Помоги проекту - поделись книгой:
— Здравствуй, Владимир Антонович…
— Здравия желаю… С приездом.
— Спасибо. Есть новости?
— К сожалению, есть.
— Ну, давай, — вздохнул его собеседник. — Подробности вечером. А пока вкратце, чтобы я был в курсе.
— Новые попытки отрезать доставку через море.
— Мост?..
— Да, мост.
— Обожди, — прервал он Андреева. — Я тут отвечу по другому телефону.
В ожидании Андреев еще раз прикинул свои предположения… Возвращаясь, он, как знакомую, встретил на закаспийском разъезде цистерну с меловой отметкой о техосмотре, проведенном 9 сентября. Ей предстоял долгий, кружной, но теперь единственный путь на фронт, и на этом пути стоял мост через неспокойную реку с податливыми песчаными берегами.
Сегодня утром он туда ездил. Возле быков вскипала мутная вода, и страшно было: чуть что — и все это взлетит на воздух, стоит, например, зазеваться кому-то из часовых…
— Так… Слушаю тебя.
Андреев прижал трубку.
— Двоих опергруппа сняла с ташкентского поезда возле Самарканда. Ревизор помог. Небольшое несоответствие в оформлении проездных литеров. И тут, Николай Максимович, по-моему, появляются новые соображения. Вблизи от объекта, как вы знаете, ничего у них не выходит. Так вот, на днях они выбросили пятерых уже подальше, на самом севере пустыни.
— Думаешь, тоже мост?
— Не думаю — уже установлено. Потеряли ориентировку, вода у них кончилась. Кое-как доплелись до райцентра — и к военкому. Теперь-то в один голос твердят, что и в разведшколу пошли с этой мыслью — сдаться при первой возможности.
— Все, конечно, в нашем обмундировании?
— Поездных пассажиров оформили под инженеров военного завода. А те, из песков, — в командирском наряде. Денег полтора миллиона — не фальшивых. Но, как говорится, не в деньгах счастье! Взрывчатка была — на этот раз в обертках от перловой каши. Сильные мины — в часах Кировского завода. Это они потом уже показали, где кинули снаряжение.
Его собеседник помолчал, как бы оценивая приведенные доводы, и согласился:
— Пожалуй, что ты прав. Похоже, это тенденция — издалека попробовать подобраться. Ну, действуй. Мост на твоей совести. Обстановку ты, Владимир Антонович, знаешь. На Дон и под Сталинград горючее больше ниоткуда не подбросишь, кроме как через море и через наши пески. Не дай бог, что случится!.. Не сносить головы!
— Слушаю, товарищ генерал, — сухо ответил Андреев и даже выпрямился в кресле.
Генерал сказал укоризненно:
— Ну, зачем ты так… Предупреждают меня, а я — по инстанции — тебя. Думаешь, мне обстановку не разъясняли, когда сейчас я летал в Москву?
Ответные слова Андреева прозвучали очень искренне. Это было убеждение, а не дежурная фраза для начальства:
— Если бы дело в моей голове… то и черт бы с ней!
За время их разговора в открытом перед ним блокноте появились под номерами 1 и 2 короткие записи: «Ташкентский поезд. Север Каракумов». Андреев повертел в руках карандаш, нехотя написал на листке цифру 3, отделил ее скобкой, поставил точку почернее. А какая там может появиться запись, это, к сожалению, он пока не знал и сам.
III
Старик в песках направлялся к стойбищу у подошвы бархана — две юрты были обнесены частой изгородью из ветвей кустарника. Пахло дымом. В тени возле маленькой юрты молодая женщина вертела ручной жернов — молола пшеницу. А другая — немного постарше — возле костра, разожженного на скорую руку из сухой травы, заваривала чай.
Старик заглянул в ту юрту, где спали дети. Мальчик лет шести и две девочки. Одна — четырехлетняя и совсем крохотная, не старше двух.
Старик повернулся и сказал старшей снохе:
— Келин[12]… Чаю принеси.
В большой юрте солнечные стрелы били сквозь верхнее отверстие, а еще свет проникал снизу: кошму подвернули, чтобы продувало. Хоть сентябрь и миновал больше чем наполовину, а дни стояли знойные.
Старик подложил под голову потертую бархатную подушку и закрыл глаза. Он слышал, что Манал — так звали жену старшего сына — потянула дверь и переступила высокий порог, но глаз не открыл. Женщина поставила возле него чайник. Носик с краю был отбит, и поверх надета запаянная жестяная трубка. Выбрала пиалу — целую, а не из тех, туго стянутых проволочным каркасом.
Не открывая глаз, старик спросил:
— Алибай где?
— Пошел баранов пригнать поближе к дому.
— Вернется — ко мне его пошли.
Манал помялась у двери.
— Ата… У меня чай кончился. Осталось на одну заварку.
Она отомкнула висячий замок на расписном сундуке. Но чтобы достать пачку чаю, пришлось выложить тетрадку. Из нее выпало письмо — треугольником, — и старик протянул за ним руку.
За юртой вторая сноха этого дома — Жаныл — кончила молоть пшеницу и, когда Манал подошла к ней, налила чаю из другого, но такого же старого чайника.
Манал приняла у нее из рук пиалу и, не сделав еще ни глотка, вздохнула.
— От твоего Джилкибая, — сказала она, — хоть полгода назад, но все-таки было письмо. А ты все плачешь, Жаныл!.. Смотри, как бы не накликать слезами беду! Что бы ты делала, если бы как у меня? Ведь мой Жаппар как ушел по дороге на эту войну, с тех пор молчит.
Старик в юрте со вкусом прихлебывал чай, забеленный козьим молоком.
Развернув листок, он приблизил его к себе — так, что написанный латинскими буквами текст слился. Потом отставил на длину вытянутой руки. Письмо все равно молчало.
Снаружи послышались голоса, и в юрту вошел Алибай, рослый парень лет пятнадцати.
— Возьми и себе пиалу, — сказал старик.
Алибай один раз налил из чайника, еще раз, и тогда отец дал ему письмо:
— Читай…
Алибай покорно взял помятый и уже немного потертый на сгибах треугольник, но что-то в выражении его лица старику не понравилось, и он сердито и наставительно сказал самому младшему своему сыну:
— Читай, читай… Эти слова твой брат Джилкибай писал своей рукой… Может, это были его последние слова, которые дошли до нас, а ты ленишься.
Приготовившись слушать, старик сел на кошме.
— «Во имя аллаха всесильного и всемилостивейшего… Привет с фронта, — начал сын. — Моему отцу привет и брату моему — Алибаю…»
Старик беззвучно шевелил губами, повторяя, будто молитву, давно заучившиеся наизусть слова письма.
— «Моей жене скажите, что я жив и даже ни разу не был ранен и что глаз у меня остался таким же зорким, а рука такой же твердой, как когда я у нас дома со своим ружьем охотился на волков».
С наружной стороны — там, где кошма была подвернута, — к юрте подошла Жаныл, опустилась на корточки, и почти следом, рядом устроилась Манал.
Из юрты доносился голос Алибая:
— «Про что я пишу — расскажите и жене моего старшего брата Жаппара…»
Манал кивнула — так, словно впервые слушала и словно с ней только что поздоровался Джилкибай.
— «…Если имеете адрес Жаппара, пришлите мне, я ему хочу тоже написать письмо, А мой адрес пошлите ему. Здесь я часто вспоминаю, как мы жили в Каркыне, Кос-Кудуке и на других колодцах. Хорошее было время, а чтоб оно вернулось, надо так его бить, чтобы немес потерял охоту к нам лезть и чтобы позабыл к нам дорогу…»
Манал в том месте, где речь шла о Жаппаре, вытерла глаза, а Жаныл насторожилась, зная, что сейчас в письме будут слова, которые касаются ее.
Алибай продолжал заученно, как урок, читать:
— «Еще скажите моей жене: я больше на нее не обижаюсь, что она родила дочку. Если все кончится добром, будет у нас сын, достойный внук своего деда Абдрахмана».
Старик в юрте прервал Алибая и сказал:
— Это он пишет, чтобы утешить меня… И в начале — «во имя аллаха», чтобы я порадовался: дети мои помнят об аллахе. Я далеко и не знаю, с аллахом ли в душе идет в бой Джилкибай. Но я надеюсь, что всевышний сохранит мне его. И его, и Жаппара…
Они были заняты письмом и тем многим, что с письмом связано, и совершенно неожиданно для женщин, которые оставались сидеть возле юрты, прозвучал молодой громкий голос:
— Мир этому дому!
Приветствие произнес молодой сержант. Он сидел в седле и возвышался над лохматой изгородью. А в небольшом отдалении можно было заметить еще пятерых всадников — тоже военных.
Женщины молча отвернулись. Из юрты вышел старый Абдрахман.
— Аксакал! — обратился к нему сержант. — Нельзя ли, скажите, напоить коней из вашего колодца?
— Разве я создал этот колодец и эти пески, чтобы мне считаться хозяином их? — ответил старик. — Берите воду, сколько нужно. И в моих юртах места для ночлега хватит всем.
Сержант не слезая обернулся и махнул рукой своим, чтобы подъезжали. Бойцы возле изгороди спешились. По коням было видно, что они сделали долгий переход.
Алибай скромно, как подобает младшему, подошел к ним и по очереди пожал всем руки. А мальчик и две девочки жались к матерям — дети не привыкли к чужим, тем более когда их много.
Молодой командир приложил руку к пилотке, отдавая честь:
— Лейтенант Воронов… Спасибо вам, аксакал, что вы оказываете гостеприимство мне и моим людям.
Старик удивился:
— Ты знаешь по-казахски?
— Немного. Ходил в песках с экспедицией, вот и научился.
— Я рад вашему приходу, — с достоинством сказал Абдрахман. — Но, если ты говоришь по-нашему, то должен знать и то, что за гостеприимство благодарить нельзя. Это закон, обычай.
Пока они разговаривали, бойцы успели расседлать коней и накоротко привязали их к изгороди, чтобы они как следует выстоялись. Абдрахман нет-нет да поглядывал на стройного, худощавого парня, который старательнее, чем все остальные, обтирал своего серого в крупных яблоках коня.
А парень тоже поглядывал на хозяина дома.
— Это твой отец? — негромко спросил он у Алибая.
— Мой. Отца зовут Абдрахман, а меня — Алибай.
— А я Шеген…
В эту минуту его окликнул старик:
— Е-ей!.. Парень! Ты, ты, который с серым… Подойди.
Шеген подошел.
— Ассалам алейкум, — первым приветливо поздоровался он.
— Алейкум ассалам… Скажи, ты не сын ли Амантая с колодца Кос-Кудук?
— Да, это я… Абеке, я тоже узнал вас. А вот ваш сын Алибай меня не помнит.
— Откуда будет помнить? Он же совсем маленький был, когда мы с твоим отцом гоняли скот на продажу — в Красноводск, Гурьев, в Хиву… Шеген, и ты тоже тогда не был таким большим, сильным джигитом.
Абдрахман вышел за изгородь к Алибаю, а лейтенант, дав ему отойти, тихо спросил у Шегена:
— Ты знаешь старика?
— Да. Он был другом моего отца, когда мы все вместе жили в Кос-Кудуке. Но отец потом пошел работать на сульфат в Кара-Бугаз, а Абеке остался в песках.
— Хорошо… Сержант, — повернулся Воронов к помощнику, — пусть ребята наломают саксаула, доставай припас. Пора нам поужинать.
Его слова услышал старик, который отправил куда-то Алибая, а сам вернулся к гостям.
— Не надо, — возразил он лейтенанту. — Пусть твой сержан никуда никого не посылает. Саксаула хватит. И, слава аллаху, найдется, чем накормить проезжих людей. И все вы еще молоды учить меня!.. Я не вчера родился и давно уже знаю, как встречать гостей.
Поделиться книгой: