Помоги проекту - поделись книгой:
Послание, начертанное неловкой рукой и почерком, похожим на поддельный, поскольку Олаф не привык писать пальцами Октава, гласило:
«Всякий, кто прочтет это письмо, решит, что оно отправлено из Петит-Мезон[270], и только вы меня поймете. Необъяснимое стечение роковых обстоятельств, какого, возможно, не случалось с тех пор, как Земля вращается вокруг Солнца, вынуждает меня делать то, что никто и никогда не делал. Я пишу самому себе и адресую письмо на имя, принадлежащее мне, имя, которое вы украли вместе с моим телом. Я не ведаю, жертвой каких темных махинаций я стал, в круг каких адских наваждений я вступил, но вы, несомненно, знаете все. Если вы не трус, то дуло моего пистолета или острие моей шпаги попросят вас открыть этот секрет там, где любой честный или бесчестный человек отвечает на поставленные перед ним вопросы: завтра для одного из нас солнечный свет должен померкнуть навсегда. Этот необъятный мир стал слишком тесен для нас двоих: я убью свое тело, в котором поселился ваш самозваный разум, или вы убьете ваше тело, в котором заточена моя возмущенная душа. Не пытайтесь выдать меня за сумасшедшего, я найду в себе мужество быть разумным и везде, где вас встречу, буду оскорблять вас с учтивостью джентльмена и хладнокровием дипломата. Господину Октаву де Савилю могут не понравиться усы господина Олафа Лабинского, он будет каждый раз наступать ему на ногу у выхода из Оперы, но, надеюсь, ничего такого не потребуется. Мои слова, пусть и невнятные, не пропадут втуне, и мои секунданты прекрасно договорятся с вашими о месте, часе и условиях дуэли».
Письмо привело Октава в глубокое замешательство. Он не мог не ответить на вызов графа, и, однако, ему было отвратительно драться с самим собой, поскольку он сохранил довольно нежные чувства к своей прежней оболочке. Дожидаться публичного оскорбления тоже не хотелось, и он решил принять вызов. Конечно, в крайнем случае мнимый граф мог бы надеть на своего противника смирительную рубашку и таким образом связать ему руки, но насилие было отвратительно его деликатной натуре. Увлеченный неодолимой страстью, Октав действительно совершил неблаговидный поступок, ибо скрыл любовника под маской супруга, желая восторжествовать над добродетелью, которая не поддавалась никакому обольщению, но при этом он не был лишен чести и мужества. Он решился на крайние меры после трех лет борьбы и страданий, когда жизнь, изнуренная любовью, уже покидала его. Он не знал графа, не числился среди его друзей, не был ему ничем обязан и лишь воспользовался случайно подвернувшимся средством, которое предложил доктор Бальтазар Шербонно.
Где искать секундантов? Разумеется, среди друзей графа, но Октав за тот единственный день, что провел в особняке, еще не успел с ними познакомиться.
На камине стояли две круглые селадоновые чаши[271] с ручками в виде золотых драконов. В одной лежали кольца, булавки, печатки и прочие мелочи, в другой – визитные карточки, где под гербами герцогов, маркизов и графов готическим, округлым или английским шрифтом[272] ловкие граверы начертали множество польских, русских, венгерских, немецких, итальянских и испанских имен, свидетельствовавших о кочевой жизни графа, имевшего друзей во многих странах.
Выбрав наугад две карточки, графа Замоецкого и маркиза де Сепульведы, Октав приказал заложить карету и отвезти себя к ним. Он застал дома и первого, и второго. Они, казалось, не удивились просьбе того, кого принимали за графа Олафа Лабинского. Чуждые сентиментальности, присущей секундантам-мещанам, они не стали интересоваться, нельзя ли уладить дело, и, будучи людьми благородными, не задавали щекотливых вопросов относительно причины ссоры.
