Обыкновенные истории

— Верно!

Среди присутствующих пробежала волна аханий и оханий. Протискиваясь сквозь толпу к затеявшим спор ученикам Мастера, вышла маленькая, скрючившаяся женщина в клетчатом пальто и с толстой гулькой на голове. Завсегдатаи Галереи знали хозяйку помещения в лицо и с нежностью, к которой относятся к дальним родственникам, прибавляли к ее имени приставку «бабка».

— Господа, не для того мы сегодня собрались, чтобы спорить и выяснять, кто из этих двух молодых человек — ученик Мастера, а кто — самозванец. Я предлагаю поступить следующим образом. Раз Павел причисляет себя к ученикам Мастера…

— И это знают все, — тут же перебил старуху молодой художник, сыскав поддержку у присутствующих.

— И раз Петр причисляет себя к ученикам Мастера и, более того, говорит, что он пишет так же, как и Павел…

— Верно! Ведь, мы лишь последователи школы своего учителя, — с той же наглостью, с которой перебил старуху Павел, вставил свою реплику Петр.

— То пусть они оба выставят свои картины, но не подписывают. Тогда-то мы и узнаем, кто из них достоин зваться учеником Мастера, — закончила пожилая женщина.

И тотчас толпа взорвалась рукоплесканиями. Люди, успевшие покрыться слоем пыли от скуки светских мероприятий, но вынужденные скитаться по ним ради поддержания статуса и траты излишков, наконец-то получили шоу. Сенсацию! Не поддельную, без бутафории и дублеров — бой не на жизнь и не на смерть, о котором знали лишь члены маленького клуба, коим была Галерея. Им предстояло стать свидетелями и судьями в соревновании за кое-что ценнее, чем жизнь или смерть, — за наследие.

Билеты на запланированный день были раскуплены в тот же вечер. А следующие шесть дней, предшествующих выставке, они перепродавались и перепродавались, пока не достигли той цены, называть которую просто неприлично в стране со средней зарплатой, которой не хватило бы и на корешок от билета в день «представления».

На выставке присутствовали все, кто когда-либо посещал Галерею. Даже те из членов «клуба», кто находился на отдыхе, прервали его и вернулись домой ради столь громкого события.

Павел и Петр пришли порознь, но за одним — доказать, кем они являлись. Зрители же явились все вместе, но каждый за своим — стать свидетелем небывалой дуэли, прикупить и так уже распределенные между посетителями картины и сорвать куш на ставках.

Когда покрывала с полотен были сняты, публика оказалась в замешательстве. Присутствующие испытали то чувство, с которым борются отчаяннее, чем с бедностью или с несправедливостью, — ступор. Никто не мог верно назвать авторов работ. Все они были одинаково хороши, и все они вызывали те эмоции, которые могло подарить лишь это место.

Павел и Петр стояли порознь, отчего единственному допущенному на мероприятие журналисту пришлось протискиваться сквозь толпу дважды. Каждый из художников, хоть и был скрыт от другого толпой восхищенных зевак, бросал в противоположные стороны взгляды презрения и недоверия.

— Он-то небось от страха трясется, ведь понимает, что мои работы также хороши, — самоуверенно воскликнул Петр.

— Никто и не подумает приобретать работы человека без имени, того, о ком Мастер ни разу и не упоминал, — в ответ парировал Павел.

— Хотел бы я, чтобы Мастер был здесь. Чтобы он гордился происходящим.

— Чтобы увидел, что его искусство продолжается в тех же традициях, к которым он себя причислял.

— Ох, если бы Мастер это увидел.

— Он, несомненно, все раскритиковал бы.

— Кроме толпы.

— Кроме людского восхищения.

Картины были раскуплены в тот же день и по тому же принципу, что и билеты. Мужчины в зале платили по десять сотен за полотно, джентльмены на лестнице выкупали у них по пятнадцать сотен, а дельцы у входа на улице — по двадцать и тотчас отвозили туда, где перепродавали еще дороже.

Тем же вечером в коморке, что прилегала к выставочному залу, трудился Павел. Он собирал свои пожитки и инструменты, скручивал лески и убирал краски. Выставки всегда высасывали из него жизненные соки, как ничто другое.

Закрыв опустевшее помещение, мужчина положил ключик под вазон с пальмой и направился вниз. Сумка на плече сильно давила, но терпеть осталось недолго. Прямо у входа припарковался Opel Zafira, минивэн серебристого цвета. Забросив сумку в багажник, Павел сел на соседнее с водителем место.

— Трогай, брат.

Петр, сидевший за рулем, выбросил окурок за окно, повернул ключ в замке зажигания, и машина завелась. Крутя руль одной рукой, он расчесывал ухо.

— Снова аллергия? — спросил его Павел.

— Как и всегда.

— Перетерпи. В следующем городе его надену я, — Павел вынул из бардачка парик с седыми волосами, который так не любил надевать Петр, и примерил на себя, — а пока что реши, как ты хочешь отпраздновать наш триумф.

— Чикенбургером.

— Двойным?

— Мне хватит и обычного, как по мне, не самая прибыльная выставка. Вспомни прошлогоднее шоу в Петербурге.

Павел рассмеялся.

— Ты не спеши списывать этот городишко со счетов. Погляди лучше, что у тебя за спиной. Сейчас заедем кое-куда и сможем записать этот день в список самых удачных.

Остановившись на перекрестке, Петр, терзаемый любопытством, оглянулся и разглядел в салоне две картины: одна принадлежала ему, другая — Павлу. Повернувшись обратно и выжав газ, он задорно усмехнулся и хлопнул компаньона по плечу.

— Тогда можно и двойной чикенбургер. И даже с колой!

Транспортный бланк

Не без опоздания к остановке подъехал автобус, чей внешний вид обличал проблемы транспортной комиссии с бюджетом: оборванный рекламный баннер и блекло светящееся переднее табло невольно вызывали чувство жалости что к водителю, вынужденному крутить баранку на такой развалюхе, что к себе, вынужденному ехать в ней.

Примкнув к толпе скучающих офисных работников, я оказался в наполовину пустом автобусе, держащем путь в противоположную часть города. Что это за место, как в целом и имена героев, для истории значения не имеет, но единственное, что следует уточнить, так это то, что случай этот развернулся в городе, где кондукторы появляются в транспорте как гром среди ясного неба — без каких-либо опознавательных жилетов или предупреждений со стороны водителя.

Я, движимый убаюкивающей совесть привычкой ездить зайцем и желанием сэкономить три с лишним евро, решил, что смогу вычислить кондуктора, стоит ему только показаться на горизонте. Правда, только я опустился на сиденье и прислонил голову к стеклу, как тотчас провалился в полудрему.

То пробки, несвойственные этому городу, то вынужденная десятиминутная остановка — все это лишь способствовало тому, что я погружался в пучину царства Морфея все сильнее и сильнее, пока автобус не набился пассажирами и жилистый старичок в потертой куртке не занял место рядом со мной, попутно зацепив меня локтем, чем и разбудил.

— Последнее что ли сиденье? — недовольно побурчал я и придвинулся ближе к окну.

И пусть я высказался на родном языке, смысл сказанного мой сосед уловил. Недовольство всегда звучит одинаково что на английском, что на русском, что на китайском.

Убедившись, что никто из стоявших на остановке людей не было похож на кондуктора (большинство были нагружены сумками или и вовсе сходили за бездомных), я попытался снова уснуть. Но у подсевшего ко мне мужчины были другие планы.

— Вы больны? — в то время как он наклонился ко мне и произнес свою реплику, его взгляд не отрывался от сидевших перед нами молодых людей.

— Нет. А разве должен?

— Простите, просто мне показалось, что вам нехорошо.

Я пожал плечами и ничего не ответил.

— Вы бледны и держали голову на стекле так… так…

— Так — это как? — меньше всего мне хотелось поддерживать этот, несомненно, бессмысленный разговор, но я и не заметил, как стал его участником.

— Так драматично, — выдал старик и попытался повторить мое выражение лица.

Никак не ожидая такого ответа, я прыснул от смеха.

— Драматично? Вряд ли. Просто сегодня был тяжелый день.

— Тяжелый день? А ведь на часах еще нет и пяти вечера.

— Возможно, у меня нет с собой часов.

— И чем же таким вы занимались, что не уследили за временем?

— Гулял по городу.

— Вы гость, верно? — догадался старик.

— Вроде того. Буду здесь учиться целый семестр.

— Тогда позвольте вас поприветствовать. Меня зовут Этьен.

— Марк.

Мы не стали пожимать руки то ли ввиду недостаточно долгого знакомства, то ли из-за страха перед никак не отступающей пандемией. И я, и старик ограничились короткими кивками.

Надеясь, что разговор на этом закончился, я вернулся к разглядыванию людей на остановке.

— Высматриваете кого-то?

— Да так, показалось, что увидел знакомого, — соврал я. Негоже признаваться, что я ехал без билета.

— Ах вот оно что! А то я подумал, что вы высматриваете контролеров. Уж поверьте, если вы не местный, то у вас крайне мало шансов узнать их.

Я приподнял брови и поджал губу. Почему-то подобной реакцией я пытался показать, что рассказанное меня никак не заинтересовало. Но мой новый знакомый, видимо, посчитал по-другому.

— На самом деле кондуктора вычислить нетрудно, — старик протянул руку и по очереди стал показывать на стоявших за окном людей. — Это точно не будет женщина с пакетами или с детьми. Так же, как и велосипедист или тот сопляк в наушниках, небось, он студент или старшеклассник.

— Я тоже студент.

— В таком случае и вы сопляк, мой друг. — И переведя взгляд на меня, добавил: — Но и вы не сошли бы за кондуктора.

— А кто же тогда сошел бы? — спросил я, признавшись таким образом, что предметом моего наблюдения были вовсе не случайные прохожие.

— Во-первых, одет этот человек будет опрятно, но не без изъянов. За целый день одежда да и помнется. Во-вторых, у него точно будет сумка или портфель, ведь где-то нужно держать бланки для штрафов и прочую канцелярию. А также книга. Или журнал. Без них он заскучает, с утра и до вечера выжидая один автобус за другим.

— Но ведь есть телефон. Туда можно скачать книгу, — заметил я.

— Даже самый навороченный телефон разрядится еще до обеда. Так что книга. Или журнал.

— Ну ладно, допустим, все это можно приметить. Вот тот мужчина подходит под все наши параметры, — я указал на мужчину, готовящегося войти в первую дверь трамвая, — но он также может оказаться инженером или преподавателем.

— Или кондуктором.

Я покачал головой, после чего дотронулся до ворота своей рубашки и жестом показал на мужчину.

— У него университетский значок. Вряд ли кондуктор будет носить такой.

— А вы наблюдательный.

В ответ я улыбнулся от уха до уха. Лесть всегда была моим слабым местом, отчего я уже с интересом слушал Этьена и вскоре так живо спорил с ним о возможности кого-то из пассажиров оказаться кондуктором, что ненароком подтолкнул сидящего рядом с нами парня прокомпостировать билет.

— Одним безбилетником стало меньше, — заметил старик и рассмеялся.

— Продолжим в том же духе, и городскому депо придется раскошелиться нам на премию.

— Вполне логично, — старик осмотрел людей и, наклонившись ко мне, чтобы сказанное осталось между нами, прошептал: — По правде говоря, я еду без билета.

— Я тоже, — по непонятной мне причине мне захотелось сознаться в этом.

— Я так и подумал, — и после непродолжительной паузы мой новый знакомый добавил: — Вам часто попадались кондукторы?

— На родине несколько раз мне выписывали штрафы.

— Ох, не люблю я эти бумажки. Но знаете, все они вызывают одинаковое деморализующее чувство, отчего, как я думаю, и похожи во всех странах мира.

Так мы и разболтались. Я рассказал про себя, старик — про себя. Выяснилось, что он и сам когда-то давно приехал в город, чтобы поступить на архитектора, но волей случая влился в транспортную отрасль, а выйдя на пенсию и овдовев, принялся целыми днями кататься по вагонам то метро, то автобусов, то трамваев.

Я же поведал о квартире, которую снял на пару со студентом из Аргентины, и о стипендии, о факультете и о том, как за день прошел весь город, после чего сдался и решил поехать обратно на трамвае.

Мы разговаривали вплоть до остановки, где мне предстояло выйти. Этьен же, придержав меня за руку, вынул из своего портфеля бумажку, наспех что-то черканул на ней, сложил пополам и засунул в нагрудный карман моего пиджака. Благо длительная остановка позволила старику закончить сие действие, прежде чем я покинул транспорт.

— Добро пожаловать в город, — бросил он мне на прощание и вернулся на свое место, расправляя подол помятой рубашки. Сквозь стекло я заметил, как он помахал мне, после чего уткнулся в вынутую из сумки книгу.

По дороге домой меня переполняли теплые чувства от нового знакомства. Я пожалел, что не взял номер старика, ведь всегда приятно иметь в незнакомом городе кого-то, с кем можно завести разговор.

Уже поднимаясь в лифте, я вспомнил про бумажку в нагрудном кармане. Неторопливо вынув ее и развернув, я принялся читать содержимое. Смех, рожденный в той же зоне груди, где царила тревога во время безбилетного проезда, вырвался из меня против моей воли.

Бланки о штрафах за безбилетный проезд и вправду оказались одинаковыми во всех странах. Этот же отличался от штрафной квитанции с моей родины лишь тем, что в поле суммы штрафа вместо цифр было вписано «Добро пожаловать». В остальном же мои данные были указаны правильно, словно кто-то переписал их из паспорта или со слов особо болтливого пассажира.