Самая страшная книга. ТВАРИ

Художник свернул лист и пошел дальше.

«О как, – подумал Мартын. – Не успела приехать, а уже символ зоопарка. Так и до директора дорастет!»

После обеда Мартын отвез белых медведей в аэропорт; под медведей выделили грузовик.

Кладовщица уперлась рогом:

– Не буду принимать! Перегруз!

– Да какой перегруз? – возмущался Мартын. – Животные ведь! Мне от них что, отрезать?

– Не приму на самолет! – кричала кладовщица.

– Это ж в Китай! Дружба народов!

– Дашь сколько?

– Да откуда у меня? В зоопарк звоните! В Китай!

Кладовщица сдалась.

На следующий день панду перевели в вольер, где раньше обитали ягуары.

Два месяца ягуары жили спокойно, а потом додумались взобраться на дерево и сигануть на свободу. Носились по парку гигантскими прыжками, загнали под лавку толстуху мороженщицу и давай лупцевать. Служители пытались отогнать. Не вышло. Винтовок, стреляющих шприцами со снотворным, в зоопарке не было – имелись две обычные. Из них и уложили опьяневших от свободы ягуаров. Толстуха выжила, правда, осталась без ноги. Ох и шуму тогда было…

Дерево спилили, вольер вычистили, домик покрасили в светло-зеленый, на ограду повесили табличку: «Панда. Китай».

Публика пошла валом.

«А панда где?» – постоянно слышал Мартын на дорожках парка. Там. Туда. От махания болела рука.

Он и сам часто подходил к вольеру. Панда все больше сидела в домике. На поляну выбиралась за бамбуковыми стеблями, сахарным тростником, яблоками и мандаринами. Соглашалась на творог и каши. Ловко расправлялась с рыбой. Пришлись по душе и заваренные березовые листья. Медвежонок жевал, поглядывая сквозь прутья грустными глазами, которые казались воспаленными. Иногда – на радость посетителям – неуклюже обходил свои владения.

Ветврач – чудак, который уверял, что понимает язык животных, а в детстве оживил мертвого щенка, – сокрушался, что панда не хочет с ним разговаривать. «Наверное, не знает русского», – предположил фельдшер.

Когда Мартын звонил дочке, трубку брал внук. Спрашивал, когда дед сводит его к мишке. «На следующей неделе», – каждый раз обещал Мартын.

На следующей неделе, во вторник, на планерке обсуждали мертвого журавля. Австрийского красавца обнаружили во время утреннего обхода. Лежал себе на берегу озера с перегрызенной шеей.

Осмотрели место происшествия. Крови на траве оказалось совсем мало. Словно вылизали кругом. Рядом печально топталась журавлиха: не могла понять, почему муженек не встает.

Мартын прокатился на вокзал за мартышками, по приезде заглянул в карантин. Ветврач вскрыл птицу и осмотрел раны.

– Пробита сонная артерия и яремная вена.

– Грызун? – спросил Мартын.

– Не, тут хищник поработал. Видишь, какие дыры.

Ветврач отошел от патанатомического стола, стянул перчатки и навис над протоколом вскрытия. Мартын смотрел на мертвого журавля. Одно крыло купировано на треть. Так делают, чтобы птицы не улетали из вольеров. Раз – и нет у крыла кончика.

– Выпили его, – сказал ветврач.

– Выпили?

– До дна.

– Точно не куница какая?

– Куницы все по местам, – сказал стоящий в дверях зоотехник. – И горностаи, и норки. Выдра могла заглянуть… с реки.

Река и правда была недалеко – в ста метрах от внешней ограды.

– Не выдра это. – Ветврач оторвался от журнала. – Выдра если хватанет, то всей пачкой. Капкан, а не рот. А тут ювелирно сработано.

– Твоя правда, – сказал зоотехник. – Да и не питаются выдры журавлями.

– Может, лиса? Или шакал?

– В клетках сидят.

– А с улицы если?

Зоотехник обдумал.

– Лиса могла забежать. Или собака. Скорее, лиса. Хотя какой… тогда бы и мясца отхватила.

– А если старая, почти беззубая? – предположил Мартын.

Зоотехник пожал плечами.

– Ты у нас охотник.

– Давно не выбирался.

Ветврач ковырнул в зубах пинцетом и посмотрел на то, что удалось извлечь.

– Кровосос у нас завелся, – сказал он, – кровосос.

Животных нельзя хоронить в земле – не велит законодательство. Павших питомцев кидают в биотермическую яму с кирпичными стенами и бетонным дном – глубокий гидроизолированный колодец, где они разлагаются до компоста.

Ветврач поднялся по булыжной отмостке, сдвинул крышку и бросил журавля в яму.

Кровосос напомнил о себе следующей ночью. Утром птичница нашла три трупика. Хищник польстился на башкирских уток. Высосал из них всю кровь. Небольшое озерцо располагалось между террариумом и виварием. Ночной сторож разводил руками: ничего не видел, ничего не слышал.

Проверили клетки и вольеры с хищниками – все на месте, сытые и безразличные к следствию. Погулять на свободе, конечно, не прочь – да только тяжеловато в цементном полу подкоп делать.

Директор созвал собрание. Дело серьезное. Налеты надо пресечь. Кто выйдет на ночное дежурство? За отдельную плату, разумеется. За мертвого кровососа – премия.

Мартын поднял руку.

И удивленно смотрел, как она одиноко торчит над толпой специалистов.

Средствами задержания беглых животных заведовал ветврач. Сети, трезубцы, брезентовая тесьма и две винтовки. Ружейные патроны набивали самостоятельно – купить было негде. Ружья пускали в ход только в крайних случаях, как с ягуарами.

Собрание решило – случай крайний, надо стрелять.

После обеда Мартын съездил на вокзал за альпийскими козами. Вечером заскочил к дочке, вручил внуку стебель бамбука, рассказал о панде – хорошо мишка устроился, рыбу, яйца кушает, скоро встретитесь – вот только одного паразита изловлю, и сходим.

– А что за палазит?

– Зубастый.

Заехал домой за двустволкой – свое ружье, оно всегда сподручней – и заступил на ночное дежурство.

Мартын устроил засидку в подсобке террариума. Хорошее место – озеро как на ладони. Немного нервировала близость змей: шевелятся небось за стеной, сворачиваются в чешуйчатые кольца. Не любил он змей. Особенно анаконду. Помнил кролика, которого кинули за стекло живьем (убить не поднялась рука, только крыс головой о бетон могли шваркать).

Поставив перед окошком стул, Мартын сидел и смотрел на пруд. На воде лежала круглая луна, тянулась дорожкой к берегу. Проплыла утка, и лунная дорожка задрожала, как тот кролик. Мартын приложил двустволку к плечу. Отлично легла: тихо, бесшумно. Прикинул, что следовало закатать в патроны дробь «тройку», чтобы не испортить лисе шкуру; махнул рукой – и «пятерка» сойдет.

Подсобка не проветривалась. В тесном строении стояла влажная духота. Прачечная, а не подсобка.

Тихая лунная ночь нагоняла сон. Мартын смотрел в окошко и клевал носом.

Он дернулся, ружье грохнулось на пол. Глянул на часы. Половина третьего.

Поднял двустволку, приоткрыл дверь и вышел. Ныла спина. Зато голова была легкой, три часа сна пошли на пользу. Вот только – не проворонил ли гостя?

Пошел по дорожке к озеру. Тянул носом воздух, пьяняще свежий после духоты подсобки. Луна освещала парк. Звери спали в вольерах. Тишина… уж больно подозрительная, решил Мартын.

На озере закрякали утки. Небольшая стая мандаринок шумно сорвалась с берега и криво полетела над водой.

Уткам удаляли рулевые перья – взлетать могли, а вот рулить не больно-то получалось. Но все лучше, чем кувыркаться и падать при взлете – смотреть за потугами других птиц, особенно лебедей, было больно.

Мандаринки пошли на снижение, выставили вперед лапы и грациозно заскользили по воде.

Мартын перемахнул через ограду и побежал туда, откуда сорвались утки. Пернатые обитатели пруда были чем-то встревожены. Мартын двинул вдоль кустов, всматриваясь сквозь ветки. Обошел водоем, остановился у самой кромки воды, глядя на гусей, пеликанов и уток. На крошечном островке в центре озера стояла на одной ноге журавлиха. Вращала головой, курлыкала.

Послышался треск в дальних кустах. Мартын кинулся на звук. Ничего. Он постоял, прислушиваясь.

Снова какой-то звук, на этот раз у ограды. Мартын ломанулся сквозь кусты, скинул с плеча ружье, перевалился через забор.

По аллее мелькнула тень.

Мартын побежал, всматриваясь в освещенный луной парк. Фонари не горели. Он выскочил на помойку. В ржавых баках гнило сено. Ни звука, ни шороха. Мартын плюнул с досады. Что-то шевельнулось у стены, и он вскинул двустволку.

– Ай, зачем целишься! – раздалось из темноты. – Не стрелять в Махди.

Мартын выдохнул, опустил ружье и поставил на предохранитель.

– А, это ты…

– Хай, Мартын!

– Хай, Махди, – сказал он сторожу, таджику. – Ты чего здесь?

– Туалет не работать. Сюда ходить. Плахой зверь стрелял?

– Пока не стрелял, – сказал Мартын и пошел обратно.

Шагал мимо темных клеток и вольеров, прислушивался. Тишина. Только листья над головой шелестят. Всматривался. Ничего. Зимой было бы легче. Зимой на снегу видны следы.

Он перелез через ограду и еще раз прочесал на четвереньках кусты у озера. Тяжело сел возле трупика мандаринки, положил на траву ружье и чертыхнулся.

Упустил кровососа!

Утром провели вскрытие. Прокушены сонная артерия и яремная вена. Знакомый почерк. Мартын спугнул хищника – тот не успел выпить всю кровь. Бросил утку, когда Мартын шастал вдоль берега, затаился, а потом удрал. Одно хорошо – теперь охотник знал, во сколько появляется зверь. Где-то с двух до трех ночи.

– Завтра опять в караул? – спросила птичница после пятиминутки.

– Ага.

– Вампир, значит, у нас завелся? Летает по ночам.

– Выходит, так. Только не летает, а по кустам шастает.

– Ты уж, этого, прижучь паскуду. Совсем совести нет!

Птичница была крупной бабой с огромными руками. Мартын немного ее побаивался. Не он один. Если кого невзлюбила – беда. Допечет, выживет из зоопарка. Когда заселили панду, Мартын подслушал разговор двух лаборанток из орнитологии. Одна сказала, что мамы-панды если народят двойню, выбирают того, кто поживее, а другого бросают. Совсем как эта (вторая лаборантка назвала фамилию птичницы): младшего в интернат сдала.

– А если не подохнет сразу, – добавила птичница, – мне паскуду неси. Я уж с ним поговорю.