Со своей стороны, подлинный граф, или, если угодно, мнимый Олаф, оказался перед той же проблемой, но, вспомнив об Альфреде Умбере и Гюставе Рембо, на обед к которому отказался пойти, он уговорил их оказать ему услугу. Молодые люди очень удивились, что их друг, который почти год не покидал своего дома и чей нрав был скорее миролюбивым, чем воинственным, оказался вовлеченным в дуэль, но, услышав, что речь идет о жизни и смерти и что причину поединка их друг разгласить не вправе, воздержались от расспросов и отправились в особняк Лабинских.
Вскоре условия были обговорены. Монета, подброшенная вверх, решила вопрос об оружии, поскольку противники заявили, что им одинаково подходят и шпага, и пистолет. Следовало явиться в шесть часов утра в Булонский лес, на проспект Пото[273], туда, где на неотесанных подпорках стоит соломенная кровля. Там было место, свободное от деревьев, а утрамбованный песок служил хорошей ареной для поединков такого рода.
Когда все уладилось, было уже около полуночи, и Октав направился к Прасковье. Ее спальня, как и накануне, оказалась заперта, только насмешливый голос графини сообщил ему из-за двери:
– Приходите, когда вспомните польский, я слишком большая патриотка, чтобы принимать у себя иностранца.
Утром приехал доктор Бальтазар Шербонно, предупрежденный Октавом; он привез с собой укладку с хирургическим инструментом и сверток с бинтами. Они сели в карету. Господа Замоецкий и Сепульведа ехали следом в другом экипаже.
– Ну как, мой дорогой Октав, – заговорил доктор, – приключение превращается в трагедию? Надо было мне на недельку оставить графа спать в вашем теле на моем диване. Мне случалось продлевать магнетический сон и на более долгий срок. Но сколько ни изучай мудрость брахманов и санньясинов в Индии, всегда что-нибудь да упустишь, и в самом хитроумном плане находятся изъяны. И все же… как графиня Прасковья встретила своего флорентийского влюбленного, переодетого столь хитрым образом?
– Похоже, – ответил Октав, – она узнала меня, несмотря на превращение, или же ангел-хранитель нашептал ей на ушко не доверять мне. Я нашел ее целомудренной, холодной и чистой, как полярный снег. В теле любимого мужа ее утонченная душа, несомненно, почувствовала чужую душу. Я ведь говорил вам, что вы не можете ничего сделать для меня, сейчас я еще более несчастен, чем когда вы пришли ко мне в первый раз.
– Кто может постичь пределы возможностей души, – задумчиво промолвил доктор Шербонно, – особенно когда душа эта не испорчена земными страстями, не запятнана людской грязью и остается такой, какой вышла из рук Создателя – в свете и любви? Да, вы правы, она вас узнала; ее ангельская душа затрепетала под взглядом, полным желания, и инстинктивно закрылась своими белыми крылами. Мне жаль вас, мой бедный Октав! Ваша болезнь в самом деле неизлечима. Если бы мы жили в Средние века, я посоветовал бы вам уйти в монастырь.
– Я и сам часто думал об этом, – признался Октав.
Приехали. Экипаж мнимого Октава уже стоял в назначенном месте.
В этот утренний час лес был поистине живописен, тогда как днем его красота теряется за наплывом праздных людей. Стояла та летняя пора, когда солнце еще не успело притушить яркую зелень листвы; чистые, прозрачные краски расцвечивали умытые ночной росой купы деревьев, и все благоухало свежестью. Деревья в этой части леса были особенно прекрасны, то ли потому, что почва здесь весьма богата, то ли потому, что они сохранились от старого сада; их толстые, покрытые мхом или гладкой серебристой корой стволы, цеплявшиеся за землю узловатыми корнями, раскидывали причудливо извилистые кроны; они вполне могли бы послужить натурой для художников или декораторов, которые отправляются в дальние края на поиски куда менее примечательных пейзажей. Несколько пташек, чьи голоса смолкают к полудню, весело щебетали в листве; кролик, которого никогда не увидеть днем, в три прыжка пересек песок аллеи и поспешно укрылся в траве, напуганный шумом колес.
