Проклятие Синь-камня: книжка о потерянной любви

— Я сирота. А отца никогда не видел, — проигнорировал Мартин вопрос о возрасте.

— Но это не значит, что у тебя его не было, — продолжал беспокоиться купец. — Твоё лицо — просто копия отцовского. И эти солотчинские вотчины… Вы до Преображенского ведь жили в Зарайском уезде, правильно?

— Можете просто сказать, кем был мой отец, и откуда вы его знали? — юноше начал надоедать допрос. — Хотя, скорее всего, вы ошибаетесь насчёт меня. Мало ли на свете похожих людей.

— Да у тебя и характер как у него, — ещё сильнее обрадовался Юда. — Скажи, любезный, а ты никогда не замечал за собой каких-нибудь странностей или особых способностей?

— Господин купец, я простой крестьянский парень, и не понимаю, о каких странностях вы говорите, — Мартин испугался, и решил ни за что не открываться первому встречному. — Мы люди тёмные, и нам странности не положены.

— А зовут то тебя как? Это ты хотя бы можешь сказать?

— Мартин, помощник кузнеца Назара Микифорова.

— Значит, Мартин из Преображенского, — купец никак не мог собраться с мыслями. — Видишь ли… Твоего отца звали Иевом. И он по-своему был великим человеком… Ты обязательно должен поехать со мной в Зарайск, и там много узнаешь о своей семье.

— У меня есть семья? Но как я поеду? Я же монастырский крестьянин, и не в своей воле. Сейчас у меня подорожная в Блиновку. А потом — назад.

— Это не беда. Я тебя обязательно выкуплю, — в голове у купца начал созревать план, а лысина перестала дымиться. — Сейчас я в Пензу, потом вернусь — и к архимандриту Софонию, мы давно знакомы. Если всё получится, к весне ты сможешь получить вольную, и съехать из своего Преображенского.

— Я пока не понимаю, что за судьбу вы мне предлагаете, — голова юноши закружилась. — Но очень хочу узнать об отце.

Остаток дороги Мартин провёл в купеческом обозе. Юда ни о чём не рассказывал до конца, темнил, и втягивал юношу в какие-то козни. Но в целом он оказался не таким уж плохим человеком. Довёз до Каменки, откуда было рукой подать до цели мартинова паломничества. Один и на таком морозе молодой глупый крестьянин точно отдал бы Богу душу где-нибудь в лесу на обочине. При расставании купец вручил новому знакомцу денег на обратный путь. И обругал парня за то, что тот не хотел брать «подачку».

— Ты теперь не просто Мартин, а Мартин Иевлев сын, и принадлежишь не только себе. Ведь на этой дороге нас свёл Господь, — Юда пробубнил короткую молитву и поёрзал шапкой о лысину. — Возвращайся в Преображенское и жди меня к весне, в крайнем случае — к лету. Да сохранит тебя Христос!

* * *

Места, в которые прибыл юноша, были сплошь застроены новыми деревнями. Десять лет назад здесь всё опустошил кубанский погром20. Местных угнали в рабство, и вызволять их оттуда никто не собирался. Вместо этого вотчинники покупали крепостных в соседних губерниях, и заселяли ими осиротевшие земли. Кое-где ещё торчали обугленные остовы, поросшие молодыми деревцами. Но в основном деревни щеголяли только что срубленными избами и бесшабашной неустроенностью крестьянского быта.

В Блиновку Мартин добрался уже в сумерках. Его встретили собачий хор и пустые улицы. Найти поповский двор оказалось несложно. Дорога утыкалась в церковь Александра Свирского, к которой была пристроена изба священника. Окна выходили на небольшую площадь, и юноша замолотил в ставни.

— Пошел вон, Тит, — заорали из дома.

— Отец Митрий, это не Тит. Это я, Мартин, — отвечал путник, но его не слышали.

— Вон — я сказал! Пьянь подзаборная, — бушевал хозяин. — Прокляну!

Парень начал сомневаться, не ошибся ли он двором. Но тут дверь приоткрылась, и из неё в голову гостя полетел огромный валенок. А за ним высунулась заспанная и помятая рыжая борода батюшки. Священник поднял свечу и присмотрелся к гостю.

— Мартин, это ты? Тебя не узнать, мальчик, — поп шагнул на крыльцо и обнял юношу.

Они проговорили до утра. Когда небо начало светлеть, Мартин остановился, и очень серьёзно обратился к собеседнику:

— Батюшка, а теперь я прошу, чтобы вы приняли у меня покаяние в храме.

— Ты что, Мартин. Это я виноват перед тобой, это мне надо каяться, — замахал руками отец Митрий.

— Нет, это моё твёрдое желание. Я обещал так поступить одному человеку, и не уйду без этого.

Они пошли в церковь, где священник надел стихарь с крестом, а также зажёг свечи. Запахло елеем и свежими досками. После этого поп прочёл символ веры: «Исповедую едино крещение во оставление грехов…». И Мартин рассказал о Синь-камне, смерти разбойника, исцелении Гели и шторме в крови. Об асиных проделках он говорить постеснялся.

— Грешен, каюсь и прошу отпустить мне грехи, отче, — завершил свой рассказ юноша, перекрестился и поцеловал крест. — А ещё дайте совет, как излечить моё тело и душу от обрушившейся на меня напасти.

— Прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих, во имя Отца и Сына, и Святаго Духа, — священник перекрестил отрока и улыбнулся.

Казалось, батюшка ничуть не удивился тому, что в Мартине проявились чудесные способности.

— В излечении не вижу никакого смысла, — сказал поп. — То, что происходит с тобой — не наказание, а великий дар. Твоей вины в языческом жертвоприношении нет, а остальное — Божий промысел.

— А может быть так, что ваша легенда про Бера и Гада — правда. А Синь-камень — живой и охотится за человеческими душами? И поймал в свои сети мою?

— Я однажды уже говорил, что всё это — суеверия. Твоя душа определённо осталась при тебе. А вместе с ней человека определяют ещё вера и голова. Никакие древние силы не смогут повлиять твою судьбу, если этого не захотят Господь и ты сам. И ещё, слушая исповедь, я подумал, что моему гостю не помешает свести одно полезное знакомство. Мартин, ты знаешь что-нибудь о блаженных?

— В Преображенском вроде бы есть парочка юродивых. Вы, наверное, и сами их много раз видели.

— Нет, это не то, — отец Митрий скривился и по своей давней привычке облизнул губы. — Тут, в Блиновке, живёт одна местная святая, её зовут Полюшка. Тебе обязательно надо к ней заглянуть.

— Вы меня проводите? — с готовностью вскочил юноша.

— Я не могу. Видишь ли, епархия её не одобряет, — священник был явно огорчён данному обстоятельству. — Так что тебя отведёт к ней моя жена.

— Жена? — брови Мартина взлетели вверх.

— Говорю же: я виноват перед тобой, мальчик.

* * *

Когда-то Полюшка была простой крестьянкой. Но пришли кубанцы, сожгли дом, мужа и детей сделали ясырями, а её саму изнасиловали и бросили на погибель. Когда через несколько недель Пелагею нашли на пепелище, она была сильно не в себе. Долго нищенствовала и кормилась подаянием, а потом решила уйти в лес. Жителям Блиновки было жалко несчастную, они потихоньку носили ей еду, а потом выкопали землянку — для спасения от дождей и снегов. Тогда же у Полюшки обнаружилась тяга к целительству и предсказаниям.

Поток желающих получить её благословение рос, и это сильно не понравилось епископу. Женщину обвинили в ереси, и выписали приказ на её арест. Трое казаков, прибывших за Полюшкой, были уверены, что их отправили за ведьмой. Поэтому они притащили женщину в кузню, принудили кузнеца высыпать на железную плиту угли, и забавы ради начали гонять пленницу по жаркому металлу. Наблюдавшие за этим крестьяне рыдали навзрыд, а блаженная радовалась. На её ступнях не осталась ни одного ожога, а вот угли от прикосновений целительницы затухали.

Тогда мучители решил отлупить Полюшку хлыстами. Из одежды на ней была одна тонкая власяница, но женщина не кричала от боли. Больше того, на её теле не оставалось следов от ударов, а власяница не прорвалась. Тогда казаки поняли, что перед ними — святая, отпустили её обратно в лес, а сами — убрались. Епархия тоже решила оставить Полюшку в покое, но построила в Блиновке церковь — дабы верующие ходили туда, а не к еретичке. Но крестьяне отшельницу всё равно любили, и навещали её очень часто, прося об исцелении недуга или совета в сердечных делах21.

Нынешняя жизнь Полюшки очень походила на ту, что раньше вёл в лесу под Преображенским отец Митрий. Но была одна существенная разница — женщина жила в двух шагах от села — надо было только перейти небольшую речку. И там, среди деревьев меж двух холмов, располагалось убежище блаженной. Местные считали старушку святой, хотя о признании её церковными властями речи не шло. Да и скрюченной бабкой она являлась только на вид. Всего десять лет назад, до кубанского погрома, она была молодой женщиной.

Супруга батюшки оказалась очень привлекательной, но немой — с отцом Митрием она объяснялась жестами. Проведать Полюшку вместе ней и Мартином увязались ещё с десяток жителей села. Но блаженная такому нашествию не огорчилась. К каждому из паломников она подходила по очереди и просила рассказать о его радостях и горестях. Потом — быстро проговаривала молитву, накладывала знамение и брызгала на посетителя святой водой из глиняной кружки. И переходила к следующему.

Действия старушки казались очень незамысловатыми (но только казались). От неё исходили такая сила и такое сострадание, что больные выздоравливали от одного разговора. А те, кто искал душевной поддержки, отбрасывал горести и сомнения просто очутившись рядом с блаженной. Мартин боялся беседы с Полюшкой, ведь он явился к ней не от скорбной печали, а, в общем то, просто поглазеть. Из любопытства, рождённого рассказом отца Митрия. Но блаженная, подойдя к юноше, ничего не стала спрашивать, а просто склонила голову и тихо сказала:

— Благослови меня, мальчик. Тебя ждёт великая жизнь.

* * *

— По всей России сотни таких Полюшек, — рассказывал потом отец Митрий. — А в прошлом — вообще тьма тьмущая. Некоторым из них поклонялись даже цари, как Василию Московскому, а некоторых — объявили опасными безумцами и заковывали в цепи. Хотя они порой были умнее и смиреннее нас с тобой. Главное отличие блаженных от обычных людей — в том, что они умеют принять на себя чужие печали. Без них страну давно бы разорвало от злобы, корысти и похоти. На них держится и будет держаться наш русский мир. И мне кажется, что ты — один из таких.

Мартин сидел, пораженный этими словам. А отец Митрий полез в рундук, извлёк оттуда небольшую книгу. Это был тропарион22. Батюшка открыл его и прочёл вслух: «Ты бо человеком болезни отгониши и грешных скорби разрушаеши. Тебе бо вси стяжахом надежду и утверждение, Пресвятая Мати Дево»23.

— Прости, не могу дать тебе это с собой, — продолжал священник. — Все мои книги остались в скиту у вас, в Преображенском. Тут почти пусто. Как сойдёт снег — прогуляйся к землянке у ручья, может от лихих людей и мышей чего-то осталось. У меня там не только молитвенники, но и всякие знахарские книги. Думаю, они тебе тоже пригодятся.

— Прогуляюсь, — пообещал Мартин.

Юноша больше не был расположен болтать. Но, когда пришла пора расставаться и двигаться в обратный путь, он набрался смелости:

— Скажите, отче, как так получается? Вы служитель веры, но бывший вор. Вы знахарь, повелитель лесных зверей, но пособник убийц. Вы были отшельником, но дружили с половиной нашего села. Вы обвинялись в блуде, стали расстригой, но остались в клире. Вы учёный человек, но всё время от кого-то прячетесь в глуши. Кто же вы на самом деле, батюшка?

— Я твой ангел-хранитель, сынок.

Глава седьмая. Вера

Мая 20 дня 1727 года, лес близ села Преображенского Тонбовского уезда

После возвращения из Блиновки Мартин с большим трудом дождался окончания весны, чтобы отправиться в лесной скит. Его просто переворачивало от желания жить в соответствии с тем предназначением, о котором рассказал отец Митрий. Хотелось побыстрее стать блаженным, почитаемым и любимым всеми вокруг (особенно Гелей). Но без книг дело не двигалось.

