Неподвижная земля

Ильджан — Ильджан Бекембаев, начальник жилищно-коммунального отдела, один из ветеранов комбината. Я еще накануне в бумагах Чампикова нашел его заметку в «Туркменской искре» — начала тридцатых годов — о добыче сульфата на северных промыслах, именно здесь, в Бекдаше, в Сартасе. А тогдашний главный город — Кара-Бугаз — находился в семидесяти километрах южнее, у самого пролива.

Отец Ильджана Бекембай, из рода жаман-адаев, родился и всю свою жизнь провел в Бекдаше. А весной 1927 года старик впервые не приказал разбирать юрту и трогаться в обычный путь на далекие джайляу[3]. «Остаемся», — коротко, ничего не считая нужным объяснять, сказал он. И в то лето пошел на сбор сульфата в «Туркменсоль». За ним — и Ильджан, когда подрос. Был бригадиром, был секретарем комитета комсомола северных промыслов.

Мы с Танкабаем вошли в кабинет Ильджана во второй половине следующего дня, и нам навстречу поднялся из-за стола высокий худощавый мужчина.

— Я был у стариков, — сразу, вопреки восточному этикету, приступил он к делу, а я, чтобы обмануть судьбу, подумал: никто, конечно, ничего про тот давний случай не знает, никто ничего не помнит… — Старики говорят — есть такой человек.

— А где? — быстро спросил я.

— Умер. В пятьдесят девятом или в шестидесятом, точно не могу… А самому лет семьдесят пять было, не меньше. Умер не здесь. За Красноводском есть место — Кожаназар, если по-казахски… А туркмены называют Ходжаназар. Вот там его могила… Детей? Говорят, детей после него не осталось. Он у нас в Бекдаше долго уже не был…

— А как его звали?

— Звали Кульдур-ага.

Я обругал себя всеми последними словами, какие знаю, а я знаю их немало, ведь я жил в Туркмении с 1953-го по 1964 год, и если бы мне тогда пришло в голову заняться поисками, то я застал бы Кульдура в живых.

Но что толку в запоздалых сожалениях? Дорога в ад вымощена запоздалыми сожалениями. И теперь вся надежда была на Ильджана — Ильджан видел этого человека уже стариком, с густыми седовато-рыжими усами, тот по старой памяти приезжал сюда к брату, который считался лучшим в Сартасе плотником.

Кульдур был третьим сыном Алибая из рода тней.

Этот род, дружественный жаман-адаям, тоже всегда зимовал по соседству с ними, на той же северной косе, разделяющей Каспий и залив Кара-Богаз-Гол. Точнее, в Сартасе. (Там сейчас мощные насосы гонят сульфатную рапу в озеро № 6.)

Кульдур был человеком заметным. В те годы — пятьдесят, и шестьдесят, и семьдесят лет назад — в пустыне были свои понятия об удальстве, чести, о том, что приличествует мужчине и что не приличествует… С этими понятиями нельзя не считаться, если берешься писать о том времени. Кульдур слыл отчаянным джигитом, который никого и ничего не боится и больше всего на свете — больше самой жизни — ценит свою независимость и никому не позволяет на нее покушаться.

Зимой он, как правило, селился в Сартасе, рядом с братом, — Шохай по характеру был совсем другой. Домосед, он принимал заботы о семье Кульдура, когда тот отлучался надолго охотиться, или отправлялся в гости, или гнал скот в Красноводск, Гурьев.

Вот и в то январское утро он поехал из Сартаса на берег — в Кара-Сенгрек за лисами. Все было как всегда. Свинцовое море обрушивало на берег тяжелые волны.

Кульдур ехал неторопливо, присматривался, нет ли свежих следов, ведь лисы постоянно, в поисках легкой добычи, бродят по берегу.

Все было как всегда… Но… Над островом, за кипящим проливом, как раз напротив, метались по ветру длинные хвосты дыма и смешивались с низкими тучами. На Кара-Ада люди. Про Кульдура можно говорить что угодно — и говорят, но еще никогда и никого он не покинул в беде!

Поджарые борзые, ничего не поняв, последовали за хозяином. Хозяин не по обыкновению возвращался, не затравив ни одной лисы, не подняв ни одного зайца. Кульдур нахлестывал коня, казалось, он скачет недостаточно быстро, хотя у него-то всегда кони были лучшие из лучших.

Вот тут и не хватает, черт возьми, существенных подробностей, которые сегодня могли бы сообщить только Кульдур или Шохай (Шохай пережил брата на два или три года).

Скорей всего в Сартас ему было далеко возвращаться, да и незачем. Скорей всего три ответных костра, вселивших надежду в обреченных людей, разложили на мысе Бекдаш люди из рода жаман-адай. Их юрты стояли совсем по соседству — в Омар-Ата. Они собирали топливо, поддерживали огонь. Пусть на острове знают, что сигнал бедствия замечен, что помощь придет.

А что же Кульдур?.. Кульдур принял на себя самое трудное.

«Надо было подать лодку, но лодок у киргизов[4] не было, — писал Паустовский. — Лодки были далеко, в Кара-Бугазском заливе, где русские выстроили дощатый дом и поселили в нем человека с густой черной бородой и разрезанным горлом. Рассказывали, что русский записывает в толстую книгу движение ветров, облаков, цвет воды и другие приметы… Занятия русского попахивали чертовщиной. По всему было видно, что это настоящий, хотя и добрый, колдун. Он лечил кочевников от трахомы и нарывов и всегда перевозил их через пролив на лодке».

К нему — к Николаю Ремизову — и бросился, сменив коня, Кульдур. Это он сам потом рассказывал. А старики уже передали эти рассказы Ильджану.

А Ильджан — мне.

На всякий случай — мало ли что может случиться в дороге — Кульдур взял с собой кого-то из товарищей (кого — это пока не удалось установить).

У меня не хватало времени, чтобы верхом, достав лошадь и найдя проводника, добраться до Старого Кара-Бугаза, где сейчас обитает всего несколько человек, и среди них — ведающий паромной переправой Алдан Джилкибеков, отец шофера Жеткинчека — Жора зовут его в Бекдаше, — который сейчас гнал машину по самой кромке воды, расплескивая колесами утихающие на прибрежном песке волны, и брызги летели на ветровое стекло — пришлось включить «дворники», хоть день был солнечный.

Жора гнал машину не только потому, что вообще не признавал скорости меньше восьмидесяти. По влажному прибрежному песку машина шла довольно свободно, но нехитро было и засесть. Песок засыпает водоросли, образуется пухляк, и если не к месту сбавил ход или зазевался переключить скорости, надо идти за тягачом. Иначе не выбраться.

Жора с самого начала сказал, что поедем берегом. Верхней дорогой никто не пользуется, там даже колею замело. А вот Кулекен[5], вероятнее всего, скакал там — в барханах. Двигался он в том же направлении — на юг, к проливу. И даже времени затратил немногим больше, чем мы на своем «ГАЗ-69». Лошади адаевской породы обладают не только скоростью, но и выносливостью, позволяющей гнаться за кем-нибудь или уходить от погони, — в переводе на нынешнюю быстроту: километров около тридцати и по многу часов подряд.

Мы подъехали к неширокому проливу солнечным днем. Метеостанция, о которой шла речь в книге, была когда-то расположена наискосок — влево от нынешней паромной переправы.

У Паустовского:

«В описываемый январский вечер Ремизов сидел над дневником и торопливо записывал свои выводы о характере оседания глауберовой соли в Кара-Бугазском заливе. Выводы эти в ту минуту казались ему гениальными. Сейчас они стали азбучной истиной.

Арьянц (старик сторож) сидел на корточках перед очагом и кипятил чай из солоноватой воды. Приближался девятый час вечера. Снаружи, за проливом глухо ударил выстрел, потом второй, третий.

Ремизов встал.

— Один не ходи, пойдем вместе.

Они вышли в ветреную ночь. За узким проливом кто-то гортанно кричал, потом снова выстрелил в воздух.

Ремизов отвязал лодку, выстрелил в ответ и налег на весла, Арьянц понуро сидел на корме. Выстрелы с северного берега означали просьбу подать лодку. Таких случаев было уже несколько, но ни разу еще киргизы не подходили к проливу ночью».

Двое конных в темноте… Они и рассказали Ремизову о людях на Кара-Ада. Дальше у Паустовского описано плаванье в бурную ночь, когда в пустынном море ходкая туркменская лодка громоздилась на самые верхушки волн.

Я хорошо представляю себе грохочущее море, непроглядную тьму и ощущение полного одиночества. (Не было же ослепительной вспышки маяка на Кара-Ада, не было «ревуна», который подал бы голос мореходам.)

«На рассвете они заметили черный зубец Кара-Ада.

Ремизов… повел взлетевшую лодку к острову, где костер вдруг задымил ядовитым желтым дымом.

— Живы, — засмеялся киргиз. — Ай, живы те люди!»

Все так… Это Кульдур пошел с Ремизовым в лодке, и можно понять его радость, что помощь подоспела вовремя. Это Кульдур склонился над Гансом Миллером, и голова в малахае было последнее, что тот запомнил перед тем, как потерять сознание. А товарищ Кульдура оттуда, с пролива, дав отдых лошадям и не торопясь уже, отправился обратно.

Но почему Кульдур потом рассказывал об этом только родичам, да и то вкратце? Или вот, — когда Ремизов перевез оставшихся пятнадцать с Кара-Ада на берег, тнеи и жаман-адаи разместили их у себя, ходили за ними. Снарядили для них проводников… Почему об этом не рассказывалось никогда приезжим писателям и журналистам, которые тут побывали во множестве?

Причина, по-моему, одна. Кульдур считал свой поступок самым естественным. И его родичи, оказавшие гостеприимство и помощь гибнущим людям, а потом проводившие их, кого — до Красноводска, а кого — до Астрахани, считали, что поступили так, как а должны были поступить…

Сведений о дальнейшей жизни Кульдура накопилось пока не много. Он сохранил свои привычки, не изменил своему характеру и по-прежнему не в силах был долго усидеть на одном месте. Приезжал в Сартас к Шохаю, какое-то время работал на ручном сборе сульфата. Потом уезжал в пески, возвращался и снова пускался в дорогу.

И так — долгие, долгие годы.

Похоронили его в Кожаназаре.

На этот раз не пришлось к слову рассказать о сегодняшнем комбинате «Карабогазсульфат», о нашей поездке с главным инженером Давыденко в Сартас. О Старом Кара-Бугазе — этом умершем городе, его покинули двадцать с лишним лет назад: изменились условия добычи сульфата, и все переместилось в Бекдаш.

Цель у меня была другая. К. Г. Паустовский сделал события на Кара-Ада достоянием нескольких читательских поколений. События эти документальны в своей основе, как документален побеленный Наирой Александровной обелиск на могиле, где покоятся останки непридуманных людей, как не придуман и Кульдур — сын Алибая из рода тней. Справедливо, чтобы память о нем сохранилась не только среди бекдашских, сартасских, омар-атинских, кара-бугазских стариков.

Правда, мужчине не приличествует хвалиться своими делами. Но ведь рассказать о них могут за него другие.

III

Потом мне два долгих года не удавалось выбраться в те края. Я мог только странствовать по страницам записных книжек, заполненных в поездке.

Иногда Вавилин писал мне:

«…Получили Ваше письмо 9.I.69, и вот только сегодня пишу ответ. В конце декабря установилась зверская погода. Мороз достигал —30°, и пролив от нашего острова до Бекдаша был забит льдом. Только 9.I. мы пробрались в Бекдаш за почтой и продуктами. Ну, а на острове спасали от размерзания все системы охлаждения и дист-воду.

Как на грех, двое уехали в отпуск, ну а остальным досталось на орехи. Вот и сейчас дует северо-восточный с морозом, но пролив чист, и думаю на днях попасть в Бекдаш.

Если Вы нас предупредите, когда будете, то шлюпка будет выслана и Вас встретят.

А. Вавилин.

Привет от Иры, а Галинка на родной Украине у бабушки.

Кара-Ада 20.I.69».

Шлюпка, конечно, будет выслана… я снова — на острове, поднимусь, как и в тот раз, с Анатолием Яковлевичем на маяк. Обычные ступени — с площадками. Наконец железная лесенка приводит в круг башни, а оттуда еще одна лестница — в стеклянный колпак. (Специалисты, возможно, придут в ужас от такого названия. Но это действительно огромный фонарь, в самом центре которого вращается световая установка.)

Внутри установки виднелась полукиловаттная лампа — всего полукиловаттная, а свет отсюда в ясную погоду доносится за 23 мили (а одна миля — 1852 метра). Четыре световых луча ходили по кругу и равномерно полосовали черное в темноте море. Блестящие метровые линзы многократно отражались в стеклянных гранях фонаря, внутри которого мы с Вавилиным простояли довольно долго. «А наши тени не ложатся на воду?» — спросил я у него. «Да, они заметны. Потому-то мы и стоим не в сторону моря, а в сторону Бекдаша», — ответил он.

Человек постарался назвать все на свете, что он только видел, о чем знает, что сделал. На Кара-Ада — маяк световой, белый, группо-проблесковый; два раза по 13 секунд; проблеск — 0,15 секунды; темнота 3,10 секунды, проблеск 0,15 секунды; и опять темнота — 9,60. Полный оборот — 26 секунд. И так это отмечено в лоции Каспийского моря, и второго подобного — нигде нет, во всем мире. Каждый маяк — неповторимый и единственный. Его свето-оптическая система практически износу не подлежит. (Например, на Верхнем Тюб-Караганском маяке, который не так давно отметил столетие, — это у Форта-Шевченко, — по сей день стоит система, французская, и служит делу.)

Почему-то маяки всегда связаны с таинственными, загадочными, нераскрытыми историями, и маяк на Кара-Ада лишний раз подтверждал это.

А что касается сына Алибая — Кульдура, который побывал на острове в тот безрадостный январский день, я утешал себя тем, что в пустыне жизнь человека не теряется бесследно, не потеряется и Кульдур… В связи с этим мне вспомнился пересказ одного довоенного американского фильма, как будто и не имеющего отношения к моим розыскам.

Какой-то человек, вынужденный скрываться, приезжает на далекий остров смотрителем маяка. Здесь ему в руки попал журнал, вахтенный, с корабля, который когда-то в девятибалльный шторм напоролся поблизости на скалы.

Смотритель начинает писать книгу. Люди с этого судна представляются ему вполне отчетливо, — и они появляются на маяке и выглядят столь же реально, как он сам. Но вот — по винтовой лестнице сверху неожиданно начинает спускаться женщина, вернее — неясный силуэт, и спускается она как-то боком, дергающейся походкой…

В вахтенном журнале есть неподробное упоминание о молодой женщине, взятой на борт. Но ему пока непонятно, как она оказалась среди них и что собой представляла. Поэтому усилием воли смотритель отсылает ее. Но потом среди бумаг находит новые сведения, и от раза к разу она приобретает все более достоверные черты, и в конце концов — по лестнице к нему спускается и вступает в беседу очаровательная молодая женщина в белом платье…

Я все же написал о поездке в Бекдаш и на Кара-Ада. Жизнь продолжалась за пределами книги К. Г. Паустовского, и я надеялся, что публикация рассказа вызовет отклики людей, знавших Кульдура при жизни или слышавших о нем, поможет узнать подробности.

Чтобы рассказ вернее дошел к читателям, на которых был рассчитан, я обратился к моим товарищам из казахского литературного журнала «Жулдыз» в Алма-Ате. Его напечатали в 1969 году, и вскоре в Доме литераторов меня остановил писатель Рахматулла Раимкулов, который переводил рассказ.

Он сказал одно слово:

— Есть…

Рахматулла передал мне исписанные зеленой шариковой пастой тетрадные листки в косую линейку — письмо в их редакцию Жангакбая Балхаева с колодца Хасан, расположенного за Красноводском.

Жангакбай начинал с того, чем я кончил: мужчине не приличествует хвалиться своими делами, но рассказать о них могут и должны другие.

Жангакбай писал:

«Кульдур был настоящий батыр из дастана…

Он работал на заводе стройматериалов под Красноводском. Ковать железо для него было, что для другого тесто месить… Не каждому ведь прибавляется к имени слово «уста» — мастер. Его звали у нас Кулекен-уста.

Когда он вышел на пенсию, а это случилось в 1959 году, то все равно не мог сидеть сложа руки. Уехал с семьей на колодец Ажыгыр и стал работать в совхозе имени XX партсъезда. В обязанности Кулекена входило поить скот, чтобы всегда в корыте было полно воды. Ему было уже под семьдесят, но он шутя справлялся с десятиведерной каугой[6].

Кулекен — звали его ровесники. А многие молодые казахи и молодые туркмены, которые учились в школе, называли — Тарас. Одни имели в виду Тараса Шевченко, потому что усы у Кулекена были похожи на усы украинского поэта, другие подразумевали — Тараса Бульбу, тоже из-за усов.

К несчастью, Кулекен тяжело заболел. Лечил его наш доктор Нуржуман Нурханов. Он не говорил Кулекену, что у него рак желудка. Зачем про такое говорить? Но старик и сам чувствовал, что его дни идут к концу.

Другие люди в таком состоянии становятся унылыми, раздражительными, все у них виноваты, кто только попадается на глаза. А Кулекен сохранял мужество и жизнерадостность и даже доктора Нуржумана утешал, когда тот не мог скрыть беспокойства за состояние здоровья Кульдура.

Умер он 15 августа 1962 года на том же колодце Ажыгыр — семидесяти лет от роду».

Я читал это письмо, перечитывал и думал об одном: надо мне ехать.

Надо ехать.

Путь я выбрал не близкий, как уже говорилось, — через Мангышлак, через Кара-Бугаз.

Мне хотелось увидеть эту землю глазами Кулекена… Кулекен знал тут каждый холм и бархан — от Сартаса, например, и до Гурьева, куда он гонял скот на продажу. Он мог бы на память назвать все колодцы на переходах с Мангышлака в Хиву…

Но я забегаю вперед.

Рассказ о второй поездке начинался в совхозной конторе — в поселке Джанга, центре Красноводского района. Я ждал машину в Хасан, для встречи с Жангакбаем Балхаевым. Неожиданно меня предупредили — ехать пока никуда не надо, Жангакбай как раз здесь, на главной усадьбе.

В комнату входили какие-то люди, выходили, а я старался угадать, кто из них мог бы оказаться Жангакбаем. Пожалуй, подходящих по возрасту среди них не было.

Молодой парень в очках, в кепке и распахнутом овчинном полушубке остановился у стола.

— Жангакбая не видел? — спросил я у него.

— Я Жангакбай…

Наверное, скрыть растерянность мне не удалось! Дело в том, что в его письме — письмо мне переводили с казахского на русский — одна фраза была передана, ну скажем, не вполне точно: «Мы с Кулекеном знали друг друга с детских лет». И потому я ожидал увидеть почтенного аксакала, который пережил своего ровесника и, конечно, рассказать может много больше, чем написал в своем письме.

Подлинному Жангакбаю было никак не больше двадцати пяти, и я понял смысл той фразы: знать друг друга с детских лет они никак не могли, это Жангакбай — еще мальчишкой — впервые увидел Кулекена в Хасане, и потом — на Ажыгыре, на других соседних колодцах, которых тут довольно много.

К тому, что было в письме, добавить Жангакбай ничего не мог. Он только застенчиво сообщил, что кроме заметок в газету пишет и стихи и посылает в редакции, но пока их никто не хочет печатать. Но если он и не смог рассказать новых обстоятельств из жизни Кулекена, зато свел меня с редактором газеты, выходящей в Красноводске на казахском языке, тоже молодым человеком — с Абдыхалыком Юсупбековым. А сам поторопился уйти.

Абдыхалык объяснил мне причину: парень работает в Хасане дизелистом на колодце, первый день в отпуске, летит в Баку… Хочет там кое-что купить, погулять в большом городе…

Оказалось, Абдыхалык тоже прочитал рассказ в «Жулдызе» и сам уже предпринимал некоторые розыски. Он ездил за сто двадцать километров на колодец Гурджа. Там живет единственный оставшийся в живых из четырех братьев, сыновей Алибая — Жонеу. Правда, многого старик не помнит, многого просто не знает… Жонеу на протяжении долгих лет не так уж часто встречался с Кулекеном, да и с другими братьями — тоже.

Абдыхалык начал звонить, советоваться — кто бы еще мог рассказать о Кульдуре. Помог секретарь Красноводского райкома партии Смагул Джарылгапов, с которым я накануне разговаривал и который живо заинтересовался этой давней историей.

И так появилось имя — Рахадил и фамилия — Бокаев.

— Да, это верно сказали. Я тоже из рода тней.

Старик сидел в комнате на кошме и внимательно слушал Абдыхалыка.

Тот говорил о цели, которая привела нас к нему, в небольшой поселок на каменистом плоскогорье, почти на самом краю, откуда начинается спуск к Красноводску.

Старик продолжал:

— Верно… Кулекена я знал. Кулекен был тней из колена арык. И я тоже из колена арык. Среди тнеев — и не только среди тнеев — он был заметным человеком. А я был мальчишкой одиннадцати лет, когда увидал его впервые. Это зимой было, в Сартасе… Год? Тысяча девятьсот семнадцатый. Он откуда-то приехал и скоро опять уехал. Про Кулекена взрослые говорили: он не может долго дышать дымом одного очага.

А вот не слыхал ли Раха — на Кара-Ада в двадцатом году белые высадили людей, без хлеба, без воды, высадили на погибель, и если кое-кого, пусть немногих, но все же удалось спасти, то благодаря ему, Кулекену.

— Было… — ответил старик, и снова стало невозможно отличить, что же ты читал у Паустовского, а что узнал в разговоре с человеком, на чьей жизни это происходило. — Были такие… Я слышал о них. Но что за люди, откуда они — никто не знал. Сам я их не видал. В ту зиму мой отец стоял не в Бекдаше, не в Сартасе, как всегда. Он кочевал в Косакыр.

Неторопливый разговор продолжался, и Абдыхалык отлично исполнял обязанности толмача, когда Рахадилу не хватало русских слов или же надо было поточнее передать смысл моего очередного вопроса.

А чем дальше, тем больше вопросов возникало. Конечно, мальчишка, который в толпе других мальчишек запомнил крепкого джигита с непривычными для казаха рыжими усами, не мог бы о нем много знать.

Но Раха ближе столкнулся с Кулекеном позднее — в 1922 году, в Бекдаше.

К тому времени Кулекен обзавелся лодкой — легким куласом — и рыбачил у берегов. Помощником с ним ходил Раха. Ему исполнилось шестнадцать, и он хотел помочь человеку, которого называл отцом. Родной отец умер, когда мальчику не было шести, и воспитывался он в семье близкого родственника.

Я снова попробовал выяснить: почему история спасения людей на Кара-Ада долгие годы никому не рассказывалась? Почему сам Кулекен не вспоминал о ней?

От Рахадила я услышал то, что подтверждало мою прежнюю догадку. Во-первых, у него много всего было в жизни, о чем он мог бы вспоминать. А во-вторых, Кулекен — человек сдержанный и немногословный — считал, что поступил, как и следует поступить мужчине, и не похвалялся своим поступком.

Раха, когда ходил с Кулекеном в одной лодке на рыбную ловлю, часто миновал остров Кара-Ада. Иногда они высаживались на его скалистом берегу (воды в море тогда хватало, и там было только одно место, куда лодка могла пристать беспрепятственно, и то в тихую погоду).

В закрытой бухточке ставили сети — там хорошо ловился судак. Вся рыба шла на продажу. Сам Кулекен никакой другой еды не признавал, кроме мяса. А из напитков даже шубату[7] предпочитал трехдневный кумыс.