Однако, как вы понимаете, красоты природы, застигнутой в утреннем дезабилье[274], мало интересовали двух соперников и их секундантов.
Появление доктора Бальтазара Шербонно произвело неприятное впечатление на графа Олафа Лабинского, но он быстро взял себя в руки.
Проверили длину шпаг, обозначили места для противников, и они, раздевшись до сорочек, встали друг против друга и скрестили шпаги.
Секунданты крикнули: «Начинайте!»
Во всякой дуэли, каково бы ни было ожесточение соперников, есть момент торжественной неподвижности: каждый молча изучает врага и составляет план, обдумывая атаку и готовясь к защите, затем шпаги начинают рыскать, распаляются, так сказать, ощупывают друг друга, не размыкаясь: это продолжается несколько секунд, которые кажутся вечностью и подпитывают тревогу свидетелей.
Условия этой дуэли, с виду совершенно нормальные, были столь странны для участников, что они оставались в этой позиции дольше обычного. В самом деле, каждый из них видел перед собой собственное тело и каждому предстояло вонзить сталь в плоть, которая совсем недавно принадлежала ему. Поединок осложнялся своего рода невольным самоубийством, и, хотя оба соперника отличались отвагой, Октав и граф испытывали инстинктивный ужас, оказавшись со шпагой в руке перед собственным призраком и готовясь броситься на самого себя.
Едва секунданты, потеряв терпение, еще раз крикнули: «Начинайте же, господа!» – как шпаги наконец сшиблись.
Вначале соперники по очереди атаковали один другого, и оба успешно защищались.
Граф, благодаря военной выучке, был отличным фехтовальщиком, он пронзал нагрудники самых известных мастеров, но если он и продолжал владеть теорией, то для ее воплощения у него больше не было той подвижной руки, что доставляла столько хлопот мюридам Шамиля: его шпагу сжимала слабая кисть Октава.
Напротив, Октав обнаружил в теле графа невиданную силу и, несмотря на неопытность, постоянно отводил от своей груди ищущий ее стальной клинок.
Напрасно Олаф силился достать противника и наносил самые неожиданные удары. Октав, более хладнокровный и сдержанный, разгадывал все его обманные движения.
Графом начала овладевать ярость, его движения стали нервными и беспорядочными. Пусть он навсегда останется Октавом де Савилем, он хотел непременно покончить с телом, которое могло обмануть Прасковью, одна эта мысль повергала его в неописуемое бешенство.
Рискуя получить смертельную рану, он попытался нанести удар справа, чтобы сквозь собственное тело достать до души и жизни своего соперника, но шпага Октава обвилась вокруг его шпаги таким быстрым, резким и уверенным движением, что клинок, вырванный из руки Олафа, взметнулся ввысь и упал на расстоянии нескольких шагов.
Жизнь Олафа была в распоряжении Октава, ему оставалось нанести один-единственный удар, чтобы поразить его. Лицо графа скривилось, но не от страха смерти, а от мысли, что он оставит жену в руках вора, которого никто уже не сможет разоблачить.
Октав был далек от того, чтобы воспользоваться своим преимуществом, он отбросил шпагу и, подав секундантам знак не вмешиваться, подошел к оторопевшему от изумления графу, взял его за руку и увлек в чащу леса.
– Что вам нужно? – возмутился граф. – Почему вы не убили меня, когда могли? Почему не продолжили схватку, не дали мне снова взять шпагу, если уж вам претит убивать безоружного? Вы прекрасно знаете, что солнце не должно отбрасывать две наши тени на песок, нужно, чтобы земля поглотила одного из нас.