Геля приняла как должное рассказ о покаянии Мартина, и огорошила юношу новостью, что дочь старосты уехала выходить замуж за отставного военного — то ли в Саратов, то ли в Казань. «Она знала заранее, и так прощалась со мной, несчастная и одинокая», — вспомнил сирота асины губы.

Но как ему быть дальше с Гелей? Как себя вести? Этого парень не понимал. В задумчивости он даже несколько раз сходил на службу в церковь к отцу Савве, вызвав у того смесь торжества и негодования. Однако это не помогло.

Как-то они болтали с Мишкой, товарищем по походу к Синь-камню. И помощник кузнеца как бы невзначай спросил:

— Слушай, а что делать, если ты к девке всей душой, а она тебя не замечает?

— Нужно найти возможность с ней поговорить, — отвечал Мишка, который, несмотря на калеченную руку, считался среди парней большим знатоком противоположного пола.

— А если поговорил, и всё равно не замечает? Нарочно так делает.

— Так… Ну, я знаю, о ком ты, — раскусил приятель Мартина. — Могу предложить один верный способ. Ведь все бабы — жадные. Начни ухлестывать за одной, другая взревнует, и она — твоя.

— А со второй что тогда? Той, за которой начал ухлестывать? А если она — тоже моя? За двух девок можно и получить — и от них самих, и от других парней.

— Да, нехорошо, — согласился Мишка. — Тогда можно сделать вид, что тебе самому она больше неинтересна. Тоже перестань её замечать. Она удивится, почему ты сперва за ней бегал, а теперь охладел. А дальше снова жадность взыграет.

Мартин подумал, и решил попробовать. В следующие недели между ним и Гелей выстроилась непробиваемая стена. Он шарахался от хозяйской дочки, и всё ждал, когда же она заметит эту перемену и спросит, в чём дело. Но девушка вела себя, словно это ей безразлично. «Ну и Бог с ней», — разозлился юноша. Отправился к кузнецу и сказал, чтобы тот подыскивал себе нового помощника. Потому что в мае Мартин уйдёт из их дома.

* * *

Тропа к скиту за четыре года почти заросла. Но самое плохое — теперь она переходила в болото. Сначала Мартин решил, что отправился в лес слишком рано, и просто ещё не сошли вешние воды. Но когда жижа местами начала доходить до пояса, юноша забеспокоился. Быть может, этот хорошо знакомый лес теперь непроходим? Повсюду темнели подгнившие деревья, и это точно были дела не нынешней весны. С огромным трудом, перепрыгивая с кочки на кочку, юноша добрался до русла ручья, и обнаружил, что оно перегорожено бобровой плотиной. Зверьки и были главной причиной потопа.

Мартин по плотине перебрался на другой берег, и как мог разрушил за собой затор. Течение, вырвавшись из лесного пруда, победно взвыло. Конечно, бобры немного повозмущаются, а потом всё починят. Чтобы избавиться от напасти, нужно приходить сюда с луком, и не в одиночку. Но сейчас Мартин слишком устал, чтобы устраивать охоту на зверьё, да и оружия у него с собой не было.

Другой берег ручья был чуть выше, и болота там не оказалось. Мартин быстро нашёл остатки тропы, и почти добрался до скита. Ему уже казалось, что он различает сквозь деревья контуры беседки. Но тут юноша пригляделся получше, и оцепенел. Рядом, за ветвями, стоял огромный медведь. Возможно, тот самый князь леса, которого они когда-то встречали с матерью и отцом Митрием.

Бежать было поздно. У медведей в это время года — гон, так что на беспечность зверя рассчитывать не приходилось. Мартин попытался медленно обойти князя, лихорадочно отыскивая на земле какую-нибудь рогатину и доставая из мешка косарь.

— Иди отсюда, медведь. Или как там тебя — бер, — парень попытался вспомнить движение отшельника и махнул на зверя рукой.

Князь недовольно повел ноздрями, зарычал и рванул вперед со всей звериной яростью. Юноша пытался остановить атаку броском топора, но (разумеется) промахнулся. Медведь сделал выпад, Мартин успел отскочить в сторону. Но тут в его колено вонзилась жуткая боль — юношу всё-таки зацепило.

Дальше Мартин себя не контролировал. Почуяв смертельную опасность, кровь заколотилась, растаяла, замёрзла и взорвалась сотнями острых осколков. Воздух стал вязким. Зверь был легко пойман у эту липкую массу, и осколки прошили его насквозь. Он дёрнулся, и затих, скорчившийся, неживой. И к Мартину вернулось сознание. «Господи Боже», — прошептал парень, и сполз по стволу дерева.

Нога болела жутко. Нога болела не просто жутко, а словно отваливалась. Юноша, стиснув зубы, то ли дохромал, то ли дополз до скита, который и впрямь находился неподалёку. У беседки он распотрошил свою суму, разрезал ножом штанину и промыл колено водой из своего бурдюка. Рану он обложил мхом и обмотал какой-то тряпкой. А затем забрался в землянку, и впал в сон на грани беспамятства.

* * *

Мартина разбудили голоса. Кто-то тряс его за плечо и громко шептал:

— Отец Митрий, проснитесь! Нужна ваша помощь! Отец Митрий!

Во сне юноша подумал, что это и есть он — святоша. А Мартина Иевлева никогда не существовало. Но потом в правильности этой догадки начали сомневаться и голоса.

— Смотри, он какой-то слишком молодой, мальчишка ещё, — говорил один.

— Ага. У него над губой пух только занимается, — соглашался второй. — А отец Митрий вроде взрослый мужик.

— Парень, ты кто? И где святой отец? — заорали оба, и юноша, наконец, пробудился.

— Я — Мартин. А отец Митрий… давно далече, — сказал парень, морщась от яркого света, которой бил из раскрытой двери землянки.

— Упокой Господь его душу, — гости несколько раз перекрестились.

— Вы не так поняли, дяденьки, батюшка в добром здравии, — юноша окончательно проснулся, — Но он тут больше не живёт. Тут вообще никто не живёт. Я сам только вчера пришёл.

Мужики переглянулись и снова перекрестились. Оба были с огромными нечёсаными бородами, в каком-то рванье. Их руки опирались на аркебузы, за плечами торчали охотничьи луки, а на поясах висели ножи. И Мартин с ужасом подумал, что пока он спал, пришельцы могли его хоть пристрелить, хоть зарезать. Это несомненно были разбойники, и рассказы о дружбе отца Митрия с ворами подтверждались.

— Люди добрые, не убивайте меня. Я с раздавленной ногой, и угрозы не представляю, — попросил юноша, схватившись за колено, которое опухло и сильно ныло.

— Не бойся, нам убивать людей вера не велит, если ты только сам не нападёшь, — высказал странную для разбойника мысль тот, у которого борода была покустистее. — Давай посмотрю твоё колено, раз мы всё равно здесь.

— Не надо, я сам знахарь, — соврал Мартин, которому очень хотелось, чтобы непрошенные поскорее убрались — раз уж им не с руки его убивать.

Он раздвинул мужиков и выбрался из землянки наружу. Колено ныло, болело, разваливалось. Юноша проковылял несколько шагов и рухнул близ того места, где раньше находилось кострище.

— Парень, раз ты знахарь, может посмотришь наших хворых и раненых? — не отставали гости. — Мы за тем сюда и шли к отцу Митрию. Только не знали, что он того… Что ушёл из скита. Мы давно не были в ваших краях.

— А где раненые? Далеко? — спросил Мартин скорее из любопытства, потому что связываться с ворами ему очень не хотелось. — Вы же видите: с такой ногой я не ходок.

— Это да, — согласился кустистый мужик. — Но мы можем тебя понести. Нам очень нужно!

— Мы встали лагерем на краю леса в той стороне, — второй дядька махнул рукой в противоположном от Преображенского направлении. — С нами женщины и дети, мы уже месяц в пути, и только что бились с разбойниками. Дальше двигаться с больными не можем. Поможи!

— А чего вы не завернёте в какое-нибудь село и Христом не попросите? — парень уже понял, что это не разбойники, а какие-то кочевники. — Вам дадут еды и может снадобий каких…

— Нам нельзя в село, — мужики снова перекрестились. — Староверы мы, в Ветку24 направляемся.

Только тут юноша обратил внимание, что мужики крестятся не по-нашему. Он представил себя одного в раскольничьем лагере, на хромой ноге, без зелий и опыта в излечении… Представил, и замотал головой:

— Нет, добрые люди. Я — не отец Митрий, и пользы от меня как от знахаря мало.