О Понимании

II. Понимание как целое слагается из трех начал: познающего, познавания и познаваемого; и, следовательно, наука как понимание распадается на три первичные и основные формы: на Учение о познающем, на Учение о познавании и на Учение о познаваемом. Первое стремится уразуметь то, что познает, второе – как познает, третье – что познается.

На эти три формы распадается наука естественно, как на свои первичные элементы. И действительно, ни соединить которые-нибудь из них в одно мы не можем, потому что они совершенно разнородны; ни? разделив который-нибудь из них, не можем поставить его части рядом с остающимися элементами, потому что тогда они не будут равнозначущи по общности; ни придумать что-либо четвертое к ним – потому что его не существует.

И, слагаясь из этих элементов, наука становится всеобъемлющей; потому что мы чувствуем и сознаем, что не только все знания существующие входят в это деление, так что не ускользает ни даже малейшее из них, – но что и в будущем, темном и бесконечном, человек никогда не в силах будет создать что-либо, что бы смогло переступить за эти грани и для чего бы потребовалось придать еще что-либо к этому делению. Вне познающего, познавания и познаваемого нет предметов для понимания; все могущее быть понятым обнимается ими.

И хотя форм этих три, однако они не суть части, на которые разделяется целое и которые имеют свое самостоятельное и отдельное значение (подобно существующим наукам); так как ни без познающего нет познавания и познаваемого, ни без познаваемого – познающего и познавания, ни без познавания – их обоих. Все три формы как бы входят одна в другую и составляют неразъединимое целое.

В порядке следования друг за другом формы эти расположены таким образом, что порядок этот не только выражает преемственно возникающее и развивающееся в истории знание, но и указывает естественный и необходимый путь, которого человек должен держаться в стремлении открыть истину. Так как не только в начальном происхождении науки разум является ранее познавания и создает его, а познавание ранее самого познания и обусловливает его; но и всякое последующее изменение в науке происходит таким образом, что сперва изменяется, совершенствуясь или ухудшаясь, познающее, затем, повинуясь и следуя за ним, изменяется познавание, и наконец уже последним – само познание. И этот ряд преемственных обусловленностей показывает также, что для приобретения познания глубокого и твердого человек должен предварительно исследовать самый орган познающий, затем изучить законы его деятельности и способы владеть им, чтобы затем перейти уже к лежащему вне его познаваемому.

Все эти свойства и достоинства в указанном делении познания являются потому, что деление это разум не устанавливает в нем, но только усматривает.

Перейдем к анализу каждой из этих трех первичных форм, следуя порядку их естественного расположения.

III. Учение о познающем, согласно с этим порядком, должно быть положено в основание всех учений, содержащихся в науке. В чем состоит оно? Ответ на это уже дан в самом названии науки: не узнать что-либо о разуме – хотя бы истинное и важное – должна она, но понять его; понимание же есть познание понимаемого во всех проявлениях бытия его через образование о нем идей, соответствующих всем схемам разума; откуда прямо следует, что учение о разуме распадается на следующие составные формы, вторичные по отношению к первой из трех основных форм науки: на Учение о существовании разума, на Учение о сущности разума, на Учение об его свойствах, на Учение о его происхождении и назначении, на Учение о его сходстве и различии с лежащим вне его и на Учение о его числе.

Вот система знаний о разуме, которые необходимы для того, чтобы стать пониманием и занять место в науке. И уже одно перечисление этих знаний ясно обнаруживает, что хотя изучение познающего начала в человеке и продолжается два тысячелетия и хотя об нем узнано действительно и многое, и важное, однако все эти познания таковы, что не могут дать несомненного и полного ответа ни на один из вопросов ищущей понимания мысли.

Учение о существовании разума должно определить форму этого существования, т. е. найти, реально или потенциально оно, временно или вечно, прерывающееся или непрерывное, изменяющееся или неизменное. Не на многие из этих вопросов, думается, можно найти ответ путем прямых изысканий; но найти их разрешение можно путем исследований косвенных, посредствующих. Нужно, во-первых, ясно определить, в чем состоит существование и что такое несуществование, и чем необходимо и неизменно сопровождается первое; затем найти этот признак в разуме и проследить его как в развитии последнего, так и в моменты его видимого возникновения и исчезновения, чтобы узнать, действительно ли он появляется и исчезает в эти моменты или только обнаруживается и скрывается. Можно также воспользоваться для определения формы существования разума познанием сущности его, выведя умозрительно эту форму из этой сущности и затем только проверяя полученный вывод наблюдениями. Наконец, если невозможна положительная форма изысканий, если не допускает ни прямого изучения, ни какого-либо доказательства вопрос о его положительном существовании, то необходимого результата можно доискаться путем отрицательного изучения и отрицательных доказательств: положение может быть достигнуто через отрицание, знание о действительной форме существования через знание о невозможном виде его. Так, разум существует потенциально, если он не может существовать реально; существует вечно, если по природе своей есть нечто не возникающее и не исчезающее; непрерывно, если бытие его никак не может быть прервано; неизменно, если не может быть изменено, – и наоборот. Есть еще одно средство познать предмет, когда он сам по себе совершенно недоступен познанию: можно изучить его, изучая не его самого, но то, что вокруг него. Так, напр., в данном случае можно узнать, существует или не существует разум потенциально, вечно, непрерывно и неизменно, узнав, что ничто из соприкасающегося с ним не может ни произвести или уничтожить его, ни прервать или возобновить его существование, ни изменить последнее – или вследствие своей разнородности с разумом, или вследствие отсутствия причинной связи с ним, или не всегда совпадающего существования.

В учении о сущности разума должны быть разрешены два вопроса: во-первых, из чего он, и, во-вторых, каково его строение. Первый вопрос может быть разрешен путем косвенного отрицательного изучения. Именно – сознавая, что в существующем все по своему составу или вещественно, или невещественно, а из последнего все или идеально, или предыдеально (более абстрактно и неиндивидуально, чем идеи), затем, отыскав признаки и проявления каждого из этих видов бытия, можно найти, которыми признаками не обладает разум, и через это определить, к какой области бытия следует отнести его. Второй вопрос – о строении разума – разрешается через изучение форм возникающего в нем (мышления и идей) и через выделение в них всего того, что относится собственно к самому возникающему. Остающееся выразит в себе строение разума.

В учении о свойствах разума следует определить его признаки положительно (напр., жизненность) и отрицательно (напр., непротяженность). Далее здесь же должны быть познаны те из явлений, совершающихся в нем, которые не представляют собою правильных процессов, оканчивающихся открытием истины (т. е. все явления разума, кроме явлений познавания). Сюда относятся различные состояния разума: сомнение, созерцание, пытливость и другие.

Учение о причине разума или его происхождении не следует смешивать с учением о происхождении идей, которые только образуются в разуме и пребывают в нем, но не суть разум. Познание происхождения разума может быть достигнуто через установленное ранее учение о сущности его в связи последнего с той аксиомой, что все происходящее происходит из однородного по природе, что разнится от происходящего только в несущественном – в том, что относится не к двум первым сторонам бытия, соответствующим центру схем понимания и первой схеме. Когда этим путем будет определено умозрительно существование, сущность и важнейшие свойства неизвестной причины, от которой происходит познающее в нас начало, тогда может быть отыскано в существующем и то, к чему может быть отнесено выведенное определение, через выделение того, что не подходит под него; т. е. найдена, указана и названа причина разума.

Назначение разума познается также умозрительно через рассмотрение его природы, строения и существенных свойств, в особенности внутреннего направления одного из них – его жизненности. Потенциальность разума может облегчить открытие этого назначения. Очевидно, цель всего неосуществленного – осуществиться, цель всего потенциального – стать реальным; и следовательно, цель разума как потенции разумения – стать самым разумением, превратиться в законченное и истинное понимание всего доступного пониманию.

В учении о сходстве и различии разума определяется его отношение к идеям, возникающим в нем, и к миру реальному, лежащему вне его. Это достигается сопоставлением познанных ранее атрибутов и сущности разума с сущностью и атрибутами как идей, так и объектов их и через отделение несовпадающего при этом сопоставлении от совпадающего.

В учении о числе разума определяется отношение единичного разума, лежащего в природе каждого отдельного человека, к разуму всеобщему, которым одарены все люди.

Вот частные формы учения о разуме. Немногое в некоторых из них может быть наполнено знаниями, уже созданными философиею духа. С восполнением недостающего – этот труд предстоит будущему – исчерпано будет все, что когда-либо может быть узнано и сказано о разуме.

Глава II

Учение о познавании и его формы: об исследовании

I. Учение о познавании и его положение в науке. Оно естественно следует за учением о познающем и необходимо должно предшествовать учению о познаваемом. Распадение его на учение об исследовании и на учение об изыскании. Определение первого и второго. – II. Два объекта исследования – сознаваемое и совершаемое. Причина безуспешности производившихся до сих пор исследований. Три основные начала всеобщего исследования. – III. Критериум способа как общий для всего сознаваемого; его преимущества перед обычными критериями мнений и знаний. Критериум соответствия как общий для всего совершаемого. Необходимость при нем частных критериумов для отдельных областей жизни. Общее правило для нахождения этих частных критериумов. Объяснение приложения этого правила на примере образования. – IV. Необходимость для исследования теории целей и средств и теории причинной связи в мире человеческом.

I. Учение о познавании есть учение о деятельности разума, в которой выражается и раскрывается его природа; или, что то же, учение о процессах, происходящих в нем, которые оканчиваются появлением среднего и связующего между разумом и существующим вне его – разумением существующего, или истиною.

Оно является связью между учением о познающем и учением о познаваемом и составляет переход от одного к другому. Оно должно следовать за учением первым, потому, что только поняв разум, можно правильно и глубоко понять совершающееся в нем; и должно предшествовать учению о познаваемом, потому что, только научившись познавать, можно достигнуть самого познания.

Так как ранее, чем приступить сознательно к установлению правильного мировоззрения, человек уже обладает многими бессознательно усвоенными взглядами, мнениями, верованиями; то и приобретению новых истинных понятий должно предшествовать испытание понятий уже приобретенных, чтобы или удержать их – проверив, или отвергнуть – если обнаружится их ложность. Это предварительное испытание есть как бы подготовление – разума к чисто творческой деятельности и сознания – к восприятию чистой истины.

Отсюда естественно и необходимо является распадение учения о познавании на следующие две формы, вторичные в нем: на Учение об исследовании и на Учение об изыскании. Под исследованием я разумею вторичное проверяющее познание чего-либо, уже ранее узнанного; под изысканием – первичное познание чего-либо неизвестного.

Эти две формы познавания, различаясь по задачам своим, различаются и по сферам, в которых вращаются они. Так как цель исследования – изменить исследуемое через открытие и уничтожение недостатков в нем, то ясно, что ему подлежит исключительно творчество человека как единственно могущее быть усовершенствованным; а изысканию – по преимуществу творчество природы, которое может только познаваться человеком, но не исправляться им.

II. Исследовать же можно, во-первых, познанное – истинно ли оно, и, во-вторых, совершенное – хорошо ли оно. Поэтому и само учение об исследовании распадается на следующие две формы, третичные в учении о познавании: на всеобщее исследование человеческих мнений и на всеобщее исследование человеческих дел. Первое изучает сознаваемое, еще не перешедшее в жизнь; второе изучает жизнь, в которую обратилось некогда сознаваемое; так как в основе всего совершенного и совершаемого лежит правильное или ложное, ясное или смутное признание чего-либо истинным. Эти два учения обнимают собою всю область произвольной деятельности человека, могущей подлежать улучшающему изменению.

По-видимому, выполнить эти две задачи невозможно по неопределенной бесчисленности объектов изучения и по отсутствию общих и бесспорных начал, могущих послужить исходным основанием этого всеобщего исследования. И история как будто подтверждает эти сомнения. Ив самом деле, не бесконечны ли в ней оспаривания и защиты существующего в сознании и в жизни и не бесплодны ли они до настоящего времени, когда, по-видимому, ничего не осталось бесспорным? Пусть многое обличено и отвергнуто в ней, но можно ли успокоиться, что отвергнутое уже никогда не встанет, и не свидетельствует ли все, что на месте одного уничтоженного зла или заблуждения тотчас появляется другое, часто худшее и грубейшее? Где возможность избавиться от этого вечно возникающего зла и заблуждения, где средство предвидеть его и подготовиться к нему? И не породила ли критика более зла, чем добра; и более заблуждения, чем истины – разделив непримиримою враждою людей и вызвав к жизни все ослепляющие страсти? Так что не лучше ли перетерпеть неуничтожимое зло и заблуждение, чтобы в борьбе с ним не впасть в худшее?

Но не трудно при внимательном наблюдении заметить, что причина неуспешности производившихся исследований лежит не в том, против чего направлены были они, но в том, как они были направлены; не в уничтожимости самого зла и самых заблуждений, но в неспособности уничтожить их теми средствами, с помощью которых боролись против них. Совершаясь вне руководящего плана, эти исследования никогда не могли дать полного и законченного изучения своих объектов; направляемые против отдельных воззрений и фактов, они уничтожали только отпрыски зла и заблуждений, но не корни их, из которых и вырастало потом на место истребленного другое, с ним однородное по сущности, хотя по внешним признакам и отличное от него. Наконец, вследствие отсутствия одного определенного основания для всех отдельных исследований одни и те же факты и мнения по необходимости рассматривались с различных точек зрения и исследовались различными способами, что, естественно, порождало много гнева и мало истины.

Как и всегда, самое зло должно научить здесь, как бороться против него; из рассмотрения его природы можно извлечь способы уничтожить его. Эти способы, эти общие начала, которые должны лечь в основу всего исследования, суть следующие:

1. Исследование должно быть направлено не против частных заблуждений и не против частного зла, становящегося в данный момент нестерпимым – как это всегда бывало; но, временно оставляя в стороне все нестерпимое, оно должно вестись в систематическом порядке и должно быть доведено до конца. Для этого предварительно должен быть составлен общий обзор всего, подлежащего исследованию, и оно должно быть приведено в систему через соответствующую классификацию. Только веденное в этом порядке исследование может не оставить чего-либо не изученным.

2. Систематически подвигаясь, исследование должно быть направляемо не на отдельные воззрения, возникшие в сознании, и не на отдельные факты, сложившиеся в истории и в жизни, но на те общие начала, на которых покоятся обширные группы воззрений и фактов; не на то, что дурно, но на то, из чего исходит дурное; не на самые заблуждения и зло, но на источники заблуждения и зла. Веденное таким образом исследование, во-первых, может быть выполнено до конца, потому что начал этих уже определенное и ограниченное количество, и утверждение или отрицание каждого из них или укрепляет, или уничтожает множество общих по происхождению мнений и фактов; а во-вторых, уничтожая ложные начала, оно уничтожает самую возможность возникновения в будущем чего-либо однородного с исчезнувшим.

3. Оно должно совершаться через приложение к исследуемому некоторых критериумов, и в открытии их – первая и основная задача всего исследования. Эти критериумы должны обладать общностью настолько великою, чтобы все исследуемое могло обняться ими и вне их невозможны были бы никакие другие критериумы и с ними – другие способы исследования и другие точки воззрения на исследуемое; далее – истинностью настолько очевидною, что она не допускала бы ни сомнения, ни возражения; и наконец, простотою столь ясною, что при ней невозможно было бы их непонимание или ошибка в их приложении.

III. Этих общих критериумов, сводящих всякое отдельное исследование к процессу применения общего правила к единичному случаю, два: для исследования человеческих мнений или всего сознаваемого – критериум способа и для исследования человеческих дел или всего совершаемого – критериум соответствия. Под критериумом способа я разумею всеобщий критериум сознаваемого человеком, заключающийся в положении, что из сознаваемого истинно то, что явилось как результат правильного изыскания, и сомнительно или ложно все, что произошло другим способом; и в вытекающем из этого положения указании, что исследование всякого отдельного мнения должно состоять не в изучении его самого, но того способа, которым оно было образовано, в сравнении этого способа с общими способами, устанавливаемыми в учении об изыскании, и в признании мнения истинным, если эти способы совпадают, ложным, если они разнятся, сомнительным, если способ образования неизвестен и не может быть подвергнут исследованию.

Этот критериум заключает в себе все достоинства, на которые было указано ранее как на необходимые:

1. Он обнимает собою все мнения и исчерпывает всю область сознания, так как всякое мнение возникает как-нибудь и все, появляющееся в сознании, появляется через какой-нибудь процесс или способ.

2. Он несомненен, потому что возникающее в сознании, будучи всецело произведением познавательного процесса, исключительно обусловлено в своем достоинстве его правильностью.

3. Он прост, потому что весь процесс исследования – при обыкновенных условиях не кончающийся иногда и вековыми спорами – сводит к простому открытию способа, которым исследуемое было образовано. Таким образом, все защиты или оспаривания, основанные на вреде или пользе сомнительного, на его новизне или давности, на авторитетности или неавторитетности, обычности или странности, всеобщем признании или всеобщей отчужденности, привлекательности или антипатичности, очевидности для всех или неочевидности, на совпадении с некоторыми фактами или противоречии с ними, на сходстве с некоторыми умозрениями или различии от них, на способности что-либо хорошо объяснять или неспособности к этому и т. д., и т. д., и т. д., все эти оспаривания и защиты, состоящие, в последнем анализе, из сопоставлений сомнительного с чем-либо обыкновенно так же сомнительным или из рассмотрения его свойств, – падают, как не основанные ни на природе познания, ни на природе исследования.

Заметим, что все эти ложные способы исследования, столь употребительные в науке, в литературе и в жизни, не будучи в состоянии привести к чему-либо положительному (по своей неопределенности и неясности), таковы по своей сущности, что необходимо разрешают один спор в бесчисленное множество других споров. И в самом деле, когда исследование основывается на рассмотрении самых мнений исследуемых и свойств их, то оно делает орудием своим скрытые чувства симпатии или антипатии к мнению; а чувства эти столь же различны у людей, как различны сами люди, и по самой природе своей не допускают ни опровержения, ни доказательства, потому что выходят из пределов разума и относятся к области чувствований, о которых нельзя утверждать ни того, что они истинны, ни того, что они ложны. А когда оно основывается на сопоставлении исследуемого с чем-либо, то эти предметы, с которыми сопоставляется оно, делаются в свою очередь предметом исследования как нечто также сомнительное и т. д. Это производит то известное явление, что спорящие стороны обыкновенно удаляются от предмета спора. Здесь начало удаляющее и есть именно ложные способы исследования, вводящие как орудие доказательства новые предметы в спор, для исследования которых в свою очередь вводятся еще другие предметы, и т. д. до бесконечности. Все исследования первого рода, как недопускающие доказательства, не приводят ни к чему; и как основанные на чувстве – производят раздражение, когда касаются незначительного, и вражду – когда касаются важного. Исследования же второго рода уводят исследующих в бесконечность неисследимых единичных предметов и явлений и, достаточно утомив спорящих и также ни к чему не приведя, оставляются. Ничего подобного не может произойти при введении критериума способа: здесь защищающая сторона или в состоянии изложить способ, каким возникло исследуемое мнение, или не в состоянии; в первом случае происходит простое сопоставление изложенного с излагаемым в науке об нахождении истины, ясным и несомненным, для всех сторон одинаковым; во втором – защищаемое мнение признается ни на чем не основанным и перестает быть истиной. В обоих случаях спор или разрешается, или прекращается быстро.

Под критериумом соответствия я разумею всеобщий критериум совершаемого человеком, заключающийся в положении, что все совершаемое должно быть совершаемо для чего-нибудь и в вытекающем отсюда указании, что для исследования каждого отдельного поступка человека или факта жизни необходимо найти цель, ради которой он совершается или существует, и исследовать – соответствует ли это совершаемое или существующее этой цели, т. е. находятся ли они в причинной связи между собою.

Этот критериум также содержит в себе все условия, необходимость которых была ранее указана:

1. Это есть критериум всеобщий для совершаемого, потому что ничто из последнего не делается бессознательно, а сущность сознательности в области действия и заключается в целесообразности. Здесь следует только заметить, что в некоторых сферах человеческого творчества цель совершаемого совпадает с причиною: совершается нечто, чтобы выразить что-либо, или потому, что нечто требует своего выражения (напр., поется с целью выразить некоторое чувство или потому, что некоторое чувство требует своего выражения).

Вне этого критериума не может быть никаких других, или, что то же, он обнимает собою, как общее обнимает свои частные проявления, все критериумы существующие или могущие быть придуманными. И в самом деле, какой бы критериум мы ни взяли или ни придумали – нравственное, прекрасное, полезное, справедливое, – всегда он будет состоять в определении стремления к этому как к цели, т. е. всегда будет критериумом соответствия в его единичном проявлении.

2. Это есть критериум несомненный и неоспоримый; потому что ясно, что совершающееся для чего-нибудь заимствует свое достоинство от того, достигает ли оно того, для чего совершается.

3. Это есть критериум простой для совершаемого и возможно менее сложный для существующего.

Из самой сущности критериума соответствия вытекает, что при исследовании отдельных сфер человеческой деятельности и отдельных областей его жизни необходимо построение отдельных критериумов, приложимых к этим отдельным областям исследуемого (этого свойства нет в критериуме способа). Эти критериумы будут частным выражением общего критериума соответствия, как и самое исследуемое будет частным проявлением совершаемого.

Вот общее правило для нахождения этих критериумов и для исследования с помощью их: исследуемое частное подвергается определению, выражающему постоянное понятие того, чего временное проявление составляет это исследуемое; затем из этого определения выводится определение цели постоянного через подставление вместо имени его – имени цели, и через изменение логического сказуемого первого определения из формы существительной в форму глагольную. Полученное определение цели разлагается на свои слагающие понятия, которые выражаются в ряде определений; затем существующее исследуемое разлагается на свои слагающие явления и факты, выражающиеся так же в ряде предложений, не определяющих, но формулирующих подлежащее исследованию; полученные члены двух рядов сравниваются, и если они тожественны, то, значит, исследуемое соответствует своему назначению, если разнятся – не соответствует ему и должно быть изменено по указаниям членов первого ряда разложения. Объясним приложение этого правила на следующем примере. Пусть, напр., требуется произвести исследование образования в данной стране в данное время. Исходным основанием его будет определение образования вообще как жизненного и исторического явления, без отношения его к данному времени и месту. Выражая собою самую сущность образующего процесса, это определение сложится в следующую форму: «Образование есть усовершенствование духовной природы человека и подготовление к жизни людей, способных понимать ее и правильно относиться к ней». Оно правильно, потому что сущность образования действительно состоит в том, чтобы изменять улучшая, чтобы преобразовывать что-либо в высшие и лучшие формы. На некоторых ступенях исторического и общественного развития становятся недостаточны способности и силы человека в их естественном состоянии и естественном развитии, и отсюда является стремление искусственно увеличить их и искусственно продолжить далее их развитие. Орудием этого улучшения являются системы образования, которые все, как бы они ни видоизменялись, бессознательно или сознательно, правильно или нет, преследуют эту цель и вытекают из этой причины. Получив определение образования, выводим из него, по указанному правилу, определение его цели: «Цель образования есть усовершенствовать духовную природу человека и подготовить к жизни людей, способных понимать ее и правильно относиться к ней». Разлагаем далее, по правилу, это определение на слагающие понятия и даем их определения: 1) «цель» есть нечто существующее для себя и для чего существует нечто другое, в самом себе не имеющее значения; 2) «усовершенствование» есть улучшение природы и свойств совершенствуемого сообразно с их естественным назначением; 3) «духовная природа» есть совокупность естественных психических способностей человека – разума с его свойствами: обширностью, глубиною и правильностью, чувства с его свойствами: живостью, чистотою и силою; и наконец, воли как способности сохранять свой внутренний мир от неправильных влияний внешнего мира и преобразовывать этот последний сообразно с первым и т. д. (анализ должен быть доведен до последних элементов); 4) «способность понимать жизнь» есть способность воспринимать в себя все формы человеческого творчества, из которых слагается жизнь, разумея одни из них и чувствуя другие; 5) «правильно относиться к жизни» – значит уметь оценивать эти воспринимаемые формы сообразно с идеалом лучшего и улучшать их в твердом стремлении к этому идеалу. Когда этот анализ доведен до конца и выражен в ряде истинных определений, переходим к анализу сложившегося существующего и разлагаем его в ряд точно соответствующих действительности предложений. Эти предложения должны выразить всю совокупность отдельных, неразложимых далее, образующих процессов, из которых слагается исследуемое образование; и совокупность всех изменений в природе человека, какие производятся этими процессами. Когда получатся таким образом эти два ряда, простое сравнение их определит достоинство исследуемого.

IV. В учении об исследовании как в первой форме познавания должна быть дана полная, подробно и отчетливо разработанная, теория умственных процессов и приемов изучения, с помощью которых определяются достоинства вещей и мнений. Воспользоваться же этою теорией и произвести самое исследование обеих областей, сознаваемого и совершаемого, возможно, только опираясь еще на два учения – на учение о целях и средствах и на учение о причинном сцеплении между явлениями человеческой жизни. Оба этих учения относятся к другой области науки и будут рассмотрены ниже. С помощью их возможно будет определить достоинство и самых целей, ставимых в жизни, через определение их соответствия или несоответствия с некоторою высшею и общею целью всего совершаемого человеком; и достоинство употребляемых им средств через определение в них присутствия или отсутствия причинной связи с целями (соответствия или несоответствия целям своим).

Глава III

Учение о познавании и его формы: о мышлении

I. Учение об изыскании и его формы: учение о мышлении и учение о сочетаниях элементов мышления. – II. Мышление как движение идей; состав учения об идеях. – III. Об идее в сторонах ее существования; трудность определить форму существования идей; их видимое появление и исчезновение и постоянство их содержания и формы; природа идей и отличие ее от природы разума и реальных предметов; свойства идей, преломляемость некоторых из них; происхождение и назначение идей; типы и число их. – IV. О раскрытии идей; форма раскрывающего процесса; сила, движущая раскрытием; законы раскрытия; конечные формы раскрывающихся идей. – V. О разложении идей на термины; об определении терминов. Понятие об определении; три рода и девять видов определений; значение определений для науки. – VI. Учение о сочетаемости и сочетаниях идей. – VII. Учение о системе идей.

I. Учение об изыскании распадается на три формы: на учение о мышлении; на учение о комбинациях элементов мышления, дающих в результате истинное познание лежащего вне мышления; и на учение о комбинациях элементов мышления, дающих в результате истинное разрешение затруднений, возникающих в самом мышлении.

Учение о мышлении должно быть положено в основу общего учения о познавании, потому что всякое познавание состоит в мышлении и всякая истина есть результат его. Все разнообразные способы изучения, даже те из них, которые, по-видимому, сводятся к одному наблюдению и описанию, при внимательном рассмотрении разложатся на комбинации мыслительных процессов: последние всегда побуждают к изучению через постановку вопросов, на которые бы это изучение отвечало; всегда направляют изучение через открытие способов изучения; всегда делают из этого изучения заключения. Это наименьшее, что относится к чистому мышлению во всяких познавательных процессах. И если порою эти мыслительные элементы остаются незаметными, то это не потому, что их нет, но потому, что сознание человека, обращенное в моменты изучения на внешнее, как бы теряет на время из виду происходящее внутри его самого.

II. Самое же учение о мышлении есть учение об идеях; потому что мышление есть движение идей, как в низших формах их – в представлениях и понятиях, так и в высших – собственно в идеях. Оно распадается на следующие формы, четверичные в учении о познавании: на учение об идее вообще, на учение о жизни идей или о процессе их внутреннего раскрытия; на учение о сочетаемости идей и о формах их сочетаний и, наконец, на учение о системе идей.

Первое из этих учений рассматривает идею как предмет или явление без всякого отношения к познавательному характеру ее, вне всякой цели приобрести какое-нибудь знание из нее или через нее, но только об ней самой. Она изучается в этой форме науки подобно тому, как изучаются предметы и явления природы в других формах ее. Подчиняясь общему закону всего изучаемого, и идея, становясь предметом полного понимания, дает начало следующим ветвям его: учению о существовании идеи, учению о сущности идеи, учению о свойствах ее, учениям о ее происхождении и назначении, учению о сходстве и различии в идеях и учению о числе их.

III. Учение о существовании идей должно определить форму этого существования. В отличие от разума, потенциальная сущность которого только с присоединением некоторых внешних условий переходит к реальному состоянию познания, идеи имеют всегда реальное существование, так как, во-первых, несомненно, что они существуют, а, во-вторых, также несомненно, что они не превращаются ни в какие другие формы бытия. Относительно вопросов, временно или вечно, непрерывно или прерываясь существуют они, следует сохранять большую осторожность, с одной стороны внимательно рассматривая процессы возникновения идей в отдельных, единичных умах, а с другой – изучая идеи в истории, где некоторые из них, наиболее определенные, как бы живут из века в век в своем неизменно неподвижном состоянии, так что все усилия человека убить или изменить их в своем сознании постоянно оставались бесплодными. Таковы многие идеи, тяжелые для сознания, от которых, однако, человечество никогда не могло освободиться, – напр., идея, что при господстве в мире добра и зла необходимо признать существование двух первых и равносильных источников доброго и злого; или идея о несовместимости нравственной свободы и причинной необходимости в мире; или идея о том, что хорошая цель оправдывает употребление дурных средств, и многие другие. Таковы же по своей неизменной неподвижности все идеи геометрии. Если в сознании единичных умов мы и видим их возникающими, то самый характер этого возникновения таков, что нельзя, по-видимому, не признать их только обнаруживающимися через некоторые предварительные процессы в сознании: до такой степени последнее не в состоянии чего-либо прибавить своего к этим идеям, и до того тожествен процесс их появления по всех единичных умах, у всех народов и во все времена. Раз мысль направлена на вопрос, связанный с какою-либо из этих идей, в ней неизменно и необходимо слагается она; и, сложившись в полном виде неизменно и необходимо, против воли сознающего ее, начинает свою жизнь, раскрываясь – всегда в одних и тех же формах – в бесчисленные, но строго определенные идеи низших порядков (следствия). Ничего подобного не замечается в процессах образования обыкновенных, единичных знаний, столь разнообразных, изменчивых и непостоянных. При образовании этих неизменимых и неуничтожимых идей разум остается как бы пассивным: не он образует их, но они образуются в нем. Его произвол здесь ограничен. Он не может ни уничтожить, ни изменить эти идеи, ни воспротивиться их появлению, раз обратился мысленно к чему-либо с ними связанному.

И однако, все-таки эти идеи проявляются в сознании. Пусть исчезнут все люди и с ними сознание их, где будут идеи эти, обнаруживающиеся в нем? В истории были эпохи, сумрачные для науки, когда ни у одного человека на земле не было и не могло остаться в разуме этих идей, так как исчезали самые представления о том, чего касались они, – спрашивается, где в эти эпохи были эти идеи? Пусть при первом обращении мысли к вопросам, с ними связанным, эти идеи возникли в сознании во всей своей целости, но между этими моментами своего скрытия и обнаружения – где и как существовали они? или их существование было прерываемо? Хотя, правда, все отношения геометрические, напр., существовали даже и тогда, когда люди не подозревали их существования и не думали о них; а, следовательно, существовали вне сознания только, и все истины об этих отношениях. Это трудные вопросы, требующие большой тонкости в анализе и большой осторожности в умозаключениях.

В учении о сущности идеи следует определить последнюю, не смешивая ее ни с сущностью разума, в котором образуются и пребывают они, ни с сущностью познаваемого, которое лежит вне их. От этого познаваемого идеи отличаются своею нематериальностью, от разума – своею определенностью: в области сознания человеческого идеи выделяются и формируются подобно тому, как в бесформенной минеральной массе выделяются и формируются кристаллы. По своей незаместимости, неуничтожаемости, неподвижности и неизменяемости в строении идеи представляют собою для разума, когда-либо испытавшего их формирование в себе, нечто в одно и то же время и идеальное и реальное; идеи – это тела, по своей сущности духовные, по своей замкнутой определенности ясно ощутимые для наблюдающего сознания, в котором они движутся, и в этом движении вытесняют все, что препятствует их развитию. Достаточно припомнить временность, изменяемость и подвижность чувств, чтобы понять, что идеи не представляют собою только состояния сознания, но суть некоторые самостоятельные существа, пребывающие в нем.

В учении о свойствах идей должны быть раскрыты: жизненность их, обнаруживающаяся в развитии своего внутреннего содержания; их неподвижность и неизменяемость, раз это развитие совершилось; их всеобщность; соответствие их с вещами внешнего мира; преломляемость некоторых из них. Последнее, очень загадочное свойство, состоит в том, что последние формы, в которые раскрывается такая идея, отрицают начало, из которого развились они; что окончательные истины, логически вытекающие из положения, взятого за основание, представляют собою противоположение, отрицающее свое основание. Это свойство некоторых идей самоуничтожаться в своем развитии, как бы преломляясь на своем пути, возвращаясь к своему началу и уничтожая его, можно, напр., проследить на идее счастья, как идее верховного начала человеческой жизни. В своем логическом развитии она дает три параллельных ряда, из которых первый состоит в раскрытии последовательного порядка чистых истин, третий – в указании порядка реальных явлений жизни, соответствующих членам первого ряда, а второй соединяет оба этих ряда, нося в себе элементы обоих их; это – ряд императивов, создаваемых сознанием человека и создающих явления жизни, вытекающих из первого ряда и объясняющих существование ряда третьего. Все эти три ряда в своем последовательном развитии как бы преломляются, и их последние члены отрицают собою первые – порожденное уничтожает породившее: истина, что счастье есть конечная цель человеческой жизни, в своем логическом развитии дает истину, что оно не есть эта цель; требование, что человек должен стремиться к нему, заканчивается указанием, что он не должен думать о нем; явление, что человек постоянно ищет счастья, заменяется фактом, что в этом искании он находит только страдание.

В учении о происхождении идей исследуются процессы обнаружения одних из них и происхождения – других. Здесь же изучаются процессы восходящего и нисходящего образования идей; т. е. из низших и частных идей происхождение идей высших и более общих, и обратно – из идей высших порядков происхождение идей порядков низших.

В учении о назначении идей изучается цель их существования; т. е. исследуется, во-первых, их отношение к существованию внешних вещей, во-вторых, их значение для познания и, в-третьих, их роль в истории.

В учении о сходстве и различии идей рассматривается их сходство и различие внешнее и внутреннее. Изучая первое, следует определить точки соприкосновения и различия между идеями и разумом и между идеями и миром реальных вещей. С первым сходство их состоит в одинаковости состава, а различие, в неодинаковости формы; со вторыми же они сходятся в форме и различаются в составе. Изучая второе – внутреннее сходство и различие, – следует определить типы идей, выделив родственные из них по своему характеру и соединив их в отдельные группы. Здесь же должны быть указаны и изучены всесторонне наиболее типичные идеи для каждой из таких групп.

Наконец, в учении о числе идей следует определить, существует ли их неограниченное множество, или они численно ограничены.

IV. Учение о жизни идеи есть учение о процессе внутреннего самораскрытия идей. Свойственный всем им, процесс этот с особенной ясностью может быть наблюдаем на идеях обширного и отвлеченного значения: таковы – идея добра, идея истинного, или даже и более частные – идея государства, идея права. Всякая такая идея, если ничто внешнее не препятствует ей (если в разум, сознавший ее, ничто внешнее не привходит, не рассеивает и не отвлекает его) раскрывается в целый мир нисходящих идей, с постепенно утрачивающейся абстрактностью и увеличивающейся конкретностью. Весь такой процесс, медленный и правильный, происходит в идеях по некоторой внутренней необходимости, обусловленной самою природою их, и совершается в формах, предустановленных в каждой отдельной идее. Самое раскрытие состоит в последовательном ряде разложений общего на частное, в выделении из идеи отвлеченного характера идей характера более конкретного; до тех пор, пока последние выделившиеся ростки ее не сольются с представлениями, образующимися в сознании от впечатлений единичных объектов внешнего мира.

Всматриваясь внимательно в этот процесс, мы можем различить в нем, во-первых, то, что раскрывается, или самую идею; во-вторых, то, как раскрывается, или самый процесс; в-третьих, то, почему раскрывается, или причину и законы процесса; и в-четвертых, то, во что раскрывается, или конечные формы его. По этим началам, входящим в процесс и образующим его, учение о жизни идеи распадается на следующие формы, пятеричные в учении о познавании: на учение о формах раскрывающего процесса; на учение о начале, или о силе, движущей идею в ее раскрытии; на учение о законах раскрытия идей; и, наконец, на учение о конечных формах, в которые раскрываются идеи.

Раскрывающий процесс, как уже сказано выше, слагается из повторяющихся процессов внутреннего распадения идеи высшего порядка на группу идей порядка низшего, причем эти низшие идеи являются заключенными в идее высшей; далее в распадении, также внутреннем, каждой из этих низших идей опять на группу идей еще более низших, из которых каждая снова и снова внутренно распадается – до тех пор, пока последние идеи не станут однозначущими с представлениями о предметах и явлениях внешнего реального мира. Таким образом, единичные вещи, из которых состоит космос, являются внутренним содержанием самых низших форм идей, как бы реальным ядром, заключенным в идеальной оболочке; несколько таких низших идей и с ними реальных предметов внутренно входят в идею следующего высшего порядка; несколько идей этого порядка входят в идею порядка еще более высшего и т. д. до идеи высшей, какая может быть мыслима, – до идеи всего сущего. Поэтому процесс этот представляется различно с двух противоположных концов своих: если перенестись мысленно к высшей, начальной точке его, то он представится процессом постепенного высвобождения мира реального из мира идей, исходящего из одной высшей идеи; а если стать мысленно у его низшей, конечной ступени, то он представится стремлением мира реального возвыситься через посредствующий мир восходящих идей до некоторой одной и высшей идеи. Как на примеры подобных процессов раскрытия можно указать на идею добра, внутренно распадающуюся на идею нравственного, прекрасного, полезного и т. д.; или на идею понимания, внутреннее самораскрытие которой излагается в настоящем учении о строении науки.

Сила, движущая процесс раскрытия, или, что то же, его причина может лежать или в источнике, из которого исходит движение, т. е. в высшей идее; или в том, что движет к себе процесс, т. е. в мире реальном; или в самых формах, через которые движется процесс. В строении этих форм может лежать нечто, что делает как бы неустойчивою каждую из них и заставляет ее немедленно после образования разлагаться в новые низшие формы.

Законы этого процесса суть постоянные и необходимые соотношения между элементами, из которых слагается он. Они могут относиться, во-первых, к содержимому отдельных его форм, и, во-вторых, к самым формам его; и далее обнимать соотношения смежных элементов и элемента высшего с низшими.

Учение о конечных формах, в которые раскрывается процесс, должно изучить соотношение и зависимость между низшими идеями, получающимися в результате всего раскрытия, между однозначущими с ними представлениями от предметов внешнего мира и между самыми вещами реальными.

V. Как в составной части общего учения об изыскании, здесь должны быть даны руководящие правила для раскрытия всякой данной идеи, или, что то же, должна быть построена теория анализа идей. Этот анализ сводится к двум процессам: 1) к определению идей и 2) к разложению определений. В чередующейся смене этих процессов первое и высшее место занимает определение разлагаемой идеи; затем следует разложение этого первого определения на составные понятия его, образующие собой первый ряд терминов; каждый из этих терминов снова подвергается определению; каждое из этих последних определений подвергается новому разложению и т. д. до конца. Так как процесс анализа начинается с определения и так как определение и разложение чередуются в этом процессе, то последним звеном его необходимо будет ряд терминов, а не определений; и весь анализ заканчивается тогда, когда полученный ряд терминов станет однозначущим с именами реальных предметов или явлений. Напр., идея счастья как идея верховного начала человеческой жизни разлагается в своем определении на термины: «цель», «жизнь» и «счастье», из которых каждый может быть выражен в новом определении, а каждое из этих новых определений снова может быть разложено на свои термины и т. д. до единичных явлений жизни личной и общественной.

Самое разложение определений должно быть таково, чтобы в получаемых терминах не заключалось ничего, чего бы не было в разложенном; и чтобы в разлагаемом не оставалось ничего, что не вошло бы в термины. Таким образом, совокупность терминов должна вполне соответствовать определению и их ряд должен получаться путем простого отнятия связи в нем.

Далее, здесь же должна быть дана теория определений, этих важных элементов науки, в значительной степени служащих и целью изучения, и исходной точкой его, и его орудием. И в самом деле, всякое изучение должно начинаться с определения изучаемого, еще, правда, несовершенного; потому что прежде чем приступить к изучению чего-либо, нужно ясно и отчетливо сознать, что именно подлежит изучению, т. е. выделить предмет его из ряда всех других предметов. Далее, в своем совершенном виде определение есть в значительной степени последняя цель науки; так как найти истинное и полное определение изучаемого нередко значит истинно и вполне понять его. Наконец, оно служит и орудием исследования; потому что всегда проводит ясную границу между известным (поддающимся определению) и неизвестным (не поддающимся ему) и, будучи способно давать из себя следствия, служит источником плодотворных выводов.

Определить что-либо – значит выделить в нашем сознании понятие о нем из ряда всех других понятий. Это делается через указание на признак, постоянный в определяемом и исключительно принадлежащий ему. Поэтому определение есть предложение, логическое подлежащее которого есть имя определяемого предмета, а логическое сказуемое – имя его постоянного и исключительного признака; где под предметом и признаком разумеется вообще все могущее определяться и определять[4].

Определений есть три рода и девять видов, по трем началам определяемым и по трем началам определяющим, или, что то же, по трем формам логических подлежащих и по трем формам логических сказуемых в предложениях, выражающих собой определения: I–а) субстантивно-субстанциальные, где подлежащее есть имя предмета, а сказуемое содержит в себе раскрытие его природы (сущности), напр., «окружность есть замкнутая кривая, все точки которой находятся на равном расстоянии от некоторой точки, находящейся внутри ее и называемой центром»; I–b) субстантивно-атрибутивные, где подлежащее есть имя предмета, а сказуемое есть имя его постоянного и исключительного свойства (атрибута), напр., «человек есть существо ограниченно разумное и ограниченно нравственное»; I–с) субстантивно-релятивные, где подлежащее есть имя предмета, а сказуемое есть указание его постоянного и исключительного отношения к чему-либо, напр., «солнце есть тело, вокруг которого движется земной шар по эллипсису»; II–а) атрибутивно-субстанциальные, где подлежащее есть имя свойства, а сказуемое содержит раскрытие его сущности, напр. «цветность есть способность поглощать в себя одни из составных лучей света и отражать от себя другие»; II–b) атрибутивно-атрибутивные, где подлежащее есть имя свойства, а сказуемое есть имя его постоянного и исключительного признака, напр., «теплота есть нечто, расширяющее тела» или «параллельность линий есть свойство, препятствующее им встречаться при продолжении»; II–с) атрибутивно-релятивные, где подлежащее есть имя свойства, а сказуемое есть имя его постоянного отношения к чему-либо, напр., «теплота есть нечто, появляющееся в телах при их горении и испускаемое ими»; III–а) релятивно-субстанциальные, где подлежащее есть имя отношения, а сказуемое содержит раскрытие его сущности, напр., «причинность есть производимость»; III–b) релятивно-атрибутивные, где подлежащее есть имя отношения, а сказуемое есть имя его постоянного свойства, напр., «причинность есть такое соотношение между предметами и явлениями, при котором существование, изменение и исчезновение одного из них всегда ведет за собою существование, изменение и уничтожение другого»; III–с) релятивно-релятивные, где подлежащее есть имя отношения и сказуемое есть имя его постоянного и необходимого соотношения с чем-нибудь, напр., «сходство и различие есть такое соотношение между предметами и явлениями, по которым мы распределяем их в группы».

Из этих девяти видов определений релятивные (т. е., в которых сказуемое есть имя отношения) обыкновенно служат исходною точкою изучения. Они не способны давать из себя никаких выводов и ничего совершенно не говорят о предмете, подлежащем изучению, но только отмечают его, указывают. Так, изучение электричества началось с выделяющего определения «электричество есть особенное свойство, замечаемое в янтаре при его трении», изучение света с определения «свет есть то, что вместе с теплотою исходит из солнца и позволяет нам видеть предметы» и пр. Атрибутивные определения (в которых сказуемое есть имя признака) заключают в себе уже некоторое определенное знание о предмете и появляются во все время изучения от его начала и до окончания; они уже способны давать из себя некоторые выводы. Субстантивные определения служат целью и венцом изучения. Раскрывая сущность изучаемого, они содержат уже в себе не знание только его, но и понимание. Выводы, которые способны они давать из себя, имеют и обратное значение, т. е. могут объяснять ранее узнанное, и прямое, т. е. могут открывать новые знания. Это различное значение определений, в связи с ролью их в развитии знания, позволяет в некотором смысле определить всю науку как последовательный переход разума человеческого от релятивных определений, в которых только сознается познаваемое, к определениям субстантивным, в которых оно понимается.

При раскрытии идей термины последних должны выражаться всегда в определениях субстантивных; потому что только эти последние захватывают сущность определяемого, которая не должна ускользать из раскрывающего процесса на всем протяжении его.

VI. Учение о сочетаемости и сочетаниях идей есть учение о соединении идей независимого происхождения в одно целое и об истинах, которые являются результатом этих сочетаний и не содержатся прямо ни в одной из сочетаемых идей. Здесь изучается всесторонне сущность и причина как сочетаемости одних идей, так и несочетаемости (несоединимости) других и подвергаются специальному исследованию все формы возможных сочетаний или, что то же, формы мышления.

Два учения – о раскрытии идей и о сочетаниях идей – исчерпывают собою общие процессы познавания, и вне их нет путей для отыскания истины. Учения о комбинациях элементов мышления, о которых было упомянуто выше и будет подробнее сказано потом, суть только частные применения к двум различным объектам – сознанию и лежащему вне его – тех общих форм познавания, которые излагаются в учениях о раскрытии и о сочетаниях идей.

VII. Учение о системе идей должно распределить все сознаваемое разумом предварительно в несколько идей не столь общего характера и потому без труда определимых; а затем, путем внимательного изучения этих идей, – найти одну, которая обнимала бы их все, как целое обнимает свои части. Затем, ясно сознав эту идею, следует дать ей свободно раскрыться во всем своем содержании. Эта идея со своим раскрывшимся содержанием явится в форме целого мира идей, изучение которого и есть задача рассматриваемой формы науки.

Эта система должна быть всесторонне понята как в своем целом, т. е. в том, что относится до ее строения и расположения, так и в своих частях. Отдельные идеи, ее составляющие, должны быть подвергнуты тщательному и подробному специальному изучению в своей форме и содержании, в своих свойствах, происхождении, назначении и отличии от других идей.

Глава IV

Учение о познавании и его формы: о методах

I. Учение об изыскании через методы и его состав: о способах познавать лежащее вне мышления; и о способах разрешать затруднения, возникающие в мышлении. Семь основных методов первого. – II. Методы познавать и доказывать существование; двойственная задача их: открытие существования и определение его формы; три рода способов открывать существование; как могут быть найдены способы определять форму существования. – III. Методы познавать и доказывать природу существующего; троякая задача этих методов; их важное значение для науки; общий характер и строение их. – IV. Методы познавать и доказывать свойства; что дается познанию этими методами; три рода этих методов: открытия и объяснения, понимания и открытия и объяснения сочетаний из свойств. – V. Методы познавать и доказывать причины. Необходимость внимательно рассмотреть их происхождение как единственно открытых в науке. Существует ли антагонизм между логикой Аристотеля и логикой Бэкона. Различие их задач и взаимная необходимость их друг для друга. Логика Аристотеля как учение о сочетаемости идей, рассмотренной по шестой схеме разума; логика Бэкона как учение о комбинациях элементов мышления, дающих в результате истинное познание четвертой стороны бытия. Описательный характер первой и дедуктивное происхождение второй. Исследование мнимого закона о всеобщей связи причины со следствием; различие происхождения этого закона от происхождения математических аксиом; его гипотетичность; он не необходим для индуктивной теории. Определение причинности как истинное основание индукции. Исследование определения ее как постоянного и неизменного преемства; оно не исчерпывает всех явлений причинности; оно указывает на признак причинности, но не на природу ее; его бесплодность обнаруживается в истории его усовершенствования, показывающей, что причинность распознается не по признаку, содержащемуся в определении. Правильное определение причинности. Дедуктивный вывод из этого определения трех основных правил индуктивной теории. Приемы индуктивного исследования природы как распознавания причин по признакам, содержащимся в определении причинности. – VI. Методы познавать и доказывать цели; на чем основана возможность этого познания; элементы в существующем, через изучение которых открываются неосуществленные цели его. – VII. Методы познавать и доказывать сходства и различия. Четыре момента сравнивания: наблюдение существующего, описание наблюдаемого, сравнение описанного, умозаключения из сравнения. Недостатки органов чувств, затрудняющие правильность наблюдения; недостатки языка, затрудняющие правильность описания. Ошибки субъективные и объективные. Сущность процесса сравнения. – VIII. Методы познавать количества. – IX. Учение о комбинациях элементов мышления, дающих в результате разрешение затруднений, возникающих в мышлении, и его формы: общая теория разрешения сомнений и общая теория разрешения вопросов. Важность и возможность этих теорий; затруднения в них. Общее учение о сомнении; пути для выхода из него. Общее правило для разрешения вопросов. – X. Учение о методе открывать методы. Как может быть найден он и как следует руководиться им.

I. Мышление, рассмотренное как элемент, должно быть рассмотрено затем в разнообразных видоизменениях и применениях, которым оно подвергается при сложных изучениях. Выполнение этой задачи образует собою третью форму учения о познавании – Учение о методах. Как уже сказано было, оно распадается на две ветви по двум объектам своим: вещам внешнего мира, которые познаются; и затруднениям в мышлении, которые разрешаются.

Из них первое – учение о комбинациях элементов мышления, дающих в результате истинное познание лежащего вне мышления, – определяет, с помощью каких мыслительных процессов и как расположенных образуется в разуме полное и правильное понимание объектов внешнего мира. Согласно с природою понимания, слагающеюся из семи идей, соответствующих семи сторонам существующего, и методы изучения этого последнего сводятся к следующим: 1) к способам определять существование, 2) к способам познавать сущность пребывающего, 3) к способам изучать свойства его, 4) к способам находить его причину, 5) к способам открывать его цель (или следствие), 6) к способам изучать сходства и различия и 7) к способам познавать числа или вообще количественную сторону в существующем. Остановимся на каждом из этих методов и определим точнее задачи их.

II. В учении о способах познавать и доказывать существование предметов и явлений должны быть найдены руководящие методы, с помощью которых возможно было бы, во-первых, открывать существование и, во-вторых, определять его форму. Если принять во внимание, что познание чего бы то ни было не может начаться ранее убеждения в его существовании и что только самая ограниченная область существующего открывается нам в непосредственном ощущении – именно одно осуществившееся, и в нем только одно вещественное, – то мы поймем, как велико значение этих методов и как обширна область их приложения. Методов открытия существования три рода: во-первых, методы различения объективного (лежащего вне познающего начала) от субъективного (лежащего в познающем начале). Эти методы важны потому, что многие предметы и явления, существующие только в духе человека, представляются последнему лежащими вне его, – что производит различные фантомы, обманы чувств и пр. (сюда относятся субъективные звуки, субъективное ощущение света, субъективные образы и, быть может, еще многие другие явления). Здесь должна быть всесторонне изучена сущность этих субъективных явлений в их форме существования, – случайно ли оно и только временно вызывается или же постоянно, но только остается скрытым; в их природе и признаках – что именно такое они и каковы бывают; в их происхождении и назначении – откуда и как они возникают и какой смысл имеет их появление; и, наконец, в их отношениях к объективному – сходственном, причинном и целесообразном. Когда, таким образом, будет понята эта сущность субъективного, кажущегося существующим, тогда могут быть найдены и определены способы отличать его от объективного, которое действительно существует. Во-вторых, методы чувственного усмотрения, т. е. такого, в котором процесс, оканчивающийся сознанием существования, начинается с чувственного впечатления и где эти два элемента – начальный и конечный – связываются непосредственно одним умственным процессом, состоящим в следующем теоретическом умозаключении: «всякое изменение имеет свою причину; в состоянии моих органов чувств произошло некоторое изменение; следовательно, существует некоторая причина, произведшая это изменение». В-третьих, методы умственного усмотрения, т. е. такого, в котором существование чего-либо открывается путем сложного умозрения, начинающегося чувственными впечатлениями, непосредственно не связанными с открываемым. Эти последние способы сводятся к признанию существования неизвестной причины, когда в изученном, разложенном на причины и следствия, обнаруживается избыток следствий над причинами; или, что то же, когда в изученном есть нечто, что не может быть отнесено как к своей причине ни к чему из известного. Методов определения форм существования столько же, сколько существует в природе этих форм. Будут ли эти способы состоять в наблюдении, опыте или умозрении – найдены они могут быть только с помощью умозрения, именно через внимательное изучение рядов следствий, вытекающих из логических определений форм существования.

III. Учение о способах познавать и доказывать природу вещей и явлений должно указать руководящие методы для открытия и определения, во-первых, той сущности, из которой состоит изучаемое; во-вторых – внутреннего строения существующего или – что то же – расположения в нем этой сущности; и, в-третьих, наконец, скрытого процесса в происходящем. С помощью первых методов познается, напр., вещественна или идеальна природа изучаемого; с помощью вторых методов раскрывается внутреннее расположение в предметах их сущности, уже определенной, напр., каково строение изучаемой идеи или как размещены вещественные частицы в том или другом газе, жидкости или твердом теле; с помощью третьих методов обнаруживается внутренний процесс, совершающийся в явлениях, напр., что именно происходит в телах при переходе их из одного состояния, положим, жидкого, в другое состояние, положим, газообразное, или при их намагничивании, электризовании и пр.; или что совершается в семени в моменты его прорастания, или в истории в эпохи разложения народностей, или в чувстве во время ощущения радости. Эти методы суть важнейшие из всех, которыми пользуется познавание; потому что с помощью их открывается важнейшее в существующем и совершающемся – та основная сторона бытия, которая в значительной степени носит в себе объяснение остальных сторон его. Поэтому, пока не будут найдены они и не будет построена теория пользования ими – существующее и совершающееся не может быть понято; а с тем вместе ни наука не может быть образована, ни разум – удовлетворен. Вообще говоря, самые способы эти должны опираться на нисходящее умозрение, в основу которого должны быть положены аксиомы разума о природе вещей и явлений; состоять в опыте, здесь необходимо посредствующем, так как природа вещей и явлений прямо недоступна органам чувств; и оканчиваться восходящим умозрением, заключающим от наблюдаемого наружного к скрытому внутреннему. Так, способ определять строение единичных вещей необходимо должен исходить из правильного понимания того, что такое строение вообще; и далее, через опытное изучение всего наружного в познаваемых вещах, восходить путем умозаключения к определению искомого внутреннего строения их.

IV. Учение о способах познавать и доказывать свойства предметов и явлений. Если без предыдущих методов невозможно достигнуть понимания существенного в космосе, то без методов, о которых будет говориться здесь, невозможно найти объяснение всех бесконечно дробящихся и видоизменяющихся явлений в нем. Первые дают познание бытия в его скрытой основе, вторые – познание бытия в его видимом проявлении. Посредством первых мир понимается в своем целом, посредством вторых он объясняется в своих подробностях.

Этих методов познания свойств три; из них два основные и один производный от них: 1) методы открытия и объяснения свойств, 2) методы понимания и открытия свойств, 3) методы объяснения комбинаций из свойств. Их различие основывается на различии в порядке чередования опыта и умозрения, с одной стороны, и познания свойств и природы – с другой. Посредством первых методов усмотренное в предметах и явлениях через ощущение объясняется теоретически через умственное рассмотрение природы того, чему принадлежит оно; напр., наблюдаемые свойства теплоты и света объясняются через построение теорий о природе света и теплоты. Посредством вторых через рассмотрение природы чего-либо теоретически выводятся свойства, которыми должна обладать эта природа, и затем они отыскиваются в данном изучаемом через наблюдение и опыт; так, напр., поняв природу света и теплоты, разум сперва предсказывает и затем опыт открывает многие световые и тепловые явления, дотоле остававшиеся незамеченными; или таким же путем в геометрии через рассмотрение природы линий и фигур выводятся их многочисленные свойства, которые путем прямого наблюдения никогда бы не могли быть открыты и из которых только некоторые обнаруживаются в мире знакомых нам реальных явлений. Посредством третьих методов объясняются сложные явления природы, представляющие собою результат взаимнодействия нескольких свойств, порознь открытых и изученных ранее. Сюда относится значительнейшая часть явлений природы, которые вообще редко служат проявлением одного чего-либо. Изучая эти сложные явления, следует прежде всего разлагать их на простые элементы, из которых они слагаются; затем – путем искусственного опыта – рассматривать, что происходит от соединения этих элементов по два, по три и т. д.; и, наконец, достигнув этим путем знания всех сочетаний элементарных свойств и того, что производится этими сочетаниями, – приложить его к объяснению сложного наблюдаемого в природе.

V. Учение о способах познавать и доказывать причины есть единственная теория методов познания объектов, уже установленная; и вместе с учением о сочетаемости и сочетаниях идей она исчерпывает почти все открытое в области учения о познавании. Поэтому внимательное рассмотрение происхождения этой теории может пролить некоторый свет, хоть на первых шагах помогающий различить, что необходимо сделать для открытия недостающих методов познания объектов.

Прежде всего – между теорией о сочетаемости и сочетаниях идей (логика Аристотеля) и между теорией познавания причин (логика Бэкона) нет исключающего противоречия, которое представлялось и Бэкону, и продолжает нередко представляться его последователям. Эти два учения имеют каждое свою область и каждое свою цель. Так что достигнуть того, чего достигает одно из них, правда, невозможно с помощью другого; но не по бессилию которого-либо из них, но только по различию. Не потому не дает теория силлогизмов познания природы физической и нравственной, что она бессильна дать его, но потому, что она и не имеет этого своей целью; не потому индукция не дает возможности строить правильные умозрения, что не в силах дать его, но потому, что предмет ее совершенно другой. Каждая из этих теорий выполняет свое особенное назначение; и то, что достижимое с помощью одной не достигается с помощью другой, доказывает не бесполезность которой-либо из них, но, напротив, именно служит подтверждением необходимости и важности их обоих.

Первая из этих двух теорий (логика Аристотеля) есть именно то, что мы назвали выше учением о сочетаемости и сочетаниях идей; хотя это учение и не исчерпывается вполне этою теорией: именно учения о сочетаемости идей в ней почти совершенно недостает. Описаны только формы сочетаний, или, что то же, изучена сочетаемость по шестой схеме разума – сходства и различия, но самое явление сочетаемости одних идей и несочетаемости других не понято ни в своей сущности, ни в своем происхождении, ни в других сторонах своего бытия.

Вторая теория (логика Бэкона) есть учение об одной из комбинаций элементов мышления, дающих в результате истинное познание объектов, именно познание четвертой стороны бытия – его причинности. Таким образом, то, что в первой теории описывается как элемент, во второй содержится как сочетание элементов, откуда ясно, что ни вторая без первой не могла бы существовать, ни первая не уничтожает значение и важность второй.

И действительно, если какой бы то ни было процесс индуктивного изучения мы разложим на его простейшие, неразложимые далее элементы, то мы увидим в нем то, что уже описано в «Органоне» Аристотеля: те же простые умозаключения, которые сами по себе в своей отдельности так долго оставались бесплодными. Эти формы умозаключения – элементы всякого познавания, вошедшие и имеющие войти во все, что когда-либо совершалось и будет совершаться в области умственного творчества человека. Но это только элементы познавания, и потому самого познания они дать не могут, подобно тому как первые элементы вещества не создают еще организма, хотя он и состоит из них. Для того чтобы возможно было достигнуть познания, правда, необходимо взять эти элементы мышления; но, взяв, нужно еще придать им то, чего в них не содержится и на что в них нет даже указания – именно определенное целесообразное строение; хотя самый процесс приведения взятых элементов в целесообразную систему также может совершиться только при помощи этих элементов. Таким образом, они суть то, из чего состоит система и с помощью чего построяется она; цель же, для которой она строится, план построения и строящее начало уже не есть этот элемент мышления.

Обратимся теперь к рассмотрению этих двух теорий. Так как из них состоит почти всецело наука логики, то определение их происхождения не только прольет свет на способы нахождения методов вообще, но и разрешит также некоторые вопросы, частию неверно разрешаемые, частию еще совсем не поставленные. К первым относится вопрос о взаимном отношении и обусловленности двух методов, кажущийся антагонизм между которыми так долго мешал последователям каждого из них по справедливости оценить другой; ко вторым – интересный вопрос о том, к каким наукам следует отнести самую логику, классифицирующую все другие науки по способам их происхождения на описательные, дедуктивные и индуктивные, или, что то же, вопрос о том, с помощью каких методов было образовано учение о самых методах?

Что касается до логики Аристотеля, содержащей в себе учение о типах умозаключения или о формах мышления, то по происхождению своему она должна быть отнесена к наукам чисто описательным. И в самом деле, по своему содержанию это есть система схем первичного мышления, определение тех форм, в которых совершается движение разума, если отнять в последнем то, что составляет содержание его и что составляет конкретную цель самого движения. Как получилась эта схема? Чрез выделение из наблюдаемого мышления всего, что не есть мышление (т. е. мыслимых объектов); в сравнении оставшегося между собою по сходству и различию; в уничтожении всего повторяющегося сходного; и затем, наконец, в точном описании всего полученного путем этого процесса. Таким образом, наблюдение конкретного, выделение и классификация в нем однородного и описание полученного – вот приемы, с помощью которых образовано было учение о формах мышления и которые мы находим во всех описательных науках, напр. в ботанике и зоологии прежнего времени. Ни одна истина, содержащаяся в этом отделе логики, не получена путем сложного умозаключения, разумеется, если не причислять сюда немногих элементарных умозаключений, неизбежных и в самом простом описании, но не образующих из себя ни дедуктивного, ни индуктивного мышления.

Иначе произошла логика Бэкона. Теория наведения и все приемы ее выведены дедуктивно из гипотезы всеобщей связи причины со следствием и из логического определения причинности. Таким образом, индукция, так нередко противополагаемая дедуктивному мышлению, сама имеет дедуктивное происхождение и на нем покоится, как на своем основании. Так что всякое усилие поколебать теорию дедукции с помощью индукции колеблет почву под самою индукциею; и всякое усилие показать бесплодность дедуктивного мышления разбивается о факт, что с помощью этого мышления была открыта столь плодотворная теория, как теория наведения.

Чтобы показать справедливость этого, необходимо предварительно исследовать закон всеобщей связи причины со следствием и затем определить его отношение к теории индуктивного изучения.

Утверждается обыкновенно, что истина «все имеет свою причину» одинакова по происхождению и по природе с математическими аксиомами и вместе с последними принадлежит к числу немногих положений, которые хотя и не имеют другого основания, кроме согласия всех известных случаев и отсутствия случаев противоречащих, однако обладают характером безусловной достоверности; т. е. что истина «все имеет свою причину» достоверна потому, что из наблюдаемого ничто не совершается без причины. Нетрудно заметить, что за утверждением этим скрывается бессилие объяснить себе происхождение как этих аксиом, так и этого закона. И в самом деле, согласно с ним и основы математики, и предполагаемая основа индуктивной теории являются необъяснимой аномалией: одновременно говорится и то, что они достоверны, и то, что они добыты с помощью методов недостоверных; вопрос же, почему эти истины, добытые с помощью недостоверных способов, так достоверны, – или, что то же, что именно придает им этот характер несомненности, которого мы не находим и тени во всех других истинах одинакового происхождения, остается без ответа и даже не поднимается. А между тем и вопрос этот естественен, и ответ на него необходим; потому что если есть различие в степени достоверности каких-либо двух истин, то ясно, что есть и причина этого различия – иначе достоверность закона, утверждающего, что нет ничего беспричинного, являлась бы первым опровергающим примером существования беспричинного факта.

Внимательное изучение уничтожает эту аномалию и кажущееся исключение подчиняет общему правилу о недостоверности всех знаний, полученных путем индукции через простое перечисление. Это изучение показывает, что аксиомы математики получены другим способом и достоверны, а предполагаемый закон всеобщей связи причины со следствием, добытый действительно этим путем, недостоверен.

И в самом деле, истины, на которых покоятся выводы, напр. геометрии, не могли быть получены через наблюдения согласных случаев, которым ничто не противоречит, потому что они справедливы не относительно наблюдаемых реальных предметов, но только относительно предметов мыслимых. Реальные же предметы оправдывают на себе выводы геометрии лишь в той несовершенной степени, в какой они соответствуют этим мыслимым предметам: так, радиусы во всех существующих кругах не равны между собой и равны только в одном круге – в мыслимом, так как только в нем одном все точки лежат в совершенно равном расстоянии от центра. Каким же путем произошли эти положения математики? Путем мысленного отвлечения атрибутов от вещей, которым они принадлежат и в которых они видоизменяются, и путем логического комбинирования этих вещей и атрибутов как самостоятельных сущностей. Таким образом, начало происхождения математических основ кроется, правда, в возбуждающем наблюдение, самое же образование их совершается в отвлеченном мышлении. Так, наблюдаемые в природе прямые линии все неправильны, и, как бы обширно ни было их изучение, оно не в состоянии дать ничего, кроме смутных и приблизительных понятий об изучаемом, т. е. таких понятий, которые хотя и могут быть полезны в практическом отношении, однако не могут стать исходною точкою умозрительного исследования, не будучи в состоянии дать из себя ни одного плодотворного вывода. Этим прямые линии наблюдались некогда в продолжение тысячелетий и продолжают наблюдаться миллионами теперь; но ни в то время все люди, ни теперь многие не имели и не имеют понятия о геометрии и не знают ни об одном из свойств всем одинаково известной прямой. Для того чтобы получить понятие о линии, способное к дальнейшим выводам, необходимо было дать точное и ясное (геометрическое) определение ее; но чтобы могло возникнуть это определение, необходимо было, чтобы возник предварительно объект определяемый (геометрически правильная линия), что могло совершиться только в мышлении. Как произошло это? Наблюдая существующие линии, все более или менее кривые, человек обратил некогда внимание на то, что эта кривизна их то увеличивается, то уменьшается, тогда как самые линии остаются неизменно; и, вдумываясь глубже в это явление двух вечно сопутствующих друг другу фактов (протяженности и направления), из которых один неизменен, другой же – изменяется, он разделил наконец в своем мышлении то, что неразделимо в природе. Этот момент, когда в сознании отделилось понятие о кривизне как изменяющемся направлении, от представления самой кривой как некоторого протяжения, был моментом, когда зародилась наука геометрия; и тот, в чьем мышлении произошло это, был первым геометром, творцом новой науки о протяженности. Отделив мысленно кривизну как нечто сопутствующее и изменяющееся в линии от самой линии и далее продолжая, также мысленно, различным образом соединять эти два элемента, то увеличивая, то уменьшая изменяющийся между ними (кривизну), – он уже мог без труда придти к созданию в своем представлении геометрически правильных линий, которых он не находил в природе, и к образованию в своем мышлении геометрически истинных определений их, способных дать из себя плодотворные выводы. Так, напр., произошло понятие о прямой линии. Заметив, что в линиях, существующих в природе, кривизна иногда уменьшается, человек мог уже создать мысленно линию, в которой кривизна совершенно исчезает, отсутствует. Это – линия с тожественным направлением во всех частях своих[5], которая не существует в природе и которая, раз возникнув в воображении, затем могла быть подвергнута умозрительному изучению, давшему все те знания о ней, с которыми мы знакомимся теперь в геометрии. Все эти знания касаются свойств прямой линии, выведенных умозрительно через рассмотрение природы ее, выраженной в определении «прямая есть линия с тожественным направлением во всех частях своих». Так же произошло и геометрическое понятие об окружности. Видя, что в существующих линиях кривизна всегда неправильна, т. е. изменение направления непостоянно, человек мог придти к представлению линии с постоянною, правильною кривизною; или, что то же, к понятию об окружности, в которой каждый последующий элемент так же изменяет свое направление, как элемент предыдущий. Подобным же способом произошли и все другие первоначальные понятия геометрии, из которых затем было выведено умозрительно все содержание ее.

Таким образом, создавая истины, на которых покоится математика, разум не обобщает только наблюдаемое им в природе; и содержащееся в этих истинах не есть только отражение содержащегося в действительном мире. Образуя их, он проявляет некоторое творчество, и объекты их – существующие только в сознании сочетания элементов, наблюдаемых в природе в других отношениях. Ничего подобного нет в учении о всеобщей связи причины со следствием; здесь объект изучения – не созданное творческим мышлением человека, но факт внешнего мира, подлежащий утверждению или отрицанию, но не изменению. Каким путем образовалась в разуме уверенность в существовании этого закона? Он не доказан им с помощью какого-либо сложного процесса мышления как необходимое постоянное соотношение между явлениями, но усмотрен им в природе как факт постоянный до сих пор для наблюдающего. Разум не понимает, почему явления неизменно должны быть связаны между собою, не понимает даже, почему они вообще бывают соединены между собою. Закон этот не выведен дедуктивно из какого-либо еще более общего закона, он не вытекает ни из какого другого, высшего и основного порядка бытия. Он сам есть этот порядок, усматриваемый повсюду и всегда наблюдающим (но не мыслящим) разумом. В этом постоянстве его обнаружения и лежит единственная причина уверенности разума в необходимости его неизменного и безусловного существования; т. е. он образовался в сознании с помощью индукции через простое перечисление.

Не переступает ли разум за границы допускаемого, умозаключая от постоянства факта к его необходимости и порядок бытия называя законом его? Несомненно, переступает. Закон есть то, что лежит в основе порядка и производит его; но не самый этот порядок, служащий только внешним обнаружением скрытого в природе вещей закона. Факт, что все до сих пор наблюдавшиеся явления имели свою причину, мог бы тогда лишь служить доказательством неизменного постоянства причинной связи, если бы границы наблюдаемого совпадали с границами существующего; индукция через простое перечисление только тогда может дать вывод всеобщего положения, когда она имеет характер исчерпывающий. Таковы ли наблюдения, на которых покоится закон всеобщей связи причины со следствием? Ясно, что нет: не исследовано еще все будущее, и в прошедшем – только ничтожный уголок Космоса. В вопросе о всеобщности причинной связи между явлениями сделанные уже наблюдения более ничтожны в сравнении с теми, которые остается еще сделать, чем наблюдения над цветом лебедей, сделанные до открытия Австралии, в сравнении с теми наблюдениями, которые были произведены после открытия этой части света; а с тем вместе и умозаключение, что «все существующее имеет свою причину», менее достоверно и научно, чем умозаключение, долго считавшееся непогрешимым и после открытия Австралии оказавшееся ошибочным, что «все лебеди белы».

Но если таким образом индукция через простое перечисление не в состоянии дать достоверного и всеобщего знания, то не может ли она дать по крайней мере какого-нибудь знания? Можно утвердительно сказать, что нет. Все, что дает в результате этот метод, – это гипотеза, которая как для подтверждения, так и для отрицания своего нуждается в других методах. Факт, что все до сих пор известное имело и имеет свою причину, дает одну только возможность поставить вопрос: «не имеет ли и все остальное существующее свою причину?» И даже исчерпывающая индукция, правда дающая в результате знание истинное и всеобщее, не может дать научного разрешения этого вопроса, которое не только описывало бы существующее, но также и объясняло бы его. Пока же индукция не имеет этого исчерпывающего характера, до тех пор не только научного, но и никакого знания не может она дать по самой природе своей.