– Выслушайте меня спокойно, – попросил Октав. – Ваше счастье в моих руках. Я мог бы навсегда сохранить за собой тело, в котором сегодня нахожусь и которое по всем законам является вашей собственностью. С удовольствием признаю это теперь, когда рядом нет свидетелей, когда только птицы могут нас услышать, но они никому ничего не расскажут. Если мы продолжим дуэль, я убью вас. Граф Олаф Лабинский, которого я представляю по мере моих сил, сильнее в фехтовании, чем Октав де Савиль, чье тело сейчас является вашим, но которое я, к моему сожалению, буду вынужден уничтожить, и его смерть, пусть и не совсем настоящая, поскольку моя душа переживет его, огорчит мою мать.
Граф, признавая справедливость этих замечаний, хранил молчание, которое походило на согласие.
– Если я стану оказывать сопротивление, – продолжал Октав, – вам никогда не удастся вернуть вашу личность, вы же видите, чем окончились обе ваши попытки. Дальнейшие усилия приведут к тому, что вас сочтут маньяком. Никто не поверит ни одному вашему слову, и, когда вы станете утверждать, что вы граф Олаф Лабинский, весь свет рассмеется вам в лицо, в чем вы уже имели возможность убедиться. Вас упрячут в сумасшедший дом, и вы проведете остаток ваших дней под душем, крича, что на самом деле вы муж прекрасной графини Прасковьи Лабинской. Слушая вас, добрые люди скажут: «Бедный Октав!», но вы так и останетесь непонятым, подобно бальзаковскому Шаберу, который хотел доказать, что он не умер[275].
Сказанное было так математически верно, что сраженный граф уронил голову на грудь.
– Поскольку сейчас вы – Октав де Савиль, то, несомненно, порылись в ящиках его стола, пролистали его бумаги и знаете, что вот уже три года он питает к графине Прасковье Лабинской безумную, безнадежную любовь, которую он напрасно пытался вырвать из своего сердца и которая покинет его только вместе с жизнью, если только не последует за ним в могилу.
– Да, я все знаю, – ответил граф, кусая губы.
– Так вот, чтобы приблизиться к ней, я прибегнул к ужасному, чудовищному средству, на которое могла решиться только безумная страсть. Доктор Бальтазар Шербонно пошел ради меня на то, от чего отступятся чудодеи всех времен и народов. Он усыпил нас обоих, а затем магнетическим образом заставил наши души поменяться местами. Напрасное чудо! Я верну вам ваше тело: Прасковья меня не любит! В теле мужа она распознала душу воздыхателя; ее взгляд похолодел на пороге супружеской спальни так же, как в саду на вилле Сальвиати.
В голосе Октава прозвучала такая искренняя и неподдельная печаль, что граф поверил его словам.
– Я влюблен, это правда, – добавил Октав с улыбкой, – но я не вор. И поскольку единственное, чего я желал на этом свете, не может мне принадлежать, к чему мне ваши титулы, замки, владения, деньги, лошади, оружие? Давайте пожмем друг другу руки, сделаем вид, что помирились, поблагодарим наших секундантов, возьмем доктора Шербонно и вернемся в его волшебную лабораторию, из которой мы вышли преображенными. Старый брахман сумеет исправить то, что сделал… Господа, – сказал Октав, оставив за собой еще на несколько минут роль графа Лабинского, – мы, мой противник и я, объяснились и пришли к согласию, которое делает бессмысленным продолжение боя. Ничто так не способствует взаимопониманию между честными людьми, как небольшое упражнение в фехтовании.
Секунданты попрощались и разъехались по домам. Граф Олаф Лабинский, Октав де Савиль и доктор Шербонно поспешили на улицу Регар.
Глава XII
По пути из Булонского леса на улицу Регар Октав де Савиль обратился к Бальтазару Шербонно:
– Дорогой доктор, я еще раз подвергну испытанию вашу науку: надо вернуть наши души на их привычные места. Это не должно составить вам труда, и, я надеюсь, господин граф Лабинский не станет сердиться на вас за то, что вы заставили его сменить дворец на хижину, за то, что его достойнейшей душе пришлось пожить несколько часов в моей скромной шкуре. Впрочем, вы обладает не таким могуществом, что можете не бояться ни гнева, ни мести.
Доктор Шербонно кивнул в знак согласия и произнес:
– Эта процедура пройдет гораздо проще, чем в первый раз: неосязаемые нити, которые связуют душу с телом, были порваны у вас недавно и еще не успели срастись с новыми телами, ваша воля не станет тем препятствием, каковым обычно является для магнетизера инстинктивное сопротивление магнетизируемого. Господин граф, несомненно, простит ученого старца за то, что он не устоял перед соблазном осуществить сей эксперимент, добровольцев для которого мало, простит, поскольку эта попытка привела лишь к тому, что блестяще подтвердила добродетель его супруги, чья интуиция восходит до проницательности и торжествует там, где всякая другая женщина потерпела бы поражение. Извольте отнестись к этому мимолетному превращению как к странному сну, и когда-нибудь, возможно, вы улыбнетесь при воспоминании о чудесном ощущении, которое мало кому из людей удалось испытать, о том, как вы жили в двух телах. Метемпсихоза[276] – не новое учение, но, прежде чем переселиться в новое тело, души пьют из чаши забвения, и никто не может, подобно Пифагору, вспомнить, что он участвовал в обороне Трои[277].
– Если вы будете столь любезны, что вернете мне прежнее тело, – вежливо ответил граф, – это возместит неудобства, связанные с его похищением, и я не стану держать зла на господина Октава де Савиля, которым я пока являюсь и которым скоро перестану быть.
Губами графа Лабинского Октав улыбнулся этим словам, которым пришлось проникнуть сквозь чужую оболочку, чтобы достичь адресата, и все трое умолкли, поскольку исключительная странность ситуации не располагала к разговорам.
Бедный Октав думал о своей испарившейся надежде, и его мысли, надо признать, не были окрашены в розовый цвет. Как все отвергнутые влюбленные, он снова и снова спрашивал себя, почему его не любят, как если бы любовь знала, почему! Единственный ответ, который можно получить на этот трудный вопрос, –
Карета въехала в ворота старого особняка на улице Регар. Двор порос зеленой травой, в которой посетители протоптали дорожку.
Серые стены внутренних построек наполняли его холодными тенями, похожими на тени в галереях монастыря: тишина и покой, словно две невидимые статуи, стояли на пороге, дабы ничто не нарушало ход размышлений ученого.
Октав и граф быстро соскочили с подножки. Доктор преодолел ступеньки более расторопно, чем можно было ожидать от человека его возраста, и даже не взглянул на руку, которую лакей предложил ему с той учтивостью, какую слуги из богатых домов выказывают людям слабым и пожилым.
Двойные двери закрылись за ними, и тут же Олаф и Октав почувствовали, как их обволакивает жара, напоминавшая доктору об Индии, зной, в котором он свободно дышал и задыхались все, кто не прокаливался тридцать лет под солнцем тропиков. Инкарнации Вишну по-прежнему кривлялись в своих рамах: при свете дня они выглядели еще более дикими, чем при мерцании свечей. Шива, синий бог, ухмылялся на своей подставке, а Дурга, закусившая мозолистую губу обезьяньими зубами, казалось, трясет своей гирляндой из черепов[280]. Жилище врачевателя, как прежде, хранило печать таинственности и колдовства.
Доктор Бальтазар Шербонно проводил двух своих подопытных туда, где произошло первое перевоплощение. Он раскрутил стеклянный диск электрической машины, потряс железные стержни в месмеровском баке, распахнул отдушники, с тем чтобы как можно скорее повысить температуру в зале, прочел две три строчки из папируса, такого древнего, что он походил на старую кору, готовую рассыпаться в прах, и по прошествии нескольких минут сказал Октаву и графу:
– Господа, я в вашем распоряжении. Желаете приступить?
Пока доктор занимался приготовлениями, тревожные мысли проносились в голове графа: «Когда я усну, что сделает с моей душой эта старая макака? Кто знает, может, он сам дьявол во плоти и хочет забрать ее в преисподнюю? Этот обмен, который должен вернуть мне все мое достояние, не окажется ли он новой ловушкой, макиавеллиевской комбинацией ради нового трюка, цель которого мне не ведома? Впрочем, хуже уже не будет. Октав владеет моим телом, и, как он справедливо заметил сегодня утром, если я в моем нынешнем обличье стану доказывать, что он вор, меня упрячут в дом для умалишенных. Если бы он хотел раз и навсегда избавиться от меня, он мог это сделать одним движением шпаги, я был безоружен, целиком в его власти – суд людской не усмотрел бы в этом ничего предосудительного: по форме дуэль соответствовала правилам, все происходило согласно обычаю. Ну же! Долой детские страхи, подумаем лучше о Прасковье! Испробуем последнее средство, чтобы отвоевать ее!»
И он взялся, как и Октав, за железный стержень, на который указал ему Бальтазар Шербонно.
Получив через металлические проводники, до предела заряженные магнетическим флюидом, удар током, молодые люди быстро впали в забытье столь глубокое, что всякий непосвященный принял бы его за смерть: доктор, как и в первый раз, сделал пассы руками, исполнил ритуал, произнес заклинания, и вскоре две маленькие искорки затрепетали над Октавом и графом; доктор проводил в первоначальное жилище душу графа Олафа Лабинского, которая торопливо последовала за жестом магнетизера.
В это время душа Октава медленно удалилась от тела Олафа и вместо того, чтобы воссоединиться со своим телом, воспарила ввысь, поднимаясь все выше и выше, как будто радуясь свободе и нисколько не заботясь о том, чтобы вернуться в свое узилище. Доктор почувствовал, как им овладевает жалость к этой трепещущей крыльями Психее, и спросил себя, будет ли благом вернуть ее обратно в юдоль скорби и печали. Пока он колебался, душа продолжала возноситься. Вспомнив о своей роли, господин Шербонно самым требовательным тоном повторил всесильное заклинание и сделал указующий жест, но маленький дрожащий лучик был уже вне досягаемости и, найдя щелочку в оконной раме, исчез.
Доктор прекратил попытки, зная, что они напрасны, и разбудил графа. Увидев в зеркале привычные черты, тот испустил радостный крик, бросил взгляд на все еще неподвижное тело Октава, как бы желая убедиться, что он действительно освободился от чужой оболочки, и выбежал вон, на прощание махнув доктору рукой.
Несколько мгновений спустя раздался глухой стук колес под сводом арки, и доктор Бальтазар остался один на один с трупом Октава де Савиля.
– Клянусь хоботом Ганеши! – вскричал ученик брахмана с Элефанты, когда граф уехал. – Скверное дело! Я распахнул дверцу клетки, птичка улетела и теперь уже обретается в мире ином, так далеко, что даже сам санньяси Брахма-Логум не смог бы ее поймать. Я остался с трупом на руках! Конечно, я могу растворить его в соляной ванне, такой насыщенной, что от него не останется ни одного атома, или за несколько часов сделать из него мумию фараона, подобную тем, что заперты в испещренных иероглифами гробницах, но начнется следствие, обыщут дом, станут рыться в шкафах, приставать с утомительными расспросами…
В этот момент доктора осенило. Он схватил перо, торопливо написал несколько строк на листке бумаги и запер его в одном из ящиков стола.
Бумага содержала следующие слова:
«Не имея ни близких, ни дальних родственников, я завещаю все мое имущество господину Октаву де Савилю, к которому испытываю особую привязанность, с тем условием, что он передаст сто тысяч франков цейлонской брахманской больнице и приюту для больных, слабых и старых животных, а также обеспечит пожизненным содержанием в размере тысячи двухсот франков моего индийского слугу и моего английского лакея и передаст библиотеке Мазарини[281] рукопись “Законов Ману”[282]».
Это завещание от живого мертвому – пожалуй, самая странная загадка в этом неправдоподобном и в то же время правдивом рассказе, но она очень скоро разъяснится.
Доктор дотронулся до еще теплого тела Октава де Савиля, с поразительным отвращением взглянул в зеркало на свое морщинистое, обветренное, бугристое, словно шагреневая кожа, лицо, и, сделав в его направлении жест, каким скидывают старую одежду, когда портной подает новое платье, прошептал заклинание Брахма-Логума.
В ту же секунду тело доктора Бальтазара Шербонно рухнуло, как подкошенное, на ковер, а тело Октава де Савиля, полное сил, бодрости и жизни, воспряло ото сна.
Октав-Шербонно постоял несколько минут над тощей, костлявой, мертвенно-бледной оболочкой, которая без поддержки могучей души, только что оживлявшей ее, почти сразу же явила признаки крайней дряхлости и превратилась в труп.
– Прощайте, бедные человеческие лохмотья, жалкое рубище с прорехами на локтях и расползшимися швами, которое я семьдесят лет влачил по пяти частям света! Ты славно послужило мне, я привык к тебе за долгие годы, не без сожалений я покидаю тебя! Но с этой юной оболочкой, чье здоровье отныне в надежных руках, я смогу продолжить исследования, смогу прочитать еще несколько слов из великой книги, и смерть не захлопнет ее на самом интересном месте со словами: «Конец!»
Завершив надгробную речь, адресованную самому себе. Октав Шербонно, или Бальтазар де Савиль, спокойным шагом удалился, чтобы вступить во владение новой жизнью.
Граф Олаф Лабинский, вернувшись в свой особняк, прежде всего поинтересовался, может ли графиня его принять.
Он нашел ее на заросшей мхом скамейке в оранжерее, залитой теплым и ясным светом, который проникал сквозь наполовину приподнятые рамы, посреди настоящего девственного леса, полного экзотических тропических растений. Она читала Новалиса[283], одного из самых тонких, воздушных и возвышенных авторов, рожденных немецким спиритуализмом[284]; графиня не любила книг, описывающих жизнь как она есть, они казались ей слишком грубыми, поскольку сама она жила в мире, полном любви и поэзии.
Прасковья отложила книгу и медленно подняла глаза на графа. Она боялась вновь увидеть в черных глазах мужа тот жгучий, беспокойный, одержимый взгляд, который так болезненно смущал ее и который казался ей – безумие, нелепость – взглядом другого!
В глазах Олафа сияла чистая радость, горел огонь любви целомудренной и ясной; чужая душа, искажавшая его черты, навсегда улетучилась: Прасковья тут же узнала своего обожаемого Олафа, и радостный румянец мгновенно оттенил ее нежные щечки. Она не знала о превращениях, проделанных доктором Бальтазаром Шербонно, но ее тонкая чувствительная натура, пусть неосознанно, сразу уловила перемену.
– Что вы читаете, дорогая Прасковья? – Олаф подобрал со скамейки книгу в голубом сафьяновом переплете. – А, история Генриха фон Офтердингена[285]! Та самая книга, за которой я помчался во весь опор в Могилев в тот день, когда за обедом вы признались, что хотели бы ее почитать. В полночь она была на круглом столике около вашей лампы… но я совсем загнал бедного Ральфа!
– А я сказала, что больше никогда в вашем присутствии не выкажу ни одного желания. Вы, как тот испанский гранд, который просил свою возлюбленную не смотреть на звезды, поскольку никак не сможет их достать для нее.
– Если ты взглянешь на одну из них, – ответил граф, – я постараюсь взобраться на небо и выпросить ее у Бога.
Слушая мужа, графиня отбросила прядь, выбившуюся из ее расчесанных на пробор волос и переливавшуюся в лучах солнца. Рукав соскользнул вниз и обнажил прекрасную руку, запястье которой обвивала ящерица, усыпанная бирюзой, та самая, что была на Прасковье в столь роковой для Октава день ее появления в Кашинах.
– Как напугала вас, – промолвил граф, – эта бедная маленькая ящерица, которую я убил ударом трости, когда вы, уступив моим настойчивым мольбам, в первый раз спустились в сад! Я приказал позолотить ее и украсить несколькими камнями, но даже как украшение она всегда не нравилась вам, и только по прошествии времени вы решились носить ее.
– О, теперь я совершенно привыкла к этому браслету и предпочитаю его другим моим безделушкам, поскольку с ним связано дорогое воспоминание.
– Да, – согласился граф, – в тот день мы договорились, что назавтра я официально попрошу вашей руки.
Графиня, признав взгляд и речь своего любимого Олафа, поднялась, полностью успокоенная этими интимными подробностями, улыбнулась, взяла его за руку и несколько раз обошла с ним оранжерею, по пути свободной рукой срывая цветы; она покусывала их лепестки своими сочными губками, как та Венера Скьявоне[286] что лакомится лепестками роз.
– Раз сегодня у вас такая хорошая память, – она отбросила цветок, рассеченный жемчужными зубками, – вы должны снова владеть вашим родным языком… который забыли вчера.
– О! – И граф заговорил по-польски: – Это тот язык, на котором моя душа будет говорить с твоей на небесах и расскажет, как я люблю тебя, если только в раю душам нужен человеческий язык.
Прасковья на ходу тихо склонила головку на плечо Олафа.
– Сердце мое, – прошептала она, – наконец-то вы такой, каким я вас люблю. Вчера вы напугали меня, и я бежала от вас, как от незнакомца.
На следующий день Октав де Савиль, в чьем теле поселилась душа старого доктора, получил письмо с траурной каймой, в котором его просили присутствовать на отпевании, проводах и похоронах господина Бальтазара Шербонно.
Доктор, одетый в новое тело, проводил на кладбище свои ветхие обноски, посмотрел, как их закопали, выслушал с весьма хорошо разыгранным сокрушением произнесенные над могилой речи ораторов, сожалевших о невосполнимой утрате, которую понесла наука, затем вернулся на улицу Сен-Лазар и дождался, пока вскроют завещание, написанное им самим в свою же пользу. Чуть позже в разделе «Разное» вечерних газет можно было прочесть следующую заметку:
«Вчера в своем рабочем кабинете был найден мертвым недавно вернувшийся из Индии господин Бальтазар Шербонно – доктор, прославившийся научными познаниями и чудесными исцелениями больных. Тщательное обследование тела полностью исключает подозрения на насильственную смерть. Господин Шербонно, несомненно, скончался от чрезмерного умственного напряжения или погиб в результате какого-то смелого эксперимента. Говорят, что завещание, написанное целиком рукой завещателя и найденное в одном из ящиков его стола, передает библиотеке Мазарини крайне ценные рукописи и назначает наследником господина О. де С. – молодого человека, принадлежащего к известной фамилии».
Примечания
Повесть «Avatar» впервые публиковалась в газете «Le Moniteur universel» в феврале-марте 1856 года (двенадцать фельетонов). Первое отдельное издание вышло в 1857 году, а в 1863 году повесть вошла в сборник «Romans et contes», выпущенный издательством «Charpentier».
На русском языке впервые опубликована в книге: Готье Т. Романическая проза. В 2 т. Том II. – М.: Ладомир, Наука, 2012. (Серия «Литературные памятники».)
Поделиться книгой: