он ничего не утратил в своей природе, но только стал менее; и этим объясняется, почему в явлении взаимного прорастания кристаллов мы видим, что, прободая друг друга, они лишают и лишаются всевозможных частей своих, нисколько не переставая от этого быть кристаллами. Далее, если от органа мы перейдем к организму как целому, то заметим, что та целесообразность, которая в органе присуща строению, в организме присуща соединению органов. И действительно, не как-нибудь во всех организмах и не так в одном, а иначе в другом соединены органы; но во всех организмах (одного рода) одним определенным образом. Так что выполненное каждым отдельным органом не находится вне связи с тем, что выполняется другим, но все они находятся в живом соответствии между собою, и то, что начинается одним органом, то продолжается другим и оканчивается третьим. Напр., нет таких органов в растении или в животном, из которых один всасывал бы для него пищу, а другой тотчас же ее извергал бы или задерживал; или чтобы один давал возможность летать, а другой, напротив, препятствуя летанию, способствовал бы плаванию и т. д. Если бы части в организме, в отдельности целесообразные, были соединены таким случайным образом, то и растения и животные были бы смешной бессмыслицей; если б таково было соединение в них органов, то мы невольно бы назвали эти существа – как это ни странно звучит – помешанными организмами и признали бы их творением безумия. Напротив, в тех организмах, которые мы знаем, один орган воспринимает извне вещество, необходимое для растения или животного, другой отделяет в этом веществе годное от негодного, третий выделяет из организма ненужное и четвертый распределяет оставшееся по всем частям его и питает их. Не видится ли в этом удивительное соответствие органов друг другу, их как бы общность между собою, как бы невысказанное стремление выполнить одно, только непроизнесенное согласие одного органа подготовлять все для другого и этого другого – подготовлять все для третьего. И если, как мы сказали, организм с несоответственными друг другу частями показался бы нам помешанным – безумие сквозило бы в веществе и составе его, то почему в организме со столь удивительною целесообразностью не признать нам разумности и в том, что некогда произвело его – сознающего и направляющего разума? Итак, органу присуща цель, выраженная в его строении, и организму присуща целесообразность, выраженная в соответственном соединении частей, из которых состоит он; так что полным определением, выражающим природу определяемого, будет для первого «своеобразная и целесообразная часть», а для второго – «полнота целесообразно расположенных частей».

Переходим теперь к явлению жизни, присущей, как мы замечаем, всем организмам, и притом только им одним. Жизнь есть обнаружение целесообразности в явлениях, подобно тому как только что рассмотренный нами организм есть обнаружение целесообразности в веществе. И действительно, жизнь организма слагается из жизни его органов: растение живет, когда живут все его органы; и умирает, когда перестают жить они. В каждом же отдельном органе жизнь есть выполнение им той цели, для которой он предназначен своим строением, есть осуществление того назначения, которое вложено в него природою. Так, жизнь корня есть всасывание, жизнь сосудов есть проведение и распределение по растению всосанного корнем, жизнь листа есть дыхание и восприятие солнечного света, жизнь цветка есть оплодотворение. И мы говорим, что «лист живет» – когда он дышит, «корень не умер» – когда он всасывает, «растение живет» – когда оно питается, дышит и размножается. И ни в чем другом, кроме как только в жизни органов, и не может выразиться жизнь организма, потому что в нем и нет ничего, кроме органов. Таким образом, мы и истинно, и полно определим жизнь, сказав, что она есть выполнение целесообразности, пока продолжается, и выполненная целесообразность, когда окончена.

Вот, следовательно, глубокое и резкое различие в природе двух царств, на которые распадается мир вещей физических: царство органическое создано по целям, царство неорганическое – по причинам; все организованное организовано для чего-либо, все неорганическое явилось таким, каково оно есть, почему-либо. Причинность есть душа всего неорганического и мертвого, и в ней источник его устройства и ключ к его пониманию; целесообразность есть душа всего органического и живого, и в ней разгадка его явлений и свет разумения. Тщетно некоторые пытались и пытаются распространить господствующее влияние причинности и на органический мир: причинность от этого не получит большего распространения, чем какое она имеет; и то, что движется к цели, не начнет двигаться от причины, если ее придумают для него. Истинная цель науки – понимать то, что есть, а не изобретать, хотя бы и искусно, то, чего нет. Каково бы ни было это существующее, следует объяснить его, а не заменять другим, что нам казалось бы более удобным и естественным. Можно быть уверенным, что мир существующий не будет «менее естествен», чем придуманный; и нечего беспокоиться, что в таком виде, в каком он есть, ему не так удобно, как в том, какой мы могли бы изобрести для него. Не творить, а понимать сотворенное есть задача разума, и если лежит в сотворенном целесообразность, – ему не для чего заменять ее причинностью. Да и не безразлично ли, что предстоит раскрыть и познать ему, – причинность или целесообразность? Скажем более: в тех бесчисленных затруднениях, которые должен он будет преодолеть, и в тех странных объяснениях, к которым он должен будет прибегнуть, заменяя существующую целесообразность придуманною причинностью – он найдет естественное и справедливое наказание за уклонение от своего прямого назначения и за извращение своей истинной природы. Это наказание он уже и начинает несть на себе: не наказание ли, в самом деле, утверждать и доказывать, что причинность, господствующая равно в неорганическом и органическом мире – без всякой причины произвела столь несхожее между собою, как эти два мира? и доказывать это именно на основании того, что все в природе устроено по причинам. Не странно ли и не мучительно ли приискивать причину различного действия одной и той же причины,, когда, распространяя физические и химические законы и силы на органический мир, он должен объяснить, каким образом одно и то же в первом случае создало камень и глину, а во втором – цветок и человека? И каким образом слепая причинность, которая никогда не знает, куда она ведет явления, потому что только отталкивает их от себя — каким образом могла она произвести эту правильность расположения в органическом мире и эту последовательность развития в нем от форм простейших к более сложным? Разве только самые причины были расположены также систематично, и тогда – что придало им такой порядок? Потому что если есть план и система в следствиях, то должен быть план и система в причинах, иначе планомерность в произведенном (органический мир) будет беспричинна. Но самым необъяснимым, что только может быть, явится тогда последовательность в развитии органического мира, некогда совершившемся: потому что, ведь если причины произвели этот мир, то эти причины, каковы были в момент произведения, таковы оставались и в последующее время, когда следствия как-то беспричинно развивались, и таковыми же остаются теперь, когда конечные результаты развития, наблюдаемые нами в живых существах, так непохожи на первоначально созданное. А между тем – никто не станет отрицать этого – с тех пор не изменились ни законы механики, которым, мы думаем, подчинено кровообращение; ни законы физики и химии, которыми единственно мы желали бы объяснить обмен веществ в организме; и таково же, как и прежде, желание всякого живого существа сохранить себя хотя бы на счет других, что, как мы думаем, произвело такие перемены в царствах растительном и животном. И если даже признать – хотя это и невозможно по своей странной чудесности, – что некогда планомерно расположенные причины, произведшие органический мир, вслед за произведением его стали передвигаться в некотором строго определенном порядке, то и тогда в следствиях могло бы произойти только планомерное передвижение, но не развитие. Именно развития из одного простого существа многих разнообразных невозможно объяснить иначе как предположив развитие в самых причинах, перерождение причин простейших в более сложные, причем первые исчезали, переходя во вторые. Но в силах и законах природы механической такого перерождения предположить невозможно. Да если бы даже оно и случилось, то необходимо все-таки объяснить преемственное изменение самых причин, необходимо приискать для него причину, – или признать, что таковой не было; так что затруднение найти источник планомерного расположения и последовательного развития живых существ не уничтожается, а только перемещается. Таким образом, на все соглашаясь и только продолжая спрашивать, любопытствующая мысль невольно приводит теорию причинного развития органического мира к необходимости признать в конце концов все это развитие беспричинным.

XV. Это замечательное и любопытное явление, что стремление объяснить развитие органического мира причинностью находит непреодолимые препятствия именно в самой природе причинности, и необходимо предварительно отвергнуть, что «все развивается по причинам», – чтобы потом доказать, что «все развивается по причинам». А между тем, если, оставив в стороне причинность как невозможное объяснение, мы обратимся к целесообразности, тогда все снова станет ясным и откроется разумная причина там, где прежде господствовала непостижимая случайность. Причина, почему органический мир в своем целом планомерно устроен и почему в прошедшем он последовательно развивался, – лежит именно в том, что он развивался не по причинам, но по целям: такова природа целесообразности, что устроенное по ней необходимо бывает планомерно и что движущееся согласно с нею необходимо бывает последовательно. Потому что если возникшее просто, а цель его сложна, то это простое должно развиться в сложное для осуществления целей своих; а простое в сложное может переходить только через распадение своей природы на целесообразные и своеобразные части, из которых каждая становится способною выполнить часть того общего назначения, которое вложено в природу этого простого. И естественно и необходимо, что каждая из этих своеобразных и целесообразных частей распавшегося простого выполняет не последнее неделимое, что есть в цели, но несколько таких неделимых; так что и организм бывает еще не многосложен и органы не исключительны в своей деятельности, пока цель не осуществлена и растение или животное растет и развивается как род. И действительно, на низших ступенях органического царства мы повсюду встречаем многоцельность органов, их несложность и простоту всего организма. Далее каждый из органов, получившихся после первого распадения организма на своеобразные и целесообразные части, вследствие многоцельности своей снова должен распасться на части, из которых каждая способна была бы выполнить часть этой сложной цели, которую некогда выполнял он один; и т. д. до тех пор, пока цель развивающегося живого вещества не будет достигнута им во всех неделимых формах своих. Так что как общий закон развития органического мира, в его целом и в его отдельных представителях, можно установить следующие три положения: 1) что его распадение на формы (т. е. мира на организмы и организма на органы) движется и управляется разложением общей цели, в него вложенной, на цели конкретные и продолжается необходимо, пока возможно дробление этой цели; 2) что цель мира как системы организмов и цель организма как рода во все время существования их остается неизменною, тожественною самой себе и в своем стремлении осуществиться в осязательных формах движет развитие всего органического царства, дробя его на своеобразные и целесообразные организмы, организмы на своеобразные и целесообразные органы, органы на новые формы с постепенно увеличивающеюся сложностью строения и с постепенно суживающеюся в своей исключительности деятельностью; и, наконец, 3) что назначение каждого органа тем многосложнее, чем проще его строение и чем менее сложен весь организм; и тем исключительнее, чем сложнее орган и чем многосложнее организм.

Все сказанное объясняет, почему органический мир и в своем строении, и в своей истории не то усложняется, то упрощается, но постоянно и только усложняется, – как это и должно быть согласно с природою целесообразности.

XVI. Последовательное развитие простого в сложное станет еще более ясным для нашего сознания, если мы припомним все сказанное ранее о потенциальном существовании. И в самом деле, по-видимому, простом, в том, что представляет собою зачаточную форму, могут быть потенциально предустановлены формы всего сложного, что потом осязательно и выразится в нем, или, как неясно и неточно мы говорим, «разовьется из него», подобно тому, как в сжатой мысли может заключаться сложное содержание, напр., в идее «понимание» заключается все, что изложено и изложится в настоящем труде. Так, у прототипа животного может существовать простой орган восприятия пищи и передвижения, но этот простой орган у отдельных особей, происходящих от общего прототипа, может разветвиться (и разветвится действительно, если разнообразие есть одна из целей живой природы) на столько форм, сколько есть модусов восприятия и передвижения (для органа передвижения, напр., нога, крыло, плавательное перо, сокращение и растяжение мускулов), что произведет распадение типа, т. е. образование рода (genus), слагающегося из видов (species): четвероногие, птицы, рыбы, змеи. Обобщая приведенный пример и опираясь, как на незыблемое основание, на положение, что не может быть органа для невозможной деятельности, мы придем к следующему замечательному положению: в органическом мире разнообразие органов, имеющих какую-либо одну цель (питание, передвижение, дыхание), определяется разнообразием способов выполнить эту цель; или, что то же: формы органов и организмов совпадают в строении и в числе с модусами деятельности, для которой они (органы и организмы) предназначены, и ими управляются. Этот четвертый закон дает возможность предвидения в органическом мире новых будущих форм развития: в том случае, если модусы возможной деятельности какого-либо рода исчерпаны в формах существующих уже органов, тогда можно предвидеть, что дальнейшего развития эти органы не получат, но или пребудут таковыми, каковы они есть, или же начнут вырождаться; напротив, если есть избыток модусов над формами строения какого-либо органа, то можно в будущем ожидать его дальнейшего развития, и недостающие модусы определят формы будущего развития такого органа.

Но что такое модус деятельности? Модус – это отдельный единичный способ выполнить какую-либо целесообразную деятельность, которая может быть выполнена и многими другими способами, которые будут также модусами. Так, напр., процесс дыхания может быть выполнен и так, как это делается у теплокровных животных, и так, как это делается у рыб, и так, как это совершается у растений, и, наверное, еще несколькими различными способами, которые или есть, но мы о них не знаем, или которых нет, но они возникнут в будущем. В этом случае окисление крови (или какого другого сока, ее заменяющего) будет целесообразною деятельностью, а процессы дыхания у животных, у рыб и у растений будут модусами этой целесообразной деятельности. Но всякая целесообразная деятельность есть понятие, и не может она ни быть представлена в мышлении, ни быть выражена в действительности иначе, как под формою какого-либо модуса: невозможно вообразить себе вообще питание каким-либо одним определенным способом, и нет в природе вообще питания, но есть только это питание, совершающееся таким-то образом, и то питание, совершающееся другим образом; хотя понятие питания вообще – есть. Поэтому отношение одноцельной деятельности (деятельности, которая, в каких бы различных способах она ни совершалась, имеет одну цель, напр. окисление крови в различных формах дыхания) к модусу (единичной форме деятельности) есть отношение понятия к представлению; и сколько содержится представлений в понятии какой-либо одноцельной деятельности, столько есть модусов ее в природе, и притом модусов таковых именно, каковы представления. Ас тем вместе и органы одноцельные, которые в числе и в строении своем определяются модусами (как это было доказано ранее), суть овеществленные представления понятия, овеществленного в том, что есть общего в этих органах. Напр., в том общем, что есть в различно устроенных органах дыхания, овеществлено понятие дыхания как целесообразной деятельности; а в легких, жабрах и порах растений овеществлены некоторые из представлений, на которые разлагается это понятие. Соединяя все это в одно и связывая его с тем, что было сказано ранее о развитии органического мира, мы придем к следующему новому положению: процесс развития какого-либо одного органа у прототипа рода в разнообразные формы этого органа у видов (species), возникших из него, есть разложение в веществе понятия на представления и этим разложением движется и управляется. Этот пятый закон соединяет и связывает между собой два отдельных мира: живых органических существ (растения, животные) с миром существ психических (понятия, представления); мир реальный, вещественный – с миром мыслимым, идеальным; мир, лежащий вне нас, или природу физическую с миром, заключенным внутри нас или с духом.

Сказанное о развитии одноцельного органа во многообразные формы через разложение понятия о целесообразной деятельности на представления модусов ее можно распространить и на организм как целесообразное соединение органов и на органический мир как последовательно развивающуюся и планомерно расположенную систему организмов. Сделаем это и относительно первого, и относительно второго. Уже ранее было замечено, что распадение простого живого тела на органы сперва многоцельные – выполняющие не одно какое-либо назначение, а затем одноцельные – с исключительною деятельностью, производится распадением сложной цели на цели частные. Но что такое эти простые, неразложимые далее цели, в отношении к первоначальной сложной цели, которая на них разлагается, и что такое самый процесс разложения? Сложная цель всегда может быть выражена только в определении общего характера, и если, как из логического основания, из нее вывести следствия, то получатся логические понятия о частных целях, составляющих в совокупности цель сложную. И если мы припомним все, что было сказано ранее об отношении определений к идеям, то для нас ясно станет, что сложная цель есть всегда идея общего значения, а частные цели суть идеи более частного значения, на которые она разлагается; самый же процесс разложения есть процесс внутреннего самораскрытия идеи, совершающийся через преемственную смену логических определений и терминов. Итак, если развитие органа движется и направляется разложением понятия на представления, то развитие организма движется и направляется разложением идеи на термины. Далее, если мы вдумаемся в то, что и протоорганизм, из которого развились растительное и животное царство, некогда жил, т. е. в нем была сосредоточена жизнь, и весь безгранично разнообразный органический мир, который мы наблюдаем теперь, также живет, т. е. в нем распределена жизнь, и при этом второй (органический мир) соединен с первым (протоорганизмом) непрерывающимся рядом некогда живых существ, – то для нас ясно станет, что в своем последовательном развитии этот носитель жизни был раскрытием в веществе идеи жизни, а в своем планомерном строении теперь есть проявление в веществе форм этой раскрывшейся идеи. Отсюда понятно, почему находим мы в этом мире классы, роды и виды организмов с постепенно суживающеюся общностью строения; и почему весь он в своем целом располагается в строгую и правильную систему, подобно тому как располагаются в систему члены правильно раскрытой идеи.

Отметим, в заключение, основные моменты в развитии и в строении органического мира, производящие распадение его на классы, роды и виды. Этих моментов три: 1. распадение простого организма на многоцельные органы; 2. распадение в организме многоцельных органов на одноцельные через промежуточные стадии развития, где исключительность органов возрастает, пока в одноцельности органов она (исключительность) не найдет своего полного осуществления; 3. распадение отдельных органов на многообразные формы по модусам целесообразной деятельности. Эти три основные момента в развитии органического мира устанавливают следующие четыре основные типа живущих организмов, подлежащих классификации: 1. организм простой (протоорганизм); 2. организм с многоцельными органами (класс); 3. организм с одноцельными органами (род, genus); 4. организм с многоразличными формами одного и того же одноцельного органа (species, вид).

Вот, как нам думается, истинное объяснение особенностей, лежащих в органическом мире. Оно далеко от того установившегося воззрения на этот мир, которое мирится с противоречием себе – требованием беспричинности для доказательства причинности, и с какою-то – мы не можем найти другого названия – натуральною чудесностью, лишь бы только избегнуть необходимости признать целесообразность. И почему причинность кажется более естественною и понятною в природе, чем целесообразность? Разве цель более необъяснима, чем причина? Разве, если вдуматься глубже, есть что-либо более непостижимое, чем причинность? Мы видим и признаем цели в тесном мире человеческого творчества; зачем же нам так упорно отвергать, что есть они и в том, другом мире, который не нами сотворен, но в котором мы сотворены? Напротив, не было ли бы какою-то странною аномалией, непостижимым исключением, если бы явление цели во всем безграничном мироздании было присуще только одной незаметной частице его – той, которую населяет собою человек?

XVII. Две частные формы учения о природе органического мира должны изучить состав и строение царства растительного и царства животного. В том, что касается состава, они соответствуют органической химии; а в том, что касается строения, они соответствуют сравнительной анатомии, – наукам, которые существуют уже. Только сравнительная анатомия должна стремиться к более тесной связи с сравнительною физиологиею, чтобы строение органов объяснялось из целесообразных процессов, которые в них совершаются. Необходимо, чтобы «органография» как описание органов стремилась стать «органологиею» как пониманием органов, – этих своеобразно устроенных и небесцельно деятельных частей организма.

XVIII. Учение о природе существ психических также должно определить, во-первых, состав их и, во-вторых, строение как две стороны, служащие несомненно источником всех особенностей, которые замечаются в этих существах сравнительно с существами физическими. И в самом деле, если мышление как искание истины, если радость, испытываемая при нахождении ее, и стремление к несуществующему добру при виде существующего зла так непохожи на притяжение, химизм и электричество, – то это потому, что мыслящее, радующееся и стремящееся есть не то, что притягивающееся и движущееся в химических и электрических явлениях; а если и самые мысль, чувство и желание различны между собою, то это потому, что несходно в строении то, что лежит в основе их. Определить состав психического начала следует или положительно, или, если это почему-либо окажется невозможным, хотя бы только отрицательно, показав, как атрибуты материи физической чужды тому, что лежит в основе психических явлений, и как атрибуты этой последней основы своеобразны и самостоятельны. Что касается до строения этого начала, то его легче определить, всматриваясь в последовательность явлений, происходящих в духе. Так, выше, при определении природы разума мы раскрыли его внутреннее строение. Подобным же образом возможно раскрыть строение и чувства, и воли, и вообще всего психического, явления чего каким-либо образом могут быть наблюдаемы.

XIX. Учение о сущности явлений, как и учение о сущности вещей, распадается на общую форму, где познается, что именно бывает сущностью в каждом явлении – будет ли то явление физическое, жизненное, психическое или какое другое; и на ряд частных форм, где познается природа явлений, распределенных в группы по своей однородности (напр., явления механические и психические или еще – тепловые и электрические). Чтобы объяснить, что значит познать сущность какой-либо группы однородных явлений, достаточно указать на явление теплоты, природа которого была раскрыта с доказательством, что оно есть молекулярное движение в телах. Заметим, что частные формы учения о природе явлений соответствуют тому, что есть и к чему стремится существующая наука под именами физики, механики, биологии, физиологии и науки об обществе.

XX. Учение о сущности Космоса имеет своею целью показать распределение начал, изученных ранее, в Космосе как в целом; или, что то же, его задача есть выяснение миростроения, выделение того скрытого плана, который лежит в Мире и по которому расположен последний, как бы одевая этот план своими формами. Из этой основной задачи учения о природе Космоса ясно, что главное содержание его должны составить мировые отношения материи и духа, вещества и формы, причины и цели; а также взаимное расположение и размещение того, что в отдельности изучалось в предыдущей частной форме – в учении о сущности вещей в Космосе.

Глава VIII

Учение о космосе и его формы: о свойствах

I. Учение о свойствах и его состав: общая теория свойств, о свойствах вещей и явлений в Космосе и о свойствах Космоса как целого. – II. Общая теория свойств и два ряда учений, ее составляющих: о свойстве в самом себе и об отношении свойства к другим сторонам бытия. О свойстве в самом себе: три формы существования, присущие свойствам; условность их существования. – III. По природе своей свойства суть отношения. – IV. Способность свойств как отношений вступать в новые отношения. – V. О происхождении свойств: пять источников, откуда происходят они; соприкосновение соотносящегося в свойстве как обыкновенный способ происхождения свойств; какие свойства и в чем могут возникать. – VI. Двоякое назначение, выполняемое свойствами в природе; они увеличивают связность в природе и служат источником разнообразия ее. – VII. Виды свойств: существенные, производные, определяющие, произведенные, мнимые; основательно ли думать, что все свойства, известные человеку, суть мнимые? Учение о количественных соотношениях в свойствах. – VIII. Учение об отношении свойства к другим сторонам бытия и формы этого учения. – IX. Учение о свойствах вещей в Космосе. Задачи этого учения; каждое единичное свойство должно быть изучаемо по схемам разума; важность такого изучения для полноты понимания. – X. Сложность и сравнительная нетрудность изучения свойств природы; примерный план этого изучения; возможность и необходимость свести учение о свойствах к законам соотношений. – XI. Свойства простые и сложные; различие их природы; как следует изучать первые и вторые; процесс происхождения сложных свойств, состав их и строение. – XII. Учение об атрибутах Космоса как целого. Отношения Космоса к пространству, времени, причинности, целесообразности и к разуму, как предмет этого учения.

I. Учение о свойствах как третьей основной стороне бытия распадается, подобно предыдущим учениям, на Общую теорию, имеющую целью определить и понять, что такое свойство вообще; и на два частных учения: на Учение о свойствах вещей, лежащих в Космосе, и на Учение о свойствах Космоса как целого.

Общая теория распадается на две формы, из которых одна занимается познанием свойства, рассматриваемого в самом себе, а другая занимается познанием отношений, в которых свойство находится к другим сторонам бытия.

II. Понимание свойства в самом себе, двигаясь по схемам разума, образует из себя учения о существовании, о природе, о признаках, о происхождении и назначении, о видах и о количественной стороне свойств. Остановимся несколько на задачах каждого из этих учений.

Изучая свойство в первой, основной стороне бытия его – в существовании, следует определить, под какую из ранее установленных форм этого существования подходит оно. Если рассматривать свойство в самом себе, то не подлежит сомнению, что оно имеет все три формы существования: потенциальную (озлобленность может возникнуть в человеке, мягкость может возникнуть в железе), образующуюся (человек озлобляется, железо размягчается), и реальную (человек озлоблен, железо мягко, когда сильно раскалено, прямая тожественна самой себе во всех элементах своих). Если же обратим внимание не только на существование свойства, но и на отношение его к другим сторонам бытия, то мы должны будем признать за всеми формами его существования условность: атрибут всегда существует при условии, если существует природа того, в чем или на чем он существует. Таким образом, условность, как противоположность самобытию, присуща атрибуту, и настоящая форма его существования есть бывание, как временное и не необходимое соприкосновение с пространством. Объяснение же, почему присуща ему условность, лежит в его природе как второй основной стороне его бытия.

III. Замечательно, что свойства при анализе их природы разлагаются в отношения. В том обыкновенном смысле, как мы привыкли понимать его, и в том виде, как оно представляется нам, свойство вовсе не существует в природе. Есть только существа со своими отношениями к тому, что лежит вне их; но нет чего-либо пребывающего в этих существах и истекающего из них. Самые же отношения, представляющиеся нам свойствами, не всегда суть отношения сходства и различия или причины и следствия, но гораздо чаще – просто отношения взаимности, обоюдного влияния, небезразличия друг для друга. Чтобы убедиться в справедливости этого, достаточно рассмотреть несколько примеров свойств, относящихся к различным областям бытия.

Все свойства геометрических и вообще математических величин суть только неизменные и необходимые отношения между этими величинами. Так, теорема Пифагора показывает отношение квадрата, построенного на гипотенузе прямоугольного треугольника, к квадратам, построенным на его катетах (отношение равенства); так, величина π показывает отношение окружности к диаметру; теорема о сумме углов в треугольнике показывает отношение их к прямому углу и т. д. Вообще в математике как в науке о величинах все содержание составляют изыскания отношений между величинами, и эти отношения суть отношения равенства или неравенства (более или менее).

Свойства физических тел суть также отношения между этими телами, но уже не равенства или неравенства, но взаимнодействия или – точнее и общее – связи как отсутствия безразличия по отношению друг к другу. Так, притяжение есть соотношение частей вещества, выражающееся в стремлении их сблизиться; так, цвет тел есть отношение их к солнечному свету; так, скважность вещества есть отношение его к пространству и к другому веществу, способному проникать через первое; так, вкус и запах есть отношение мельчайших частиц какого-либо тела к человеческим нервам и т. д.

Свойства психические суть отношения духа к тому, что лежит вне его. Так, разумность человека есть отношение его к предметам и явлениям, сообразное с истинною, но не с кажущеюся природою их; его доброта есть известное отношение его к людям; его твердость есть отношение к будущему желаемому.

IV. Не только существа обладают свойствами, или, согласно с только что сказанным, могут вступать в соотношения с лежащим вне их; но и самым свойствам может быть свойственно одно и не свойственно другое, т. е., согласно с тем же определением природы свойства, – отношения могут вступать как между собой, так и вообще с лежащим вне их в новые соотношения, как некоторые самостоятельные существа. Так, напр., прямизна или кривизна, будучи только свойствами линии, сами обладают некоторыми свойствами; или разумность и доброта, будучи свойствами человека, сами имеют свойства, напр., первое (разумность) имеет свойство внушать доверие к поступкам и предположениям человека, второе (доброта) – свойство располагать нас к своему обладателю. Эти свойства свойств, как видно из всех приведенных примеров, суть также по природе своей соотношения.

V. Изучая причину и происхождение свойств, должно определить, во-первых, источник, откуда возникают свойства, и, во-вторых, процесс их возникновения. Источников свойств пять: 1. природа существа или явления, напр., свойство прямой пересекать другую прямую только в одной точке вытекает из природы ее; 2. свойство существа, напр., магнитность земли или присутствие в ней магнитных токов, приблизительно совпадающих с меридианами, есть причина свойства намагниченной стрелки всегда обращаться одним концом к одному полюсу и другим концом к другому полюсу; или, напр., доброта человека есть источник счастья и радости его; 3. происхождение; нередко одно и то же существо или явление, в отдельных случаях происходя от различных причин, имеют и свойства различные, которые поэтому должны быть отнесены как к своему источнику не к самым существам или явлениям, которым они (свойства) принадлежат, но к причинам, из которых исходят эти существа и явления. Так, свет, исходящий от солнца, имеет неодинаковые свойства со светом, исходящим от свечи, или теплота солнца неодинакова с теплотою животного, или знание, усвоенное от другого, имеет неодинаковые свойства со знаниями, которые приобретены самостоятельно; что ясно обнаруживается – для света и теплоты в их неодинаковом действии на растения и животные, а для знания – в их различном влиянии на психическое состояние или психический строй человека; 4. цель; нередко одно и то же явление или существо с изменением своего назначения изменяет и свои свойства; т. е., переставая стремиться к одной какой-либо цели, утрачивает свои соотношения с нею и, начиная стремиться к новой, другой цели, вступает с нею в соотношение. Так, свойства государства как политического организма изменяются смотря по тому, какую цель преследует оно, – благосостояние ли, напр., или справедливость, или осуществление свободы, или еще что другое. Поэтому-то и философы, полагая для государства различные цели, не соглашались между собою относительно свойств его; и действительные государства, стремясь к различному, не были одинаковы по своим свойствам («Respublica» Платона не походит на «Civitas Dei» блаженного Августина или на систему фаланстеров Фурье; государство Сципионов не сходно было с империею Цезарей или с теократией римских первосвященников; Спарта как государство имела иные свойства, чем Афины, потому что имела иную, чем они, цель). Также изменяется и человек, когда изменяются его взгляды на назначение своей жизни: в эпоху христианства, напр., он уже был не тот, каков был в эпоху античного язычества, и это потому, что с принятием новой религии он уже в ином стал видеть свое назначение, нежели то, в чем видел его прежде.

Что касается до процесса происхождения свойств, то, как кажется, в большинстве случаев он сводится к процессу соприкосновения того, чего соотношение составляет природу свойства. Так, тело приобретает цвет, когда его поверхность соприкасается с лучами солнца, и, разлагая их, одни цвета поглощает, а другие отражает от себя.

Наконец, относительно вопроса, какие именно свойства в каких телах могут возникать, или, согласно с определением свойства – что именно может вступать между собою в соотношение, то на этот вопрос без предварительных частных изысканий можно дать ответ только в самой общей форме: чем более в каких-либо двух телах общего, тем однороднее и родственнее они между собой по своей сущности (составу и строению), тем с большей легкостью возникает между ними соотношение, обнаруживающееся для наблюдателя в форме свойства; и, напротив, чем разнороднее тела, тем более трудно для природы или человека связать их. Но где лежит грань между возможным и невозможным соотношением, это определить хотя и необходимо для понимания природы и жизни, однако трудно.

VI. Назначение, выполняемое свойствами в природе, двояко: во-первых, они связывают части ее и через это придают цельность всей ей; а во-вторых, они увеличивают разнообразие ее. Справедливость первого очевидна из того, что было сказано о природе свойства: если оно есть соотношение, то понятно, что через него части природы соотносятся между собой, не остаются безразличными одна к другой, не чувствующими бытия друг друга. Справедливость второго ясна из того, что было сказано о происхождении свойств: потому что если свойство может быть источником другого свойства, то, следовательно, это последнее вытекает из первого. Это значит, что каждое свойство, рассматриваемое в отдельности, имеет постоянную наклонность увеличивать общее количество свойств, пребывающих в природе. А так как видимое разнообразие природы сводится к разнообразию свойств в ней, то, следовательно, одно из назначений свойства вообще состоит в том, чтобы увеличивать это разнообразие.

VII. Всматриваясь в сходство и различие свойств, можно заметить между ними следующие виды: 1. Свойства существенные, вытекающие из самой природы или существа того, в чем они пребывают, напр., протяженность в материи, нескончаемость во времени, безграничность в пространстве или основные свойства в геометрических линиях и фигурах. 2. Свойства производные, которые вытекают из существенного атрибута, а не из сущности чего-либо, – напр., второстепенные свойства геометрических линий и фигур, которые и вытекают из основного атрибута их, и доказываются на основании его. 3. Свойства определяющие, которые постоянны в предмете и исключительно принадлежат ему, т. е. отличают и выделяют его из ряда всех других предметов. 4. Свойства произведенные, которые, не будучи вообще присущи предмету, могут, однако, быть произведены в нем и производятся. Напр., магнитность производится в железе, если подвергнуть его действию электрического тока. Сюда же принадлежат все свойства человека, возникающие в нем под влиянием воспитания, окружающей среды и пр., напр., раздражительность, злопамятность, рассеянность. Уметь отличать этот вид свойства от всех других видов его чрезвычайно важно в практическом отношении, потому что, собственно, только над ним одним человек может стать господином; прочие же свойства не могут быть ни уничтожены, ни вызваны в вещах. 5. Свойства мнимые, которые не находятся в вещах, но приписываются им человеком вследствие его субъективных ощущений, обусловленных его организацией, напр., цвет в вещах. Ошибочно думают многие, что такой субъективный характер имеют и все свойства, так что о том, каковы предметы в действительности, мы не знаем и никогда не будем в состоянии что-либо узнать. И в самом деле, если мы утверждаем, что предметы в действительности непохожи на то, чем они нам представляются, то уже этим самым утверждением отвергаем то, что из него же выводим о своем знании, – именно что оно никогда не может коснуться вещей «в самих себе». Потому что утверждать о сходстве или различии чего-либо возможно тогда только, когда знаешь сравниваемое – в данном случае знания о предметах и самые предметы; и если мы думаем и говорим, что предметы несходны с нашими чувственными знаниями о них, то, следовательно, мы нашли некоторый способ помимо чувств узнавать о их действительной природе и именно посредством этих способов убедились в ложности наших чувственных познаний. Но если через эти способы мы могли убедиться в ошибочности знаний, приобретенных нами с помощью чувств, то, следовательно, через них мы приобрели о предметах знание истинное, не мнимое; т. е. именно они же убеждают нас в возможности знать вещи «в самих себе», а не так, как они представляются нам. Всего яснее можно понять приведенное рассуждение на том примере, который обыкновенно приводится сомневающимся в возможности истинных знаний о предметах внешнего мира. «В действительности, – говорят они, – нет ни звуков, ни цветов; и то и другое есть только субъективные наши представления, обусловленные особенностями наших слуховых и зрительных органов; мир без шума движется по путям своим и пребывает в вечном мраке; не в природе, но только в глазе и в ухе существуют цвета и звуки, – и если б, прибавим уже мы, устройство наших органов было другое, то мир представлялся бы нам не только не таким, каким представляется теперь, но, напротив, в таких формах, причудливых и странных, о которых поистине мы и подумать не можем, и притом столь же реально, как реален, по-видимому, существующий мир». Это рассуждение справедливо, и на нем-то именно утверждается наше убеждение в возможности познать существующий мир так, как он есть: потому что ведь хотя и представляется нам природа полною звуков и цветов, – однако узнали же мы, что в действительности она погружена в ненарушаемое молчание и вечный сумрак.

Изучение количественной стороны свойств есть изучение количественной стороны вообще соотношений. Оно занимается разрешением вопросов – при каких условиях соотношение усиливается или ослабевают и при каких условиях возрастает и уменьшается соотносящееся в них.

VIII. Учение об отношении свойства к другим сторонам бытия распадается по числу последних на учение об отношении свойства к существованию, к сущности, к причине, цели, сходству и различию и к числу. Мы не будем рассматривать этих отношений, потому что как именно и что должно быть познано здесь, можно видеть из того, что было сказано при рассмотрении соответствующих форм учения о сущности; а сказать что-либо положительное об этих отношениях невозможно без предварительных изысканий.

IX. Учение о свойствах вещей в Космосе имеет своею задачею изучить все отношения, существующие в природе, и через это определить свойства всех вещей, лежащих в ней, и всех явлений, в ней совершающихся. При этом следует заметить, что каждое единичное (несходное с другими) свойство, существование которого в природе будет твердо установлено, должно быть понятно всесторонне, т. е. изучение его должно вестись по схемам разума. Насколько важно такое изучение для полноты понимания и цельности его, это всего лучше может быть объяснено на единичном примере. Пусть изучаемое свойство есть способность жидкостей, разделенных между собою органическою тканью, взаимно смешиваться, проникая через эту ткань (эндосмос и экзосмос). Систематически подвигаясь, познающая мысль должна возбудить и разрешить следующие вопросы относительно этого свойства тканей и жидкостей:

1. Как следует понимать существование этого свойства, т. е. всегда ли изучаемое явление происходит, раз даны две жидкости и разделяющая их органическая ткань, или не всегда? Изыскивая ответ на этот вопрос, следует производить наблюдения над живою природою и искусственные опыты, наблюдая при этом, чтобы они имели исчерпывающий характер (по возможности все ткани должны быть введены как разделяющие и во все жидкости, неодинаковые по сю и по ту сторону ткани). Допустим, что опыт обнаруживает непостоянство существования изучаемого явления. В таком случае условие существования и несуществования явления может лежать или в тканях или в жидкостях. Производится новый ряд опытов с целью найти ответ на этот вопрос, и пусть он обнаружит, что не в жидкостях лежит условие смешивания; тогда разум уже прямо умозаключает, что оно находится в тканях, и несколькими опытами, в которых видоизменяются эти ткани, одновременно и подтверждает умозаключение свое, и определяет, что именно из лежащего в тканях способствует явлению и что задерживает его.

2. Что такое изучаемое свойство по своей природе, в чем состоит сущность его? Ответить на этот вопрос – значит понять, что именно совершается в изучаемом явлении и как совершается? Через одни ли и те же поры ткани проходят обе жидкости, или же каждая жидкость проходит через свои, особенные поры и во время этого прохождения через ткань не встречается и не смешивается с другой жидкостью, – что можно узнать, окрасив одну из жидкостей в один цвет, а другую – в другой, и при этом так, чтобы окрашивающие цвета оставляли свой след на том веществе, через которое проникает окрашенная жидкость.

3. Каковы свойства изучаемого соотношения между тканью и жидкостями? Эти свойства могут обнаружиться в жизни организмов и в их особенностях, напр. в способности их заражаться через наружное соприкосновение с жидкостями, хотя бы губительное действие последние оказывали только на кровь.

4. Каковы причины и происхождение изучаемого свойства? Чтобы ответить на этот вопрос, предварительно следует мысленно разложить соотносящееся в свойстве на элементы, чтобы, узнав через это, в чем может заключаться его причина, – потом найти, где она действительно заключена. Эта причина может лежать: 1) в порах ткани, в длине их как каналов или 2) в их тонкости (явление капиллярности), 3) в их устройстве (форме), 4) в их стенках – быть может последние не остаются неподвижными, но им присуще или сокращение, или какое другое изменение, вследствие которого они (поры) не могут не всасывать жидкость, 5) в удельном весе жидкостей – в различии этого веса для них обеих или, напротив, – в одинаковости, 6) в химическом составе жидкостей, 7) в физических свойствах их. Определив таким образом элементы, можно уже будет приступить и к опытному изучению, – именно видоизменяя искусственно каждый элемент порознь, следует смотреть, с изменением которого из них изменяется явление. Элемент, изменяющий это последнее, и будет его причиной.

5. Каково назначение изучаемого свойства в природе, что выполняет оно в ней, т. е. что в природе стало возможным при существовании этого свойства, что необходимым и, наконец, что ненужным? Ответ на эти вопросы при изучении природы обыкновенно не ищется, и все, что делает наука в этом отношении, обыкновенно ограничивается случайными и мимолетными замечаниями, что так вредит и полноте нашего понимания этой природы, и уменьшает разумность, связность в самой науке.

6. Есть ли и если есть – то каково сходство и различие этого свойства? Оно (сходство и различие) может быть или в процессе соотношения (ход обмена жидкостей), или в результате его.

7. Какова количественная сторона этого соотношения? Здесь может быть изучена быстрота обмена при различных условиях; и еще далее – количество каждой из смешанных жидкостей в получаемой смеси при одинаковом и различном объеме до момента смешения, при одинаковом и различном удельном весе их, при одинаковой и различной температуре и пр.

Из приведенного примера ясно можно видеть и то, как много вопросов возбуждается при изучении по схемам разума, – так что ничто в изученном не ускользает от внимания, и то, как многое, напротив, может остаться не открытым, не усмотренным, если ограничиваться в изучении одними чувственными впечатлениями или если вести его несистематично.

X. По объему содержания учение о свойствах вещей более сложно, нежели учение о сущности вещей, хотя и не столь трудно, потому что каждая вещь, имея одну природу, имеет многие свойства и потому что свойства эти могут быть наблюдаемы снаружи, тогда как природа вещи (сущность) всегда бывает скрыта. По строению же своему эта форма науки может быть различна, смотря по тому, какой план познания всех свойств разум найдет более исчерпывающим. Как руководящий и поясняющий пример, мы приведем следующий план такого изучения.

1. Учение о свойствах вещества (скважности, упругости, тяжести и т. п.), где изучается отношение его к пространству и к другим основным элементам бытия: к закону, к силе, к изменению и пр.

2. Учение о свойствах газов (стремление частиц всякого газа отталкиваться одна от другой и пр.).

3. Учение о свойствах жидкостей (одинаковость давления на стенки заключающего сосуда и другие свойства).

4. Учение о свойствах полужидкостей или густых смесей (этот род тел, как кажется, очень мало исследован).

5. Учение о свойствах минералов (свойства геометрические, встречаемые в кристаллах; свойства физические, как-то: спайность, удельный вес, фосфоричность, двойное лучепреломление, электричество – напр. в янтаре, и магнетизм – напр. в магнитном железняке, цвет, качества излома и многие другие; далее – свойства химические, т. е. отношения к различным химическим соединениям, напр. к кислотам).

6. Учение о свойствах животных тканей (мускульной, костяной, нервной, мозговой; той, из которой образованы стенки сосудов, напр. желез, полостей рта и носа, желудка; далее – тканей покрывающих, как-то: кожи, ногтя и пр.). Свойства эти также могут быть разделены на физические (отношения к свету, звуку, электричеству, теплоте и пр.), химические (отношения к различным химическим соединениям) и чисто жизненные (явления роста, движения, самовосстановления в случае разрушения и многие другие).

7. Учение о свойствах растительных тканей (умирание и рождение, рост, самовосстановление и т. д.).

8. Учение о свойствах органических жидкостей, как животных, так и растительных, которые наполняют собою сосуды, состоящие из тканей (напр., свойства крови, слюны, содержимого желез; а также – растительных соков и пр.).

9. Учение о свойствах органических тел (напр., кровяных шариков и др.).

Так как всякое свойство есть соотношение, а всякое соотношение может быть выражено в законе, уловляющем постоянное и необходимое в нем (соотношении), то каждое из перечисленных учений может и должно быть развито в строгую систему законов. Так, учение о свойствах газов должно быть возведено в ряд законов о газах; учение о свойствах жидкостей должно содержать законы, которым подчинены явления в жидкостях; учение о свойствах растительных и животных тканей должно быть сведено к учению о жизненных законах и т. д. Как на пример такого сведения учения о свойствах к открытию законов соотношения можно указать на закон всемирного тяготения, в котором выразилось знание одного из свойств вещества – тяжести.

XI. В заключение скажем несколько слов о том, что мы назвали бы сложными свойствами. Есть свойства простые, ни на что не разлагаемые и ни из чего не составленные, природа которых состоит из одного соотношения; и есть свойства, которые сложены из нескольких других свойств и могут быть при анализе разложены на них; их природа состоит из многих взаимно переплетающихся соотношений. При изучении всякого вновь открытого свойства прежде всего следует испытывать – не сложено ли оно из каких-нибудь простых, уже известных свойств, не есть ли оно только неизвестная комбинация порознь известного уже; и затем, не ранее как убедившись в его простоте, следует приступать к изучению его по схемам разума. Когда же свойство сложно, тогда изучение его сводится, во-первых, к познанию простого сложенного, т. е. элементов (состава); и, во-вторых, к изучению сложения – как процесса и как строения. Изучая сложение как процесс, нужно познать, как произошло оно (как сложилось сложенное), а изучая его как строение, следует познать, как расположено относительно друг друга простое в сложном.

XII. Учение об атрибутах Космоса как целого должно раскрыть его отношение к тому, что лежит вне его или в чем лежит он сам. Напр., отношение его к пространству выражается в атрибутах безграничности или ограниченности; отношение его ко времени выражается атрибутом бесконечности или конечности; отношение его к разуму выражается атрибутом сознательной разумности, как бы разлитой в его (Космоса) устройстве, или же случайности, отсутствия этой разумности; далее, отношение его к причине выражается атрибутами или его самобытия, т. е. беспричинности, или, напротив, – зависимости от какой-либо первоначальной причины; отношение его к цели выражается или бесцельностью его бытия, в смысле отсутствия чего-либо внешнего, к чему направлялось бы его развитие, или же атрибутом целесообразности, – в том смысле, что есть нечто высшее, что притягивает к себе мир и движет его этим притяжением через посредствующие промежуточные и временные формы.

Глава IX

Учение о космосе и его формы: о причинности

I. Учение о причинности и его формы: общая теория, учение о причинах вещей и явлений в Космосе и учение о причине Космоса как целого. – II. Общая теория причинности и две задачи ее: определение причинности в самой себе и определение отношений причинности к другим сторонам бытия. О существовании причины в отношении к следствию и безотносительно; закон постепенного ослабления энергии причины как деятеля по мере удаления и дробления ее следствий; о существовании причинности как сцепления, пространственном и временном. – III. О природе причинности и членов ее; определения их. – IV. О свойствах причинности и членов ее, основных и определяющих. – V. О происхождении причинности; три возможных источника ее: общность происхождения вещей и явлений, первоначальный толчок и неустойчивость, скрытая в природе всего соотносящегося в причинности. Гармония и закономерность в природе как следствие причинности; скрепление пассивной стороны в мироздании и ослабление деятельной стороны в нем как назначение причинности. – VI. Типы причинности: сосуществование, преемство и четыре формы его; о мнимой причинности. – VII. О количественном соотношении между причиною и следствием; оно ограничивается преемствами и не распространяется на сосуществование. – VIII. Об отношении причины к существованию следствия в преемствах и в сосуществованиях; закон сохранения существования в природе как следствие этого отношения. – IX. Об отношении причины к природе вещи или явления; сущность вещи или явления совпадает с переместившеюся в вещь или явление причиною ее или частью этой причины. Об отношении причины к свойствам. – X. Об отношении причины к цели; три формы этого отношения: 1. причина и цель, совпадающие с природою происшедшего и предназначенного; 2. причина и цель, совпадающие друг с другом и лежащие впереди или после произведенного и предназначенного; 3. причина и цель, не совпадающие ни между собой, ни с вещью произведенною и предназначенною. Явление избытка следствий над целями и важное значение этого явления в целесообразной деятельности. – XI. Об отношении причины к следствию; знание этого отношения есть единственное средство проникнуть в недоступные части мироздания; его способность дать всякое знание, какого может пожелать человек; непреодолимая трудность приобрести знание этого отношения; два основные вопроса, к разрешению которых сводится знание этого отношения: что из заключенного в причине переходит в следствие? и что из заключенного в следствии предсуществовало в причине? Легкость их теоретического разрешения; невозможность примирить это разрешение с действительностью; третье, что необходимо допустить как присутствующее в причинности сверх причины и следствия; возможно, что это третье есть вмешательство целесообразности. – XII. Учение о причинах вещей и явлений в Космосе; два плана, которыми возможно руководиться при образовании этого учения; понимание причинности в Космосе и распределения ее в нем; понимание Космоса в его причинном сцеплении; двоякий схематизм причинности как цель и результат двух возможных способов выполнить задачи этого учения. – XIII. Учение о причине Космоса как целого; различие этого учения от учения о генезисе Космоса; отношения следствия к причине как основание, на котором может быть построено познание причины Космоса; положительный и отрицательный метод ее открытия и определения.

I. Учение о причинности как о четвертой основной стороне бытия также распадается на Общую теорию, где познается, что такое причинность вообще, и на две частные формы: на Учение о причинах вещей и явлений в Космосе, задача которого – открыть причины всего единичного, лежащего и совершающегося в природе и в жизни, и на Учение о причине Космоса как целого.

Общая теория должна дать понимание причинности, во-первых, в самой себе и, во-вторых, в отношении к другим сторонам бытия, и по этой двойной задаче своей она выделяет из себя два ряда учений. Из них первый имеет своим предметом определение существования, сущности, свойств, происхождения, назначения, типов и количественной стороны причинного соотношения.

II. Существование причины может быть рассматриваемо в двояком смысле: в отношении к существованию того, что вытекает из нее, или следствия, и безотносительно. Что касается до существования причины в отношении к существованию следствия, то оно бывает двояко для двух различных форм причинности – сосуществования и преемства. В первой из этих двух форм существование причины бывает одновременно и равновременно с существованием следствия, т. е. причина пребывает во все то время, пока пребывает следствие, не была ранее его и не будет позднее его. Так, природа какой-либо геометрической линии (причина) одновременна и равновременна со свойствами этой линии, вытекающими из ее природы (следствия).

Ясно, что этот род причинности имеет существование то вечное реальное, то вечное потенциальное и временное реальное, смотря по тому, какую форму существования имеет сосуществующая со своею причиною вещь или явление. Относительно же причин второго вида (преемств) можно заметить, что они существуют, пока не существует следствие, и перестают существовать, когда появляется оно. Так, в явлении удара – пока движение есть, нет теплоты; и когда возникает теплота, прекращается движение. В значении же абсолютном, безотносительном, причина имеет существование вечное – то обнаруженное, то скрытое, потому что, произведя следствие, она только по-видимому исчезает, в действительности же скрывается в то, что произведено ею, и продолжает там пребывать до нового обнаружения. Так, движение ударившего тела не прекращается, хотя тело и остановилось; но скрывается в теплоту, которая развилась от удара и из которой оно (движение) может вновь обнаружиться в прежней форме (теплота может воспроизвести движение, от которого произошла, т. е. в свою очередь исчезнуть, скрывшись в него).

Из этой особенности в существовании причины вытекает замечательное явление постепенного ослабления ее энергии по мере того, как дробится то, во что она переходит. И в самом деле, чем далее какие-либо вещи или явления отходят от своей причины и чем многочисленнее и разнообразнее становятся они, тем меньшая часть первоначальной общей причины находится в каждой отдельной из них и тем слабее, следовательно, напряжение ее в ней как производящего деятеля. Так, напр., идея пользы, воплощаясь в государстве, постепенно теряет свою энергию, по мере того как государство усложняется в своем строении; и, когда это усложнение достигает высокого развития – многие органы его (государства) почти уже перестают жить этою идеею и, не живя ничем другим, – умирают; тогда как первоначально, пока устройство государства несложно, все части его бывают полны энергии, жизненности и высокого сознания своего назначения. Как на пример этого постепенного ослабления жизненной энергии можно указать на политические учреждения Рима в начале республики и перед установлением империи. Подобным же образом жизнь природы в отдаленные эпохи, когда она была еще близка к своей причине и не раздроблена, как теперь, в множестве разнообразнейших форм, – эта жизнь, несомненно, отличалась неизмеримо большею энергиею; и всевозможные изменения, перевороты и развитие в то время совершались быстрее, чем совершаются в настоящее время, когда и причина первоначальная так далека, и природа стала так многоформенна. В этом же, быть может, скрывается объяснение и меньшей долговечности, и меньшей духовной силы в новых народах сравнительно с древними и среди них – у новых поколений в сравнении с поколениями отжившими. Напр., древние индусы, евреи, греки и римляне, несомненно, отличались большею психическою силою, чем романо-германцы, сменившие их в истории, а в прошедшей жизни этих последних достаточно назвать эпохи Римской теократии и феодализма, затем – Возрождения наук и искусств, далее – Реформации, потом – установления философии и наук в XVII веке, в эту великую эпоху, когда Декарт, Бэкон, Галилей, Кеплер и Гоббес были современниками, наконец – XVIII в., это время универсального рационализма, и наш XIX в., – чтобы показать, как по мере усложнения форм жизни истощалась психическая энергия индивидуумов.

Определив форму существования причины и следствия как двух членов причинной связи, следует еще определить форму существования самой причинности как простого и необходимого соединения этих членов. Эту причинность следует строго отделять от причины и следствия; она не в них, а между ними, и ее-то понимание составляет объект рассматриваемой теперь формы науки. Определяя вид существования этой причинности, следует познать, повсюду ли она есть и всегда ли, т. е. совечна ли она времени и соразмерна ли с пространством, – или же она пребывает в них, как и все в Космосе, в предельной и временной форме.

III. Изучая сущность причинности, следует раскрыть, в чем именно состоит причинное соединение и что такое причина и следствие как члены этого соединения. Ранее мы высказали мнение, которое повторяем и теперь, что сущность причинности всего ближе можно определить выражением «производимость вещей», где под «вещами» разумеется все познаваемое; а явления, называемые «причиною» и «следствием» – имена, указывающие на члены причинного соединения, но не выясняющие природы указываемого, – всего точнее будет определить словами «производящее» и «производимое», которые и раскрывают природу этих явлений, и могут служить плодотворным основанием для вывода некоторых важных положений о причинности в Космосе. К этому мы прибавим здесь, что, выясняя сущность причинности, следует обратить внимание на отношение ее к явлению генезиса вещей (изменения в бытии) и к явлению перехода бытия из состояния потенциального в реальное, о которых было уже говорено ранее. Но это выяснение неизвестного с помощью того, теория чего установлена уже, следует вести с большою осторожностью. Генезис, сменяемость видов бытия и причинность, быть может, и окажутся при анализе тожественными между собой; а быть может, сливаясь в одно в некоторых частных случаях, – они разъединяются в других.

IV. Изучая свойства причинности, следует открыть и всесторонне исследовать как основные из них, вытекающие из самой сущности ее, так и определяющие, по которым возможно было бы распознавать причинность среди других видов соотношения, напр. отличать ее от той связи между предметами и явлениями, которая проявляется в форме свойств. Что касается до способа познать эти свойства причинности, то ее атрибуты несомненно, а признаки вероятно могут быть выведены умозрительно чрез анализ самой природы причинного соединения. Как на пример атрибутов его можно указать на его необходимость и постоянство, а как на примеры его отличительных признаков можно указать на его двучленность и на сходство в природе между обоими членами. Напр., движение и теплота не просто связаны между собой, но причинно соединены, так как по своей сущности теплота есть также движение, и из этих двух явлений одно непосредственно переходит во второе, так что из них образуется двучленный ряд без всего третьего, посредствующего. Но солнечный луч и зрительный нерв не находятся между собою в причинном соединении, хотя соотношение и связь между ними и есть, потому что в природе одного из них не заключается того, что лежит в природе другого. Определяющие признаки причины и следствия важны для учения о методах изыскания причин и действий: зная эти признаки, мы легко можем открыть, руководствуясь ими, и неизвестную причину наблюдаемого следствия, и искомое следствие наблюдаемой причины.

V. В учении о происхождении причинности предстоит разрешить вопрос, почему вещи и явления, из которых слагается Космос, существуют изолированно друг от друга, почему каждая из них не имеет своего самостоятельного, ни от чего не зависимого и ни с чем не связанного существования? Откуда происходит это странное явление, что все в мире происходит одно от другого, все связано со всем неразрывным сцеплением? Где причина этого мироустройства, где источник этого вечного и неудержимого течения вещей и явлений? Кроется ли оно в общем происхождении всех вещей из чего-либо одного, которое дробится и видоизменяется во всем бесконечном мире единичных вещей? Или в том первоначальном толчке, который получил мир при своем возникновении, уже заключалось потенциально все то движение вещей из века в век, среди которого существует мир и живем мы? Или, наконец, в самой сокровенной сущности вещей лежит тайна их изменяемости, источник их сложения и разложения в причины и следствия? Быть может, лежит в этой сущности нечто, что делает неустойчивым каждое бытие и заставляет его переходить из формы в форму.

Раскрыв источник причинности, следует определить, что порождается ею в существующем или ради чего, как сцепление, существует она. Как на порождаемое причинностью, можно указать на гармонию частей мира, на необходимость его закономерного развития во все моменты времени и во всех частях пространства, на невозможность разорвать эту правильность и последовательность природы вмешательством внешней сознательной воли; а как на одно из назначений причинности можно указать на прочность и вечность бытия в том, что мы назвали бы его пассивной стороной, и на его бессилие в том, что мы назвали бы его деятельной стороной. И в самом деле, вследствие неразрывного сцепления всего со всем, ничто в природе не исчезает бесследно, но, раз появившись, продолжает вечно существовать в своих последствиях; т. е., раз приняв на себя свет бытия – никогда уже не утрачивает его совершенно. И напротив, именно вследствие этой неразрывности сцепления причины со следствием, все активное, все деятельное в природе ни в самой деятельности своей, ни в ее влиянии на окружающее и будущее не может выйти из тесных пределов того круга, которые установила для него природа причинности: и действует деятельное лишь настолько, насколько отмерила ему действовать причина, его породившая; и сообразно с этим отмеренным действием порождаются следствия, которым никогда не переступить через грань того, что предустановлено для него в этом действии.