До ее встречи со мной

– Да.

– Хотя им, разумеется, может способствовать попутный ветер?

– Этого никогда нельзя исключать.

Он кивнул с расчетливым видом, как дилер на предаукционном просмотре, который решает, за какие лоты поведет борьбу. Его отклик на приближение месячных всегда забавлял Энн. Иногда это был длинный опрос с многочисленными вариантами ответов о том, где именно были обнаружены красные мундиры, каков их предполагаемый боевой потенциал, долгую ли кампанию планирует их экспедиционный корпус и так далее. Иногда он встречал новость с крайней серьезностью, будто она сообщала, что ей надо лечь в больницу. Изредка они приводили его в игриво-сексуальное расположение духа, и, хотя он не бросался затаскивать ее в постель – этого он никогда не делал, – на ободрение реагировал живее, чем обычно.

Для Грэма вся эта тема была жгуче интересной, потому что он столкнулся с ней всего четыре года назад и никакого сексуального подтекста раньше не видел. К сексу во время месячных он по-прежнему относился с непоколебимой осторожностью; он даже признался, уклончиво и стыдливо, что от самой мысли об этом ему хочется надеть галоши. Но всегда живо откликался, когда Энн намекала ему, что позволить себе торопливое удовольствие перед занавесом – это почти священный долг. Однажды она пошла на шаг дальше и сказала, что, если ему и не хочется размышлять о галошах, можно всегда попробовать что-нибудь еще. Но Грэму вовсе не хотелось пробовать что-нибудь еще; при мысли об этом ему становилось неловко, как будто он планирует что-то одновременно слишком скотское и слишком рассудочное.

В первом браке все было совсем не так. Барбара считала приближение месячных временем, когда женское страдание следует превозносить, когда ей должен позволяться дополнительный градус иррациональности в решениях, когда Грэм должен преисполниться чувством вины по самую макушку. Иногда он ловил себя на мысли, что это он вызывает месячные Барбары; что это он порезал ее своим пенисом и вызвал кровотечение. Это всегда было время непредсказуемых реакций и странных обвинений. Милосердно было бы предположить, что разницу между отношением Барбары и Энн следует приписать поколенческим причинам или отличию в восприятии боли, – но Грэм чем дальше, тем меньше был склонен к милосердию.

Когда, пообедав, они вернулись в гостиницу, Грэм выглядел озабоченным; он почти ничего не говорил, пока они пили кофе из маленьких, но массивных чашек с квадратными ручками. Энн не спрашивала, о чем он думает, но предоставила ему выбор.

– Хочешь, пойдем прогуляемся после обеда?

– Нет-нет.

– Книги наши принести?

– Нет-нет.

Он склонился вперед и заглянул в ее чашку, убедившись, что она пуста, а потом встал. Для Грэма это было решительное, почти настойчивое поведение. Они поднялись наверх в спальню, где простыни были натянуты так сильно и разглажены так тщательно, что казались свежепостиранными. В комнате стоял ненавязчивый полумрак: окна и ставни были закрыты. Грэм отворил окно, впустив в номер легкий шум насекомых, далекий звон кухни и фоновое гудение теплого вечереющего дня; ставни он оставил закрытыми. Должно быть, он стоял у окна дольше, чем ему показалось, потому что, когда он обернулся, Энн уже была в постели; одну руку она заложила за голову на подушке, другая машинально прикрывала грудь простыней. Грэм подошел к своей стороне кровати и сел, потом неторопливо разделся. Последним пунктом он снял очки, которые положил на тумбочку рядом с вазой увядающих, по большей части безымянных цветов, которые Энн собрала утром.

Она не была готова к тому, что за этим последовало. Сначала Грэм зарылся в конец постели и резко развел в стороны ее ноги. Потом он стал ее целовать – с очевидной нежностью, но без особого топографического смысла. Удивляться этому не приходилось – он делал так лишь второй раз. Она уже решила, что не очень привлекательно там пахнет, по крайней мере с его точки зрения.

Затем он поднялся и решительно улегся на бок, ожидая, что она поймет его намерение. Она пошла ему навстречу – опять не без удивления: ей казалось, что это ему не то чтобы сильно нравится. Примерно через минуту он снова подвинулся на кровати и вошел в нее, придерживая член рукой, что было необычно, потому что, как правило, он предпочитал, чтобы это делала она. И даже после этого он продолжал ее передвигать – на бок, на живот, наконец, к ее облегчению, на спину – усердно и методично, и за этим просматривался какой-то более глубокий или сложный повод, чем удовольствие. Казалось, что это действие не имеет непосредственного отношения к сексу как таковому, что это некоторое сексуальное резюме. Сделай все, сделай все сейчас; никогда не знаешь, когда шанс на что-нибудь еще, даже на самый простой поцелуй, выпадет снова. Казалось, что смысл его действий примерно таков.

И кончил он тоже иначе. Обычно он зарывался головой глубоко в подушку, одышливо подбираясь к оргазму, но на этот раз он отжался от постели на вытянутых руках и уставился на лицо Энн с серьезностью, в которой угадывалась нота боли. Выражение его лица было одновременно взыскующим и анонимным – как у пограничника, которому она только что вручила свой паспорт.

– Прости, – сказал он, когда его голова рухнула на подушку рядом с ней.

Это было первое произнесенное им слово с тех пор, как они вышли из бара. Он имел в виду – прости, что не вышло, прости за то, что это я, прости, что я попробовал все и мало чего добился. Прости за то, что это я.

– За что, глупый? – Она прикоснулась рукой к его спине и погладила плечо.

– Мне все. А для тебя этого мало. – Но главное – для меня этого мало.

– Глупый. Мне точно так же хорошо, даже без этого.

Это так часто было правдой, что и сейчас почти не ощущалось как ложь. Грэм хмыкнул, вроде бы как удовлетворенно; Энн слегка пошевелилась, чтобы он немного подвинулся; и в этой традиционной позе они и лежали, пока давление на ее мочевой пузырь не стало чрезмерным.

* * *

На следующий день красные мундиры высадились, и погода словно бы сдвинулась в сторону серого спектра. Они поехали обратно в сторону Тулузы, на этот раз по северной дуге. Нефы влажных платанов здесь были более тесные и сопровождали их движение энергичным вжух-вжух. Облупившаяся кора на стволах теперь создавала ощущение запущенности: никчемные деревья.

Подъезжая к южной гряде плато Кос, они увидели указатель на Рокфор-сюр-Сульзон. Сыром они оба не слишком интересовались, но это направление выглядело не хуже любого другого. Они посетили фабрику, врезанную в скалу, где мелкая женщина-тореадор, одетая в три свитера и длинный шерстяной плащ, объяснила им, как вертикальные расщелины в камне поддерживают во всей фабрике постоянную низкую температуру. Ветер и влажность создавали неповторимо идеальные условия для производства голубого сыра, равно как, несомненно, и для отчаянного насморка экскурсоводши.

Оказалось, что смотреть им особенно не на что, поскольку производство сыра – дело сезонное и приехали они чуть позже, чем надо. Даже самого сыра им показать не могли; в качестве компенсации экскурсоводша взяла большой деревянный брусок, вырезанный по точным измерениям шматка рокфора, и продемонстрировала, как заворачивать его в фольгу. Отсутствие каких бы то ни было зрелищ привело Грэма в непоколебимо отличное расположение духа, что поддерживалось устным переводом в исполнении Энн.

– История в том, что тут был один пастух со своей бараниной и был как раз обед. Он сидел в гроте с немножко хлеба и сыра, когда пастушка которая была натурально очень красивая проходила. Молодой пастух забыл свой обед и сделал свое ухаживание молодой пастушке. Было несколько недель позже когда он пошел назад в свой грот и открыл свой сыр весь зеленый и свой хлеб весь зеленый. Но счастливо для нас он дегустировал свой сыр и это его очень порадовало. Потом пастухи придерживали секрет грота через много столетий. Неизвестно, этот рассказ правда ли, но он тот, который рокфорти рассказывают друг другу и забавляются.

Их провели через несколько расщелин, влажных, сверкающих сполохами неестественно-яркого зеленого мха, и показали через окошко далекую конвейерную линию безутешных упаковщиков. Экскурсоводша объявила, что визит себя завершает, и строго указала на объявление, которое запрещало чаевые. У кассы они проигнорировали сыр и удержались от покупки набора двенадцати цветных слайдов, изображающих сыродельческий процесс, от сбора плесени до упаковки. Вместо этого Грэм купил рокфорский нож с широким изогнутым лезвием, с неожиданно тонкой рукояткой серьезного вида. Всегда пригодится, решил он.

Через полдня езды в западном направлении они въехали в Альби, где обнаружили самый странный из виденных ими соборов: он поднимался оранжево-коричневым кирпичным монолитом, приземистый, но парящий, церковь, но крепость, красивый, хотя значительные его части были уродливыми или просто странными. Воинственная церковь – а также защищающаяся церковь и символическая церковь, построенная как кирпичное предупреждение сохранившимся остаткам катарской ереси и всем, кто оказался ею впоследствии увлечен. Глядя на луковичные чернеющие башни западного придела, на бойницы и на редких горгулий, окаменевших в прыжке, Грэм думал, что в некотором смысле это косвенный, умственный ответ кувыркающимся еретикам из Монтайю[38]: это показывало любителям развлечений на навозной куче, что где сила – там и правда.

Это из-за ее месячных или Грэм слегка не в себе последние пару дней? Даже когда он вел себя жизнерадостно, это выглядело несколько фальшиво. Точно Энн сказать не могла. Может быть, это и не было важно; может быть, просто отпуск кончался. В Альби они купили арманьяка и большие стеклянные банки с овощами. Грэм наконец разыскал веревочные сандалии и вязаную соломенную шляпу, за которыми охотился с самого приезда во Францию. Надо использовать мелочь, подумал он, иначе ореховая шкатулка Энн переполнится.

На окраине Тулузы по пути в аэропорт они проехали мимо кинотеатра, и Энн рассмеялась.

– Что показывают? – спросил он.

– Показывают Fermeture annuelle[39], – ответила она. – Причем везде. – (Похоже на железнодорожную поездку по Италии, где оказывается, что все города, через которые проезжаешь, называются «Ушита»[40].) – Это Годар или Трюффо?

Грэм улыбнулся и прореагировал соответствующим гортанным откликом, но не заметила ли она краем глаза, что он инстинктивно вздрогнул?

В Гатвике они без труда нашли такси. Шел дождь, как, казалось, всегда бывает при возвращении в Англию. Грэм уставился в закапанное окно. Почему здесь во всем зеленом так много коричневого? Как это возможно, что все одновременно влажное и пыльное? Примерно через милю пути они проехали мимо гаража. Четыре звезды, три звезды… мойка. Грэм понял, что вернулся. Fermeture annuelle кинотеатра в его голове подошло к концу.

8

Феминейские песчаники

Грэму было неловко оттого, что он никогда не водил Элис в зоопарк, но факт оставался фактом. Он не то чтобы не любил животных – наоборот, он радостно изумлялся тем невероятным, странным, научно-фантастическим траекториям, по которым пошло развитие многих из них. Кто ж с вами сыграл такую шутку? – хотел он у них спросить. Кому пришло в голову, что тебе следует выглядеть вот так? – шептал он жирафу. То есть я знаю про длинную шею, которая нужна, чтобы достать до самых верхних листьев, но разве не проще было сделать деревья пониже? Или, в конце концов, приучиться есть что-нибудь из того, что ближе к земле, жуков, там, скорпионов каких-нибудь? Почему жирафам кажется, что это так классно – быть жирафами?

Кроме того, в каком-то смысле ему было бы приятно показать Элис зоопарк; это такое место, где даже самый нескладный родитель может развернуться. Каким бы настырным, нищим или никчемным ты ни был в глазах собственного ребенка, как часто бы ни надевал дурацкую одежду на торжественные школьные мероприятия – в зоопарке всегда можно взять реванш. Животные так охотно делятся отраженной славой, как будто они всего лишь мимолетные порождения родительского воображения. Смотрите, мой папа их всех придумал – да, и крокодила, и эму, и зебру. Единственные сложности были связаны с сексом: эрекция у носорога, которая маячит, словно освежеванная лапа гориллы или какой-то сустав, который ты у мясника не осмелишься попросить. Но даже такое можно объяснить в терминах заплутавшей эволюции.

Нет. Грэм боялся зоопарка, потому что знал: ему там станет грустно. Вскоре после оформления развода он обсуждал права посещения с Чилтоном, коллегой, с которым они встречались у кофемашины и чей брак тоже распался.

– Она где живет, твоя дочь? – спросил тогда Чилтон.

– Ну, не знаю даже, как объяснить. Раньше сказали бы – Сент-Панерас, во времена старых округов, а сейчас, ну, по Северной ветке…

Чилтон не дал ему договорить – не от раздражения, а просто потому, что получил достаточно сведений.

– Сможешь ее водить в зоопарк.

– Хм. Я, вообще-то, думал ее отвезти – по крайней мере, в воскресенье – в придорожное кафе, на чай, по Эм-один. Думал, это что-то необычное.

Но Чилтон лишь умудренно улыбнулся в ответ. Когда спустя несколько недель Энн тоже проходной ремаркой дала понять, что он, должно быть, в это воскресенье поведет Элис в зоопарк, Грэм не ответил и продолжал читать. Конечно, следовало сделать вывод, уже когда Чилтон об этом упомянул. В воскресенье днем все совершают визиты: на кладбища, в дома престарелых, в жилища разведенных. Взять ребенка туда, где ты живешь, нельзя – предполагается, что это место заражено порчей от какой-нибудь любовницы или второй жены; в отведенное время далеко не уедешь; и при этом надо думать о чае и туалете, двух главных навязчивых идеях послеобеденного ребенка. Зоопарк – это северолондонский ответ на все чаяния: там забавно, нравственно приемлемо, с точки зрения второго родителя, и полно чая и туалетов.

Но Грэм не хотел ничего этого. Он представлял себе зоопарк в воскресный день: несколько туристов, редкий смотритель и грустные сборища псевдорадостных одиноких родителей средних лет, хватающихся, отчаянно и бессмысленно, за своих разноразмерных детей. Странник из будущего, случайно оказавшийся в этом месте в это время, решил бы, что человечество отказалось от прежнего способа воспроизводства и, пока он странствовал, добилось успешного партеногенеза.

Так что Грэм решил застопорить печаль и никогда не водить Элис в зоопарк. Однажды, вероятно под влиянием Барбары, его дочь упомянула о существовании такого заведения, но Грэм встал на твердую нравственную позицию, проповедуя несправедливость заточения животных. Он несколько раз упомянул клетки для бройлеров, и хотя его замечания взрослому могли бы показаться напыщенными, Элис сочла их вполне здравыми: как большинство детей, она относилась к Природе с чувствами идеалистическими и сентиментальными, считая, что это нечто совсем иное, нежели Человек. Грэм в кои-то веки переиграл Барбару при помощи этой якобы принципиальной позиции.

Вместо этого он водил Элис в чайные комнаты, в музеи и один раз – это был неудачный опыт – в придорожное кафе. Он не учел, как она, с ее брезгливостью, воспримет вид самой разнообразной еды, демократически выставленной вдоль прилавка. Вид пирога с мясом и почками в четыре часа дня полностью уничтожил все шансы на спокойное чаепитие.

В хорошие дни они гуляли в парках и изучали витрины закрытых магазинов. Когда шел дождь, они иногда просто сидели в машине и разговаривали.

– Почему ты ушел от мамы?

Она спросила об этом впервые, и он не знал, что сказать. Вместо этого он повернул ключ зажигания на пол-оборота, чтобы включилась электрика, и один раз прошелся дворниками по лобовому стеклу. Размытость, преграждавшая обзор, отступила, и они увидели влажный парк и группу парней, которые решили сыграть в футбол. Несколько секунд спустя дождь снова размыл контуры игроков в туманные цветные пятна. Грэм внезапно почувствовал полную растерянность. Почему нет справочников, где бы объяснялось, что нужно сказать? Почему нет потребительских отчетов о распавшихся браках?

– Потому что мы с мамой не были счастливы друг с другом. Мы… плохо ладили.

– Ты же говорил, что любишь маму.

– Да, это правда. Но оно как-то прекратилось.

– Ты не говорил, что оно прекратилось. Ты мне говорил, что любишь маму, прямо до тех пор, когда ты ушел.

– Ну, я не хотел… тебя расстраивать. У тебя были экзамены и все такое. – Какое такое? Месячные?

– Я думала, ты бросил маму из-за… из-за нее.

«Нее» звучало нейтрально, без нажима. Грэм знал, что его дочь в курсе, как зовут Энн.

– Это правда.

– То есть ты не бросил маму, потому что вы плохо ладили. Ты бросил ее из-за нее. – На этот раз ударно, не нейтрально.

– Да; нет; некоторым образом. Мы с мамой не ладили задолго до того, как я ушел.

– Карен говорит, что ты сбежал из-за кризиса среднего возраста, что хотел выбросить маму на помойку и сменить ее на кого-нибудь помоложе.

– Нет, это неправда. – Что еще за Карен?

Наступила тишина. Он надеялся, что этот разговор окончен. Он потрогал ключ зажигания, но не повернул его.

– Папа, а это… – (Боковым зрением он видел, что она хмурится.) – Это была большая любовь? – Она произнесла это неуверенно, как будто впервые употребила причудливое иностранное выражение.

Нельзя сказать, что не понимаешь вопроса. Нельзя сказать, что это не настоящий вопрос. Есть только две клетки для ответа, и в одной из них надо немедленно поставить галочку.

– Да, пожалуй, можно и так сказать.

Он произнес это – не зная, что это значит, не зная, как его ответ повлияет на Элис, – и ему стало грустнее, чем если бы он повел дочку в зоопарк.

* * *

Во-первых, думал Грэм. Почему существует ревность – не только у него, много у кого? Почему она начинается? Она как-то связана с любовью, но этот союз нельзя рассчитать, нельзя до конца понять. Почему она вдруг завелась у него в голове, как система предупреждения о сближении с землей в самолете – шесть с половиной секунд, совершить маневр отклонения немедленно. Так Грэму иногда казалось при взгляде изнутри собственного черепа. Почему оно обрушилось именно на него? Какая-то случайная химия? Все было предопределено еще при рождении? Может быть, ревность выдавали вкупе с большой задницей и плохим зрением (Грэм страдал и от того, и от другого)? Если так, может быть, со временем она проходит; может быть, химиката ревности в этой кювете хватает только на несколько лет? Возможно – но Грэм в этом сомневался: от большой задницы он страдал уже много лет и никакого облегчения не предвиделось.

Во-вторых. Если уж по какой-то причине ревность должна существовать, почему она работает ретроспективно? Почему это, судя по всему, единственная сильная эмоция подобного действия? Другие чувства так себя не вели. Когда он смотрел на детские и юношеские фотографии Энн, он испытывал смутное томление – как жаль, что меня рядом не было; и когда она рассказывала ему про какое-нибудь детское наказание, которому ее несправедливо подвергли, в нем начинало клокотать желание защитить ее. Но это были отдаленные эмоции, воспринимаемые сквозь пелену; они легко возникали и легко успокаивались – просто за счет того, что длилось настоящее, не имеющее к прошлому почти никакого отношения. А эта ревность возникала рывками, внезапными нутряными вспышками, которые выбивали дыхание; источник был очевиден, лекарство неизвестно. Почему прошлое может сводить с ума?

Только одна параллель приходила ему в голову. Некоторые из его студентов – не многие, не большинство, а примерно по одному в год – бурно возбуждались из-за прошлого. Налицо был и текущий случай, этот рыжий паренек, Маккто-то (господи, теперь целый год уходит на то, чтобы выучить их всех по фамилии, а потом ты их больше не видишь – и зачем стараться?), которого отчаянно раздражала неспособность добра (в его представлении) победить зло в ходе истории. Почему x не победил? Почему z свергнул у? Он видел перед собой недоуменное, злое лицо Маккого-то, который пялился на него во время занятий и хотел услышать, что История или по крайней мере историки все неправильно понимают; что x на самом деле спрятался и через много лет появился в роли n, и так далее. Обычно Грэм приписывал такие реакции – чему? – ну, незрелости или, конкретнее, какой-нибудь отдельной причине вроде религиозного воспитания. Но теперь он не был в этом так уверен. Возмущение прошлым у Маккого-то включало в себя сложные эмоции, связанные с калейдоскопом людей и событий. Может быть, его одолевало ретроспективное чувство справедливости.

В-третьих. Почему ретроспективная ревность существует сейчас, в последней четверти двадцатого столетия? Грэм же не просто так был историком. Явления отмирали; ненависть между нациями и континентами утихомиривалась; цивилизация действительно становилась более цивильной; Грэм был уверен, что отрицать это невозможно. Постепенно – он не сомневался в этом – мир спокойно превратится в гигантское государство всеобщего благоденствия, главным смыслом которого станет спортивная, культурная и сексуальная интеграция, а общепризнанной международной валютой будет видео- и аудиоаппаратура высшего качества. Без землетрясений и извержений не обойдется, но даже мстительная природа будет рано или поздно обуздана.

Так почему же эта ревность тут ошивается – нежеланная, презираемая, которой только и нужно, что тебя оприходовать? Как среднее ухо, она нужна только для того, чтобы ты оступился; или как аппендикс, которому только и нужно нагло воспалиться, чтобы его уже выкинули. Как выкинуть ревность?

В-четвертых. Почему это происходит с ним, не с кем-нибудь, а именно с ним? Он очень разумный человек, в этом он был уверен. Барбара, конечно, пыталась его убедить, будто он одержим сказочным эгоизмом, чудовищным развратом, бесконечным бессердечием и бесчувственностью, – но это понятное стремление. Собственно, то, что Грэм понимал его, в очередной раз доказывало ему, как он разумен. Все всегда называли его разумным – мать ласково, первая жена издевательски, коллеги одобрительно, вторая жена с любящим, ироническим, прищуренным взглядом. Да, он таков, и это ему всегда нравилось.

К тому же он не то чтобы один из величайших любовников современности. У него была Барбара, потом Энн – и, в общем-то, все. Его отношение к Барбаре было, вероятно, преувеличено лихачеством первого чувства; а его отношение к Энн, каким бы всеобъемлющим оно ни было, прорастало робко и осторожно. А посередине? Ну, посередине были случаи, когда он пытался заставить себя почувствовать что-то вроде любви, – но выдавить из себя получалось в лучшем случае настойчивую сентиментальность.

И поскольку он это все про себя был готов признать, направленное именно на него наказание представлялось особенно несправедливым. Огонь раздували другие, а обожгло его. Впрочем, может быть, в этом весь смысл. Может быть, здесь вступает в силу проведенный Джеком анализ брака, пресловутое Мытье Креста. Может быть, теория Джека, верная на своем поле, не дотягивалась, докуда нужно. Что, если дело не в природе брака – в этом случае Джек бы просто обвинил во всем «общество» и отправился изменять направо и налево, пока не полегчает, – что, если виной что-то в природе любви? Эта мысль была гораздо менее приятной: получалось, то, чего все добиваются, всегда искажается – автоматически, неизбежно, химически. Эта мысль Грэму совсем не нравилась.

– Ты можешь трахнуть кого-нибудь из своих студенток.

– Не могу.

– Да бог с тобой. Все так делают. Для чего они, по-твоему, нужны? Я понимаю, что ты не красавец, но в этом возрасте им все равно. Возможно, их больше возбуждает, когда перед ними не красавец – когда мужик слегка пованивает, или если он затрахан, или когда у него депрессия. Я это называю «секс третьего мира». Его всегда полно, а в этом возрасте особенно.

Джек лишь пытался помочь, Грэм в этом практически не сомневался.

– Ну, понимаешь, мне кажется, это неправильно. Мы же вроде как должны быть in loco parentis[41], и получается какой-то инцест.

– В крепкой семье всё делают сообща.

На самом деле Джек не очень-то пытался помочь. Постоянные посещения Грэма ему уже слегка надоели. Он дал кучу отличных рекомендаций – что надо врать, что надо дрочить, что надо отдохнуть за границей – и обнаружил, что его докторский чемоданчик более или менее опустел. В любом случае он и изначально-то не то чтобы всей душой сочувствовал Грэму. Сейчас ему почти что хотелось как-нибудь провести друга, а не помочь ему.

– …да и в любом случае, – продолжал Грэм, – я этого не хочу.

– Аппетит приходит во время еды, – поднял бровь Джек, но Грэм флегматично воспринял это замечание как банальность, не более того.

– Мне показалось забавным – ну, больше всего меня удивило в этом во всем, – что оно такое визуальное.

– ?..

– Ну, я всегда был человек словесный, да? Это неудивительно, правда? Меня больше всего задевали именно слова. Я равнодушен к картинам; меня не интересуют цвета или одежда; я даже книжные иллюстрации не люблю, а кино терпеть не могу. Ну, раньше терпеть не мог. В смысле, и сейчас тоже, но, конечно, уже по-другому.

– Ага.

Джек ждал, когда Грэм дойдет до сути. Он понял, что именно поэтому предпочитает вменяемых людей сумасшедшим: сумасшедшие очень долго добирались до сути; им казалось, что тебе необходим обзорный тур по закоулкам их психики в открытом двухэтажном автобусе, прежде чем они покажут тебе свой Букингемский дворец. Им казалось, что все тут интересно, все важно. Джек попытался изобрести новую пердежную шутку. Можно ли что-нибудь придумать, например, с духовым шкафом? А с духовым квинтетом? Нет, это, пожалуй, слишком большая нагрузка на бедный сфинктер – а духовых дуэтов, кажется, не бывает.

– Что оказалось удивительно – это что все запустилось именно из-за визуального впечатления?

Духи забытых предков? Хм… это требует тщательного планирования. Может быть, похода на кладбище.

– …Ну, в смысле, я, конечно, знал, когда мы с Энн поженились, что это не то же самое, что мы с Барбарой поженились. И конечно, Энн всегда совершенно откровенно рассказывала мне про мужиков… про свою жизнь… до ее встречи со мной…

Можно слегка надуть грудь – ну или что там – и сказать, что ты раздухарился. А? Каково? Дух отрицанья, дух сомненья – это, конечно, в чистом виде мой нынешний гость.

– …в общем, я знал некоторые имена и, может быть, пару снимков видел, хотя, конечно, не присматривался; и чем они занимаются, тоже знал, и некоторые были, конечно, моложе меня, некоторые явно красивее, некоторые богаче, некоторые, наверное, лучше в постели, но это было не страшно. Это было…

Духовая трубка. Духовая говядина. Духовое ружье. Джек подавил смешок и вежливо обратил его в хмыканье.

– …правда. А потом я пошел посмотрел «На седьмом небе», и все поменялось. И вот почему это меня, всю свою жизнь не питавшего никакой склонности к визуальному, вдруг так пришибло? Ты про это ведь наверняка думал – это же влияет на тебя как-то профессионально, да, в смысле, если некоторые предпочитают фильмы книгам, нет?

– Я всегда говорю, что книгу можно с собой взять куда угодно. Ты же не будешь смотреть кино в сортире, правда?

– Правда. Но когда я увидел свою жену там, там, на экране, – все оказалось совершенно иначе. Именно в визуальном смысле – визуальность же намного мощнее слова, правда?

– Я думаю, твой случай довольно особенный.