Помоги проекту - поделись книгой:
Благодаря настойчивости Богданова штат института расширялся. Экспериментальный отдел возглавил Александр Богомолец – будущий известный патофизиолог и геронтолог, академик, Герой Социалистического Труда и вице-президент АН СССР[10]. Другими сотрудниками стали первый в СССР терапевт-гематолог Харлампий Владос, терапевт Максим Кончаловский (брат известного художника Петра Кончаловского), хирург Сергей Спасокукоцкий. Институт Богданова стал своего рода школой для подготовки специалистов в области гематологии и трансфузиологии.
Вместе с тем мечта Богданова о превращении института в «ячейку будущего общества братства» не торопилась сбываться. В январе 1928 года он написал докладную записку о работе института Семашко, Бухарину и Сталину, но не отправил. В пометке на ней говорится, что это произошло «ввиду изменившихся условий», однако по ней можно хорошо представить себе, с какими сложностями предстояло сталкиваться Богданову.
«Медицинский мир в целом неприязненно принял новое учреждение», – отмечал он. Богданов жаловался на проблемы со штатом, оборудованием, материалами, указывая, что преодолевать их удается лишь с помощью наркома здравоохранения. Возмущало его и поведение заместителя директора по административно-хозяйственной части Рамонова[11], «коммуниста с большим стажем», который, по словам Богданова, «обнаружил крайне своеобразное понимание идеи завоевания командных высот в научной работе».
«Миссия коммунизировать Институт… Но как ее может осуществлять человек, не способный ничем, кроме угроз, поддерживать свой авторитет, то и дело подрывающий всякое уважение к себе крупными и мелкими проявлениями настоящей некультурности?», – писал Богданов. Видимо, по инициативе Рамонова на него в «инстанции» был направлен донос, в котором Богданова обвиняли «в резкой враждебности к партийцам вообще». «Это обо мне, у которого почти нет друзей, кроме старых коммунистов, и который только благодаря помощи нескольких студентов-коммунистов мог поставить свои первые, важнейшие опыты», – возмущался он.
Он ставил вопрос о Рамонове перед партийной ячейкой Наркомздрава, но та решила никаких мер в отношении его не предпринимать. Богданов видел только один выход из сложившейся ситуации. «Это решение о моей отставке», – писал он, объясняя, что именно поэтому направляет Семашко, Бухарину и Сталину «этот краткий отчет и просьбу об освобождении меня от обязанностей, выполнение которых стало невозможным».
Докладная записка, как уже говорилось, не была подана «ввиду изменившихся условий», и Богданов в отставку не ушел. Это могло означать только одно – его покровители в Кремле помогли ему и на этот раз. Однако руководить институтом Богданову оставалось недолго.
За последнее время он сильно сдал. Богданову было 54 года, и нельзя сказать, что он всю жизнь вел здоровый образ жизни, он часто болел, перенес несколько сердечных приступов, последние три года не был даже в отпуске. Разгар работы в новом институте и борьбы против тех, кто собирался его «коммунизировать», совпал с ухудшением его здоровья. Несколько раз его сваливали с ног приступы гнойного аппендицита, это случалось в ноябре 1927 – феврале 1928 года. Была нужна операция, но Богданов откладывал ее, не считая возможным оставлять институт в такое сложное время. Операцию ему сделали только 5 февраля 1928 года, когда уже отпала необходимость его отставки.
Институт переливания крови продолжал работать. В газетах появлялись объявления, приглашающие всех желающих сдавать кровь.
Зимой 1928 года несколько студентов физико-математического факультета МГУ прочитали статью о пользе обменных переливаний крови в московском журнале «Экран». Их особенно заинтересовало, что подобные «операции» вроде бы помогают при умственном или нервном переутомлении. Они начали более тщательно знакомиться с вопросом и проштудировали монографию Богданова «Борьба за жизнеспособность».
В марте 1928 года они увидели объявление в «Вечерней Москве» с предложением всем желающим приходить в институт для сдачи крови. А поскольку студентам предстояло сдавать весеннюю сессию, то, помня о пользе переливаний при усталости, они тоже решили обратиться в Институт Богданова.
Одного из студентов звали Лев Колдомасов, ему был 21 год. 19 марта он со своим товарищем пришел в институт, чтобы сдать кровь для определения ее группы и пройти обследование. По результатам этого обследования в «операции» им отказали, так как у Колдомасова имелись признаки туберкулезного процесса в легких, он перенес малярию и у него была расширена селезенка. У второго тоже были проблемы со здоровьем.
На этом бы вся эта история и закончилась, если бы о студенте Колдомасове не узнал сам Богданов. И очень заинтересовался его случаем. Он считал, что если Анфиса Смирнова была больна туберкулезом, он жил с ней и не заразился, то к этому заболеванию у него есть иммунитет. Богданова интересовал вопрос: если человеку с туберкулезом влить здоровую кровь, повлияет ли это на болезнь? Ну а если он сам имеет иммунитет к туберкулезу, значит, и кровь Колдомасова не нанесет никакого вреда его организму, тем более что группы крови у них совпадали (тогда это была 4-я группа). Кровь студента требовалась Богданову для возмещения собственной кровопотери.
Двадцатого марта в общежитие, где жил Колдомасов, послали курьера. Он предложил ему еще раз прийти в институт и поговорить с Богдановым. Тот, естественно, пришел. Богданов объяснил ему цель предстоящей «операции», указав на то, что у Колдомасова может появиться шанс избавиться от туберкулеза. Студент согласился на переливание.
«Операция» состоялась 24 марта 1928 года в 19:30. У Богданова она была 12-й по счету. И роковой. Ухудшение наступило через три часа после «операции». У Богданова поднялась температура. На следующий день появились тошнота, рвота, началась желтуха. Потом температура спала, но его мучили сильные боли во всем теле. Чтобы облегчить их, ему кололи морфий. Сам Богданов считал эти симптомы скорее приемлемой реакцией на большое количество полученной им чужой крови и был уверен, что организм справится с его негативными последствиями. Кстати, и переливание с Колдомасовым он сделал без предварительной консультации с сотрудниками института.
Доктора Кончаловского пригласили на обследование Богданова только 27 марта, и уже тогда, по его словам, ему бросилась в глаза «угрожающая картина внутреннего отравления вследствие гемолиза [разрушения эритроцитов – красных клеток крови. –
2 апреля его общее состояние начало резко ухудшаться. Временами Богданов впадал в беспамятство. Интоксикация организма все сильнее и сильнее давала о себе знать.
Вечером 6 апреля медицинский консилиум, в котором принимали участие такие «светила» медицины, как профессора Богомолец, Плетнев, Бурмин, Крамер, признал положение безнадежным и констатировал начало агонии. 7 апреля были обнаружены признаки дальнейшего ослабления деятельности сердца, «учащенное дыхание с паузами».
Врачи и родственники Богданова решили использовать последний шанс и применить средство, в которое так верил он сам. Ему сделали переливание крови. После него на некоторое время дыхание стало лучше. Однако вскоре состояние Богданова снова резко ухудшилось, и в тот же день, 7 апреля 1928 года, наступила смерть, с которой он боролся 15 дней.
Последние слова, произнесенные Богдановым перед смертью, вроде бы сумели расслышать только его жена Наталья и сын Александр, которые находились рядом: «Делайте что должно… Нужно держать до конца…»
Похороны Богданова состоялись 10 апреля. На сохранившихся фотографиях видны сотни людей, пришедших проводить его. Это могло бы показаться странным, потому что ко времени своей смерти Богданов был далеко не самым известным человеком в стране, более того, за ним сохранялась репутация «полуоппозиционера», человека не слишком благонадежного. Тем не менее оказалось, что его помнили и знали.
Смерть Богданова не осталась незамеченной партийными и советскими газетами. «Труд» писал 11 апреля 1928 года: «Вчера хоронили А. А. Богданова. В 11 часов утра в здании Института переливания крови, в котором стоял гроб с телом покойного, состоялась гражданская панихида.
По окончании панихиды тт. Семашко, Пашуканис, Фриче, Дауге, Лебедев-Полянский, Богомолец, Косолапов и Волгин[12] выносят гроб с телом покойного. Траурная процессия растянулась на несколько кварталов.
В крематории перед сожжением тела выступил тов. Луначарский, который в своей речи подчеркнул значение А. А. Богданова, как крупнейшего революционера-борца. После краткого прощального слова проф. Богомольца выступил тов. Бухарин.
– В лице тов. Богданова, – сказал он, – с арены жизни сошел один из величайших людей – по широте своего разума, по энциклопедичности своих знаний, по неукротимости и силе своей воли и энергии. Эти его качества заставляют нас преклонить перед ним свои знамена.
По окончании речей, ровно в 14 час[ов], тело А. А. Богданова было предано сожжению».
Некрологи появились в «Правде», «Известиях», «Труде», «Вестнике Коммунистической академии». Их авторами были известные партийцы – Луначарский, Покровский, Лепешинский.
Известный партийный журналист и литератор Пантелеймон Лепешинский[13] назвал свою статью о Богданове в «Огоньке» очень точно: «Трагедия крупного ума». «Чем дальше отойдет человечество от переживаемой нами эпохи, тем ярче будет сиять созвездие Владимира Ильича Ленина, в котором имя Александра Александровича Богданова никогда не померкнет», – заявил на похоронах нарком просвещения РСФСР Анатолий Луначарский. А Николай Бухарин на гражданской панихиде сказал следующее: «Нас пришло сюда несколько человек, несколько старых большевиков. Мы пришли сюда прямо с пленума Центрального Комитета нашей партии, чтобы сказать последнее “прости” А. А. Богданову.
Он не был последние годы членом нашей партии. Он во многом – очень во многом – расходился с ней… Я пришел сюда, несмотря на наши разногласия, чтобы проститься с человеком, интеллектуальная фигура которого не может быть измерена обычными мерками. Да, он не был ортодоксален. Да, он с нашей точки зрения был “еретиком”. Но он не был ремесленником мысли. Он был ее крупнейшим художником… В смелых полетах своей интеллектуальной фантазии, в суровом и отчетливом упрямстве своего необыкновенно последовательного ума, в необычайной стройности и внутреннем изяществе своих теоретических построений Богданов, несмотря на недиалектичность и абстрактный схематизм своего мышления, был, несомненно, одним из самых сильных и самых оригинальных мыслителей нашего времени…
В лице Александра Александровича ушел в могилу человек, который по энциклопедичности своих знаний занимал исключительное место не только на территории нашего Союза, но и среди крупнейших умов всех стран… Экономист, социолог, биолог, математик, философ, врач, революционер, наконец, автор прекрасной “Красной звезды” – это во всех отношениях совершенно исключительная фигура, выдвинутая историей нашей общественной мысли…
Богданов умер поистине прекрасной смертью. Он погиб на поле брани, сражаясь за то дело, в которое верил и для которого он работал.
Трагическая и прекрасная смерть Александра Александровича может быть использована его противниками, чтобы дискредитировать его самоотверженные опыты, чтобы придушить и прикончить самую идею переливания крови, чтобы положить могильный камень на дело, за которое умер этот мученик науки. Этого допустить нельзя! Нельзя позволить тупицам мелкого калибра, мещанам от науки, трусливым и в теории, и в жизни, людям старых дорог, людям, которые никогда и ни при каких условиях не выдумают пороха, использовать физическую смерть Богданова, чтобы умертвить и уничтожить значение его научного подвига…
Богданов умер на посту. И самая смерть товарища Богданова есть прекрасный подвиг человека, который сознательно рисковал своей индивидуальной жизнью, чтобы дать могучий толчок развитию человеческого коллектива».
Крупская написала жене Богданова записку: «Дорогая Наталья Богдановна, все эти дни думала об Александре Александровиче и о Вас, вспоминала первую встречу с А. А. в Женеве, Куоккалу и свою последнюю встречу с А. А. и Вами. Вспоминаются разговоры разные, разное и важное, и неважное, мелочи всякие, но эти мелочи именно то, что делает человека близким. Крепко Вас обнимаю, Н. К. Крупская».
После гражданской панихиды тело Богданова кремировали в недавно открытом крематории в Донском монастыре. В этом тоже был дух времени, тогда «красное огненное погребение» считалось революционным и прогрессивным способом «утилизации» человеческих останков.
Трудно сказать, разделял ли сам Богданов эти убеждения. Скорее, да. В его рассказе «Праздник бессмертия» «гениальный химик» Фриде, придумавший «эликсир бессмертия», в итоге покончил с собой именно с помощью самосожжения.
Урна с прахом Богданова была установлена в стене Новодевичьего кладбища. В 1945 году рядом с ней поместили и урну с прахом его жены – Натальи Богдановны. Она до конца жизни работала в Институте переливания крови и умерла в буквальном смысле на его ступеньках – по дороге на работу. Так что теперь их урны стоят вместе, под одной плитой с выбитой на ней надписью:
Богдановы-Малиновские
А. А. 1873–1928
Н. Б. 1865–1945
Еще на плите фотография, на которой они – совсем молодые.
В чем же была причина того, что произошло с Богдановым? Разнообразные версии появились сразу же после его гибели. Но сначала о дальнейшей судьбе его партнера по переливанию Льва Колдомасова.
Лев Ильич Колдомасов, судьба которого так неожиданно и трагически пересеклась с судьбой Богданова, прожил довольно долгую жизнь. В начале 1930-х годов он уехал на работу в Сибирь, где стал известным климатологом и метеорологом. Считается, что он заложил основы прикладной климатологии Западной Сибири. Умер Колдомасов в 1985 году в возрасте 78 лет и никогда не жаловался ни на туберкулез, ни на здоровье вообще. Он был уверен, что это последствия обменного переливания крови, что именно та роковая для Богданова «операция» превратила его из болезненного юноши во вполне здорового мужчину.
Почему же Колдомасов выздоровел, а Богданов умер? Этот факт только добавлял пищи для слухов, которые появились после смерти директора Института переливания крови. Говорили, например, о том, что он таким образом совершил самоубийство. В самом деле, на первый взгляд его поведение перед переливанием казалось странным. Богданову было уже 54 года, здоровье – не самое лучшее, донор болен туберкулезом, но он все равно идет на «операцию», не ставя в известность врачей. И не обращается к ним в первые дни после нее. Были ли у Богданова причины для самоубийства? Тут как посмотреть. Ему, конечно, не могла нравиться обстановка в стране. Да и в его институте тоже. Два года борьбы с интриганами, доносчиками или «комиссарами», «сброшенными» в Институт «сверху», постоянная нервотрепка…
Лепешинский в «Огоньке» намекал на то, что Богданов мог совершить «замаскированное самоубийство», поступить так же, как и герои его фантастических романов, которые «грешили иногда склонностью к ликвидации своей жизни в минуты уныния и тоски».
Но все же эти предположения не дают серьезных оснований говорить о его самоубийстве. И самый главный аргумент против этой версии состоит в том, что, если бы Богданов всерьез хотел свести счеты с жизнью, он бы выбрал какой угодно способ, но не обменное переливание крови. Он не стал бы своей гибелью бросать тень на идею переливания крови, которую вынашивал буквально всю жизнь и в которую так верил. Нет, сознательно пойти на это он не мог.
Была еще версия убийства. Ее вроде бы разделял и сын Богданова Александр Малиновский. Она состоит в том, что одна из сотрудниц института, врач Комисарук, якобы подлила в консервирующий раствор некий яд. Обычно говорят, что это был хлорат калия (бертолетова соль). Ходили слухи, что у постели Богданова потом даже нашли пузырек из-под этого препарата.
Комисарук одно время являлась секретарем партийной ячейки института. В версии об убийстве Богданова часто предполагается, что она действовала по указанию свыше и что трагедия с Богдановым была подготовлена то ли в ОГПУ, то ли даже в Кремле. Никаких прямых доказательств того, что он был убит до сих пор нет, и вряд ли когда-нибудь они найдутся.
Комисарук после смерти Богданова работала в Институте экспериментальной биологии, ездила в экспедиции в Среднюю Азию, «твердо проводила партийную политику» в науке и участвовала в борьбе против генетики, развернувшейся в СССР в 1930-е годы.
Если же не придерживаться конспирологии, то наиболее распространенная версия, которую сегодня разделяют и многие гематологи, состоит в несовместимости резус-факторов крови, о которой в 1928 году еще не имели представления. Только спустя 12 лет после смерти Богданова американские ученые обнаружили в крови обезьяны макаки резус неизвестный ранее антиген.
Позже было установлено, что он имеется в крови примерно у 85 процентов населения Земли. Этих людей стали называть резус-положительными, остальных 15 процентов, у которых его нет, – резус-отрицательными. Выяснилась еще одна довольно неприятная вещь. Если в кровь резус-отрицательного человека влить кровь резус-положительного, его организм начнет активно вырабатывать антитела. Чем больше переливаний, тем больше антител будет вырабатываться, и в конце концов этот конфликт резус-факторов приведет к разрушению крови.
Скорее всего, Колдомасов принадлежал к резус-положительному «большинству», а Богданов – к тем 15 процентам жителей земли, у которых резус-фактор был отрицательным. За 11 предыдущих переливаний крови его организм уже выработал большое количество антител, так что 12-я «операция» стала роковой.
Почему же выжил Колдомасов? Ну, во-первых, это было только первое его переливание, а во-вторых, его молодой организм смог справиться с возникшей критической ситуацией. Наконец, сын Богданова Александр Малиновский рассказывал, что его отец, уже после ухудшения своего состояния, попросил оказать помощь в первую очередь Колдомасову, а в отношении его самого пока ограничиться наблюдением, так как это может иметь значение для науки.
Так что, скорее всего, то, что произошло с Богдановым, было трагедией и несчастьем. Сегодня его бы однозначно спасли. Для этого нужно было прибегнуть к гемодиализу (аппарат «искусственная почка»). Но в 1928 году такого оборудования еще не существовало.
Трудно не согласиться все с тем же Лепешинским: «Какая великая, флуоресценцирующая в сумерках нашего предрассветного периода “марсианская” драма! Какой красивый, какой-то странно звучный заключительный аккорд этой драмы!»
13 апреля 1928 года имя Богданова было присвоено Государственному институту гематологии и переливания крови.
Но вряд ли стоит сомневаться в том, что, переживи Богданов свое 12-е переливание крови, он наверняка бы погиб в 1930-х годах.
С одной стороны, в 1930-е годы о Богданове вспоминали мало, с другой – в энциклопедиях и словарях он упоминался с неизменным эпитетом «ревизионист», который «боролся против марксизма». В «Кратком курсе ВКП(б)» вообще говорилось о том, что Богданов критиковал марксизм «не открыто и честно, а завуалированно и лицемерно под флагом защиты основных позиций марксизма».
В «марксистско-ленинской философии» шла ожесточенная борьба с «богдановщиной». Борьба с ней как с «теоретической основой правого уклона в партии» (т. е. с группой Николая Бухарина, Алексея Рыкова, Михаила Томского) была объявлена «актуальной задачей», а на XVI съезде ВКП(б) в июле 1930 года «богдановщину» определили как «идеалистическую фальсификацию марксизма, смыкающуюся с реакционной буржуазной наукой».
В это же время фамилия Богданова исчезла из названия Института переливания крови[14]. Его работы не переиздавались, были отправлены в библиотечные спецхраны, где находились до конца 1980-х годов, когда интерес к ним и их автору вновь возник. «В досоциалистические времена, – писал Богданов в “Красной звезде”, – марсиане ставили памятники своим великим людям, теперь они ставят памятники только великим событиям». Что же, таким памятником ему самому является возникшая во многом благодаря «коммунисту с Марса» советская служба переливания крови, ставшая вскоре одной из лучших в мире. Хотя мало кто помнил, что она берет свое начало в богдановских мистических и утопических размышлениях о тайнах крови, коммунизме на Марсе, «красной звезде», «всеобщем братстве» на крови и общем прекрасном будущем Земли и Марса.
В. В. Попков
Наука и вера Александра Богданова[15]
Александр Богданов рано ушел из жизни (1873–1928). Николай Бухарин так отозвался на его смерть: «Экономист, социолог, биолог, математик, философ, врач, революционер, наконец, автор прекрасной “Красной звезды” – это во всех отношениях совершенно исключительная фигура, выдвинутая историей нашей общественной мысли. Ошибки Богданова вряд ли когда-нибудь воскреснут. Но история, несомненно, отсеет и отберет то ценное, что было у Богданова…»[16] Но историю делают и пишут люди, и в наши дни об А. А. Богданове (Малиновском) знают что-то и помнят очень немногие. Это закономерно, но несправедливо. Закономерно, потому что память всегда проигрывает времени. Несправедливо, потому что на личность и идеи Богданова, попавшего в жернова политической борьбы начала ХХ века, на его родине на долгие десятилетия лег камень забвения. Это далеко не первый случай, когда слишком жесткие мировоззренческие принципы, господствующие в ту или иную эпоху, оказываются препятствием для исследователя.
В истории науки несть числа примерам, когда передовые теории не могли пробиться через частокол внутренних или внешних запретов. Так произошло и с идеями Богданова.
В конце 80-х годов ХХ века, когда были сняты все запреты, вдруг обнаружилось, что многие из идей Богданова уже обрели других авторов. Общая теория систем была разработана Людвигом фон Берталанфи, ставшим признанным основателем этой области науки, учение об особой роли организованности в виде ядра и пластичной оболочки в геополитической трактовке было представлено миру И. Валлерстайном в его идее центра и периферии, учение об организующей роли хаоса (стихии в терминологии Богданова) стало центральным пунктом синергетики с несчетным числом авторов, среди которых в силу активной популяризации своих взглядов наиболее известен И. Пригожин. А что же Богданов? Известно, что ценные утверждения, неважно, кто и когда их сформулировал, теряют всякое значение, если они не оказывают никакого влияния на широкие массы специалистов. Именно это произошло с тектологией (всеобщей организационной наукой) и ее философским основанием – эмпириомонизмом. В огромной степени важные и выделенные именно Богдановым понятия (эгрессия, ингрессия, дегрессия, подбор, подстановка, биорегулятор и др.) остались бездействующими. Почему же так произошло? Известно, что ни одна из дедуктивных теорий не имеет какой-то одной системы фундаментальных понятий и какой-то одной системы фундаментальных предпосылок; обычно имеются несколько равновозможных, т. е. таких систем, из которых с одинаковой вероятностью можно правильно вывести все доказательства. Сами по себе демонстрируемые предпосылки и новые определяемые понятия являются таковыми только относительно определенного принятого порядка или логики исследования и прекращают (по крайней мере, частично) быть таковыми, если принимается другой порядок. Так, в уже упомянутой общей теории систем Берталанфи была избрана иная система понятий и предпосылок, более понятная научному сообществу и в большей степени вписывавшаяся в традиции западного мышления. Хотя ее принципы (целостность, изоморфизм, организация) как метатеоретической концепции уже были изложены в тектологии Богданова, основателем общей теории систем считают все-таки Берталанфи, а не автора тектологии.
Богданов принадлежал к редкому и тогда, и ныне типу ученых-энциклопедистов. Отсюда, в частности, проистекают и трудности в понимании содержания эмпириомонизма[17]. За последние 50–70 лет все привыкли к тому, что глубокие научные идеи, как правило, рождаются на стыках наук и требуют междисциплинарного подхода. Но совсем иной ситуация была в начале XX века: в это время исследователи редко выходили за рамки своих четко очерченных дисциплинарных областей. «Эмпириомонизм» Богданова, главная задача которого состояла в разработке единой, монистической философской теории человеческого опыта – как физического, так и психического, для реализации своей основной цели требовал постоянного и весьма обстоятельного обращения к материалу самых различных наук. И во время публикации этого богдановского труда, да и сейчас, для чтения и понимания его содержания требуются знания в области психологии, математики, лингвистики, биологии, политической экономии, социологии и т. п.
К 1906 году вышли в свет три книги Богданова, содержащие ряд статей, объединенных под общим названием «Эмпириомонизм». В противоположность материализму Плеханова – Ленина, эмпириомонизм не признает трансцендентной границы между миром и нашим познанием. Локализация ощущений «в нас» – не данные опыта, а теория, и притом теория, по мнению Богданова, неудачная. В самом деле, тот мир, который мы знаем, построен так, чтобы видеть самого себя. Но чтобы иметь возможность делать это, он, очевидно, должен быть миром двойственности. В нем выделены два состояния: одно состояние, которое видит (это прежде всего человек, но, в общем случае, любое живое существо, наделенное когнитивными возможностями), и другое, которое является видимым (окружающий мир). Можно сказать, что мир, несомненно, является самим собой (т. е. неотделим от самого себя), но при любой попытке увидеть себя как объект он, несомненно, должен действовать так, как если бы он был отдельным от самого себя. Так как у людей нет других способов, кроме чувственного восприятия, чтобы изучать действительность, то на самом деле они, конечно же, одно и то же. Нет такого чувственного восприятия, которое не было бы осознанием действительности, и, конечно же, нет осознания, которое не являлось бы чувственным восприятием действительности. И поскольку нельзя применить разделение на действительное и недействительное к чувственному восприятию то в общем случае все, что проявляется как чувственное восприятие, должно быть действительным и недействительным в равной степени. Человеку свойственно «по умолчанию» считать, что он находится «здесь» (во времени и пространстве в данном физическом состоянии), а все остальное находится «там», – вовне его организма и психики. Но понятие «там», как справедливо отмечает Дж. Спенсер-Браун, нисколько не менее реально, чем понятие «здесь», где предполагается наличие исследователя, не может существовать вопрос «где?», который можно было бы задать к слову «там», ибо «там» и «здесь» эквивалентны, и асимметрия возникает из-за наличия исследователя в положении «здесь»[18].
Богданов считал, что бытие «в себе» и бытие «для нас» в своих основных элементах и их простейших сочетаниях тождественны; мы воспринимаем реальные, действительные свойства вещей, а не их отражения, не их более или менее искаженные копии. Автор «Эмпириомонизма» не видел необходимости допускать, что показания наших чувств дают нам искаженные или, как выражался Плеханов, «иероглифические» отображения реальных свойств вещей; и самая идея удвоения мира, распадения его на «внешние» реальности и их отражения «в нас» представлялась Богданову внутренне несостоятельной, противоречивой.
В действительности мы видим, осязаем и вообще воспринимаем свойства «вещей» не «нас», а вне нас, вне нашего тела, в тех самых пунктах пространства, где должны находиться и сами воспринимаемые вещи. Критический вопрос от сторонников теории отражения мог бы звучать так: почему бы конструирование картины действительности из первичного сенсомоторного материала, возникающего в результате столкновения организма с какими-то внешними факторами, не интерпретировать как процесс отражения этих факторов, а значит, и реальности? Ответ заключается в следующем: складывающаяся в результате этих взаимодействий картина реальности конструируется не по правилам существования внешнего мира (мы их не знаем), а по правилам функционирования живого организма (когнитивной системы). Впрочем, эти правила, мы тоже до конца не знаем, но все-таки продвижение по этому пути содержит преодолимые препятствия (они ограничены только возможностями экспериментов и имеют тенденцию к разрешению), а непреодолимые онтологические трудности познания бытия, где эксперимент бессилен.
Богданов считал, что объективные реальности или, по крайней мере, их простейшие составные части – «элементы» существуют «в себе» совершенно так же, как мы их воспринимаем, «причем в одном сочетании, в одной связи комплексы этих элементов образуют физическое тело, а в другой связи – явления нашего сознания». Богданов не разъясняет, что такое элементы, но из контекста ясно, что это не атомы или молекулы, но что же это тогда? Рационального ответа Богданов не дает, и это было наряду с прочим весьма уязвимым местом его философской теории. Но он интуитивно чувствовал, что соединить психическое и физическое в одном понятии возможно и делает это не с помощью дефиниций, а сразу переходя к главной конструктивной идее: комбинации элементов могут порождать физические и ментальные конструкции. Различие – вот, что является единицей знания. Можно привести аналогию с картой, предложенной польским ученым Коржибским[19]. Карта – это не территория. То, что попадает на карту – это различия (в высоте, протяженности, растительности, плотности населенности и т. п.). Наше знание – это такая же карта. Выбор различий (выбор факта, выбор идеи) вообще говоря, произволен. Мы можем иметь множество карт, но территория (объективная реальность) остается «вещью в себе».
Теперь, следуя идее Коржибского, можно допустить, что загадочные элементы Богданова можно трактовать, как различия. Например, различие между листом бумаги на столе и деревом столешницы не содержится ни в бумаге, ни в дереве. Также очевидно, что различие не находится в пространстве или в промежутке времени (в последнем случае мы могли бы говорить об изменении). Следовательно, делает вывод Бэйтсон[20], различие – это абстрактное понятие, это идея, это ментальная конструкция. Оно не локализовано ни в пространстве, ни во времени. Комбинации (комплексы) различий образуют то, что мозг трактует либо как психическое, либо как физическое. Идея элементов и их комбинаций, предъявляемых нам в виде физического и психического, даже сегодня трудно воспринимается учеными, воспитанными на многовековой картезианской парадигме. Включение в состав комплексов психических составляющих, а по существу духа, мысли, полностью противоречило марксистской теории, в которой между материей и духом пролегает бездонная пропасть и последнему дозволяется лишь отражать материю.
Ленин, будучи лидером большевиков, не мог допустить подрыва основ ортодоксальной марксистской теории. В противостоянии марксистской философии и богдановского эмпириомонизма Ленин видел не отвлеченный философский вопрос. В условиях российского революционного движения философия большевистского марксизма имела прямые, непосредственные, конкретные выходы на практическую политическую стратегию и тактику при подготовке и осуществлении социалистической революции и, впоследствии, строительства социализма. Отсюда беспощадная критика махизма и А. А. Богданова (как наиболее крупного и популярного среди рабочего класса России махистского философа). В мае 1909 года в издательстве «Зерно» выходит первый и последний философский труд Вл. Ильина (псевдоним Ленина в то время) «Материализм и эмпириокритицизм. Критические заметки об одной реакционной философии», где он со всей своей политической страстью и неумолимой логикой схоласта-правоведа обрушивается на всех представителей монистического эмпирического знания, имея в виду главной целью Богданова и сочувствующих ему Горького, Луначарского, Базарова, Скворцова-Степанова и других. Это были люди, из числа немногих, которые могли объективно понять содержание «Эмпириомонизма». Богданов с его научной щепетильностью и максимализмом не мог не ответить на яростную критику Ленина. И этот ответ был дан в ярком философском памфлете Богданова «Вера и наука (о книге В. Ильина “Материализм и эмпириокритицизм”)»[21].
Последовательно, шаг за шагом Богданов показывает, что за внешним фасадом якобы глубочайшей учености Ленина на самом деле скрывается невежество или намеренное искажение научных фактов; вместо научной критики – навешивание ярлыков на оппонентов, как философских реакционеров, а вместо провозглашенной цели борьбы со старым просматривается ненависть к различным новшествам. Впечатляет замечание Богданова, сделанное в одной из сносок: «Особенно недопустимой представляется ссылка на десяток различных рефератов Богданова, ссылка, которую не может точно проверить никто из тех, кто не слышал самих рефератов. Дело в том, что ни на одном из них он (Ильин) не был; не был даже на том, на который был специально приглашен, – на полемическом реферате по поводу разбираемой книги В. Ильина»[22].
Всякий, кто прочитает «Веру и науку», поймет, что Ленин никогда бы не согласился сойтись в публичной полемике с Богдановым по поводу «Материализма и эмпириокритицизма», так как он прекрасно понимал, что ему не выстоять в прямом споре против уничтожающей критики Богданова. А этого себе будущий вождь мирового пролетариата позволить не мог. «Вера и наука» Богданова не дошла до сознания широких коммунистических масс, а «Материализм и эмпириокритицизм» на долгие годы вошел в анналы философской мысли ленинизма и стал катехизисом философской мысли большевиков. Ученый Богданов, как это часто бывает, проиграл политику Ленину. Социальная, в данном случае политическая, практика оказалась сильнее теории.
В «эмпириомонизме» чисто философской его частью, не поддающейся практической проверке, является учение о «непосредственных комплексах» и их связи с нашим опытом субъективным или индивидуально организованным (психика) или опытом объективным или социально организованным (социальная практика). В завершенном синтезе «социально организованного опыта», по мнению Богданова, теряет свой смысл и само противопоставление «физического» и «психического». Опыт, организованный индивидуально, входит в систему опыта организованного социально как его нераздельная часть и перестает составлять особый мир для познания. Общение между людьми осуществляется, по Богданову, посредством «всеобщей подстановки», т. е. посредством подстановки психических комплексов, известных нам из личного опыта, под те физические изменения, которые мы непосредственно наблюдаем у других людей. Отрицая, таким образом, непосредственное восприятие данным индивидуальным сознанием переживаний других сознательных существ, эмпириомонизм, тем не менее, не вырывает между отдельными сознаниями той пропасти, какая постулируется идеалистической философией со времен монадологии Лейбница. По Богданову, познание чужой психики является хотя и опосредствованным, но вместе с тем совершенно реальным взаимодействием и тем точнее воспроизводит свой объект, чем ближе по своей организации воспринимающая психика к воспринимаемой.
Критики эмпириомонизма всегда ставили под вопрос необходимость в самой подстановке. Богданов утверждал, что общение людей, которое служит основой форм опыта, предполагает, по-видимому, какую-то своеобразную двойственность живых комплексов, имея в виду, что к физическим телам – организмам с их движениями и звуками – мы присоединяем непосредственно нам недоступные переживания этих существ, их восприятия, чувства, представления и т. д. Сегодня можно утверждать, что двойственность в общении с другими людьми, на самом деле, не только существует, но и подчиняется определенной логике, учитывающей особенности этого присоединения. Эта неустранимая двойственность в познании не является дуализмом, так как граница между самореференцией (высказывание внутри формы) и инореференцией (вовне формы) не является абсолютной, а всякий раз формируется при переходе от инореференции к самореференции и/или наоборот. Одна из современных трактовок этого вопроса опирается на понятие коммуникации. Понимание в коммуникации, по Луману, есть «осознание» различий между сообщениями (внешней стороной формы) и тем, что из них отобрано (информацией – внутренней стороной формы). Богданов называл такие отношения социальной организованностью опыта, когда люди, обмениваясь бесчисленными высказываниями, непрерывно устраняют взаимные противоречия своего социального опыта и организуют его во всеобщие по значению, т. е. объективные формы. В споре со своими противниками Богданов не мог апеллировать к неразвитым еще теориям или к эксперименту и был вынужден ограничиться чисто логической аргументацией, он доказывал, что его монистический реализм есть наиболее простая и познавательно целесообразная из всех мыслимых материалистических концепций.
Эти воззрения Богданова всегда подвергались критике, и только с появлением в 1980-х годах работ чилийских нейрофизиологов У. Матураны, Ф. Варелы[23], которые иногда называют «нейрофизиологическим вариантом эволюционной эпистемологии», становится ясным, насколько актуальны идеи Богданова. Их позиция, подтвержденная нейрофизиологическими экспериментами, заключается в понимании жизни и познания как двух сторон одного и того же процесса. Живые системы – это когнитивные системы, а жизнь как процесс представляет собой процесс познания. Это утверждение действительно для всех организмов, как располагающих нервной системой, так и не располагающих ею. Нервная система не обрабатывает информацию из внешнего мира, но, наоборот, творит некий мир в процессе познания. Познание есть не отображение независимого, предопределенного мира, но сотворение нового мира. Конкретным организмом в процессе его жизнедеятельности созидается не мир вообще, а некий конкретный мир, всегда обусловленный структурой организма. Способы, которые мы используем для структурного сопряжения с окружающей средой, и, следовательно, мир, который мы творим, зависят от нашей собственной структуры. Общение, согласно Матуране, это не процесс передачи информации, а координация поведения живых организмов посредством их взаимного структурного сопряжения. Тот мир, который каждый из нас видит, согласно концепции Матураны и Варелы, не есть определенный мир, но некий мир, который мы созидаем вместе с другими. Богданов понимал это еще в 1925 году, что подтверждается его словами: «Неустранимо то, что человек смотрит со своей точки зрения, оперирует своими методами. Но в каком смысле все это “свое” для него? Личность не более, как маленький центр приложения социальных сил, один из бесчисленных пунктов их перекреста. Ее точка зрения и способ понимания принадлежит ей в том только смысле, что в ней находят свое воплощение и выражение; было бы правильнее сказать, что личность принадлежит им, а не наоборот. И они могут быть объективны»[24]. Но это касается сопряжения человека с внешним человеческим миром.
Но что же происходит с миром внутренним? Каким образом акты сознания связаны с нервными реакциями, вызываемыми взаимодействием с внешним миром? На этот вопрос Богданов пытается ответить, используя идею о психофизиологическом параллелизме как инструменте для преодоления разнородности элементов опыта. Разнородность элементов опыта проистекает из того факта, что мир, который мы наблюдаем с помощью наших органов чувств, – это мир отдельностей, прерывностей, но в сознании он каким-то непостижимым образом становится непрерывным. Для практической работы разума в этой непрерывности расставляются метки – слова. В самом деле, наши ощущения с помощью разума преобразуются в понятия, используя которые мы с помощью логики, оперирующей с записанными с помощью знаков суждениями, извлекаем значения, или то, что мы привыкли называть «знание». Понятие для человека – это всегда слово (имя); человеческий язык постоянно утверждает, что вещи вне нас имеют какие-то качества и признаки.
Имена вещей приходят к нам в раннем возрасте, когда мы учимся говорить, и это происходит настолько естественно, что мы даже не подозреваем, что здесь может таиться какая-то ловушка. Что это? – спрашивает ребенок, – и заботливый родитель, например, отвечает – это стол. И так происходит всю жизнь; о чем бы мы не узнавали, все имеет свое имя. Любая вещь из действительности проецируется на экран сознания только со своим именем. Человек не использует специальных маркеров или символов для обозначения существования. Все, что появляется на экране сознания благодаря своему имени, является для наблюдателя тем, что существует (в воображении или в действительности). В общепринятом восприятии для обозначения существования мы не можем использовать ничто, пустоту, реальное пространство не позаботилось о корректном заполнении табло сознания, как это делает действительность. Нечто, могущее существовать, но не имеющее метки, сознанием игнорируется, его для сознания не существует. Когда обычный наблюдатель видит дерево, он должен совершить работу по обозначению дерева на своем внутреннем экране сознания, у него, видящего конкретное дерево, возникает некий смутный образ абстрактного дерева, обязательно в сопровождении имени, иначе этот образ невозможно использовать для размышлений, коммуникаций и передачи знаний. Когда наблюдатель пожелает предположить, что то, что существует, не существует, он просто не делает пометку.
Таким образом, наблюдатель использует пометку (имя) для индикации, что он подтверждает существование чего-либо, и не использует ничего для обозначения того, что он не подтверждает. Конечно, при этом он не задумывается над тем, что он учитывает в качестве подтверждения существования – всего лишь его знак, но дальше действует так, как если бы он учитывал существование. Но, вообще говоря, и это принципиальный момент, знак существования и факт реального существования могут различаться. Психофизиологический параллелизм, как утверждает Богданов, – это наличие постоянного соотношения между психическими явлениями и физиологическими процессами нервной системы, так что «параллельно» ряду фактов сознания развертывается ряд одновременных физиологических нервных процессов в неразрывной и неизменной связи с ними. Богданов лишь указывает на эту идею как на задачу познания, оно должно связать психический и нервно-физиологический ряд в один целостный процесс.
Богданов выдвигает при этом передовую идею, что в познании первичны не объекты, а отношения (взаимодействия)[25]. Простейшим отношением между объектами, как мы уже отмечали, является различие, и именно на него реагируют органы чувств. Эта конструкция позволяет нам отделить в сознании стол от бумаги с помощью символов – названий «стол», «бумага». Граница существует лишь как указание пересечь ее – будь то изнутри вовне, будь то извне вовнутрь. Но в зрительном восприятии граница вызывает вполне реальный электрохимический импульс в зрительном нерве, который поступает в мозг и обрабатывается им, вызывая эффект изображения – лист бумаги, лежащий на столе. Так, нервный импульс соединился с ментальной конструкцией, и произошло это тогда, когда зрение дало скачок (разрыв непрерывности) в потоке импульсов, натолкнувшись на разницу в восприятии стола и бумаги, а сознание, наоборот, соединило ментальной конструкцией (различием) обе стороны формы в целостность – лист бумаги на столе. Так, на наш взгляд, работает механизм психофизиологического параллелизма, о котором писал Богданов.
В естественных науках эффекты вызываются импульсами, силами и прочими вполне конкретными вещами. Но в ментальном мире, мире коммуникации и организации эффекты вызываются различиями; в мире разума то, что не существует, может являться причиной действий. Бездействие, пребывание в привычном порядке может привести к неконтролируемому нарушению этого порядка. В настоящее время концепция разупорядочения, возникающего наряду с упорядочением, стала парадигмой современного естествознания и в значительной мере философии. Но в начале прошлого века идея Богданова о динамическом характере взаимодействия двойственных друг другу процессов организации и дезорганизации как источнике и механизме движения материи была поистине революционной.
Во время работы над тектологией Богданов приходит к убеждению, от которого он не отказался до конца жизни, что всеобщую организационную теорию можно построить только как науку, а не как философскую концепцию. Более того, он сформулировал утверждение о конце философии, зачеркнув тем самым свой огромный труд по созданию эмпириомонизма: «…по мере своего развития тектология должна делать излишней философию и уже с самого начала стоит над нею, соединяя с ее универсальностью научный и практический характер»[26].
Позже, в статье «От философии к организационной науке» Богданов утверждает, что «эмпириомонизм – организационная философия – есть только этап на пути к организационной науке», и, как только основы этой науки получили четкие очертания, «с этого времени философия, как таковая, потеряла для меня реальный интерес: она – временное и несовершенное объединение опыта, которое должно уступить место высшему научному его единству»[27]. Желание Богданова замкнуть всеобщую организационную теорию, придать ей полноту и логическую завершенность привели его к весьма спорному выводу. Если наука заключается в решении вопросов, которые можно решить с помощью консенсуса (координации социально-организованного опыта, в терминологии Богданова), а не путем постановки новых вопросов, то философия – это действительно не наука, а ее стимулятор. Основной прогресс в науке часто, даже может быть всегда, зависит от успешной постановки вопроса, который не возникал раньше; основной научный прогресс, следовательно, является отпрыском науки и философии.
Да, действительно, научное развитие в любом обществе зависит от продвижения структурных наук, в которых метод абстрагирования от индивидуальных случаев – требование универсальных законов – достиг наиболее развитой формы. Науки сегодня структурируются вдоль математических линий, и наиболее быстрые и эффектные изменения происходят именно в структурных науках. Среди структурных наук следует выделить не только чистую и прикладную математику, но также такие науки, как системный анализ, информационная теория, кибернетика и теория игр. Эти дисциплины составляют так называемую математику событий, развертывающихся во времени: события, планируемые и контролируемые человеком, события, управляемые структурами, которые действуют, как будто по плану, и другие события, подчиняющиеся законам вероятностной причинности. То есть эти науки составляют структурные теории изменений, происходящих со временем. Их наиболее важным инструментом является сегодня компьютер, а компьютерная теория сама относится к структурным наукам.
На наш взгляд, создание «Тектологии» является первой и неординарной, хотя и не завершенной, попыткой представить философскую концепцию (эмпириомонизм) в качестве структурной науки. Но как компьютер не может заменить творческое мышление человека и генерировать вопросы, так и «Тектология» не может заменить особые функции философии, в частности, связанные с необходимостью конструирования обобщенной картины мира, человека и его познания. Реальность может сильно зависеть от того, на какой стороне находится наблюдатель, и то, что истинно на одной стороне, вовсе не может быть таковым на другой (это и есть невидимое заблуждение). Так структурные науки могут склонить нас к опасной иллюзии, что реальность – это структура, которой можно управлять и которую можно контролировать. Но чтобы четко представлять себе нашу ситуацию, мы должны научиться следить одним глазом за нашими восприятиями и теоретическими конструкциями (психическое, в терминологии Богданова), а другим – за реальностью (физическое), окружающей нас.
Богданов верил в марксизм и материалистическое понимание истории, которые отражают взгляд на «внешний» мир, как на множество отдельных вещей, людей и событий, связанных причинно-следственными отношениями. К природной среде относятся так же, как если бы она состояла из независимых частей, используемых группами людей с различными интересами. Раздробленность распространяется и на общество, которое делится на нации, расы, религиозные, политические, экономические, профессиональные группировки. Уверенность в том, что связь между ними можно описывать в рамках случайности или причинно-следственной парадигмы, можно рассматривать как основную причину целого ряда социальных, экологических и культурных кризисов современности.
Индуктивный метод привел Богданова к ключевому вопросу: при бесконечном богатстве материала вселенной и бесконечном разнообразии форм откуда берутся настойчиво, систематически повторяющиеся и возрастающие с познанием аналогии? Признать все их простыми «случайными совпадениями» – значит внести величайший произвол в мировоззрение и даже стать в явное противоречие с теорией вероятностей. Научно возможный вывод один: действительное единство организационных методов, единство их повсюду – в психических и физических комплексах, в живой и мертвой природе, в работе стихийных сил и сознательной деятельности людей. Богданов утверждал, что тектология – это наука, и как наука она «характеризуется, во-первых, способом постановки этих задач – они берутся как организационные (или дезорганизационные); во-вторых, способом их решения – его путь идет через организационный анализ к организационному синтезу. Так как все задачи могут ставиться и решаться таким образом, то она является наукой наиболее общей. Вследствие этого у нее нет своего особого поля: ее поле охватывает области всех других наук, так что они все вместе образуют ее базу, ее необходимую опору, без которой тектология не была бы возможна»[28].
Философия эмпириомонизма оказывается якобы ненужной: психические и физические комплексы, проблема психофизиологического параллелизма, подстановка, сопряжение коллективного и индивидуального опыта и многое другое, что составляло суть эмпириомонизма, – все поглощается обобщающими постулатами тектологии или попросту игнорируется как не заслуживающее внимание новой науки – тектологии. Наука, пишет Богданов[29], «ограничена научными рамками; а “вещи в себе” – понятия философские. И если тектология есть наука, то она обязана изучать только явления, их связь и закономерность, а прочее предоставить философии. Она даже не опровергает этих философских понятий; но в решении ее задач их некуда поместить». Эта наука, считает Богданов, полностью соответствует материалистической онтологии, поскольку является обобщением эмпирических фактов. Но понятия и методологию тектологии как формализованную обобщающую дедуктивную систему Богданов формулировал, основываясь на индуктивном методе, который сам по себе таит еще много неясного и проблематичного. Неясна правомочность перехода от индуктивного ряда к дедуктивной системе, в которой массивы эмпирических фактов обрабатываются в мышлении и языке средствами дедуктивной логики и только поэтому получают законченный и организованный вид. Материалистическая, демокритовская онтология эмпириомонизма и прорезавшаяся сквозь нее идеалистическая, платоновская методология тектологии не могли не вступить в противоречие. Выбор был сделан в пользу науки – тектологии, и философия живого опыта – эмпириомонизм была отброшена. Но так ли это?
Исследователи, изучающие научное наследие Богданова, прекрасно знают, что понять тектологию без знания основ эмпириомонизма весьма сложно, если вообще невозможно[30]. Философские основания эмпириомонизма пронизывают все пласты идей тектологии. Эмпириомонизм и тектология – это двуединая сущность, только в одном облике она предстает как философская эмпирическая система монизма, а в другом – как абстрактная дедуктивная система высокой степени общности. На протяжении многих столетий ученые проводят параллели между знанием, привносимым в виде интуитивного постижения, и знанием, получаемым научной методологией. Обращает на себя внимание явная тенденция сближения этих линий. Причина этого сближения, очевидно, в том, что субъективное, которое всегда было доступно интуитивному постижению или вере, теперь все в большей мере становится объектом научного исследования[31]. На наш взгляд, Богданов на рубеже XIX–XX веков осмысливал фундаментальную проблему соединения в целях познания дискретного и непрерывного, структуры и функции, частей и процессов. Он наметил методологический путь, по которому предстоит идти еще не одному поколению исследователей.
A. Е. Рыбас
Актуальность философии эмпириомонизма
Вопрос об актуальности философии Богданова является немаловажным не только для уяснения идей русского мыслителя и его вклада в развитие мировой философии, но и для определения правильных ориентиров интерпретации философской проблематики, нашедшей отражение в его работах. Поэтому неслучайно творчество Богданова стало в последнее время предметом философских дискуссий, в которых принимает участие все большее число исследователей. Можно выделить несколько подходов к актуализации эмпириомонизма.
Прежде всего обращение к наследию Богданова обусловливается
В связи с этим уместно привести точку зрения B. Н. Садовского, который считает, что Богданов «одним из первых марксистов начал осуществлять такую
Исходя из этого размышления, можно было бы сделать вывод о том, что актуализация эмпириомонизма Богданова должна послужить возрождению «подлинного» марксизма – современной философской системы, открытой для диалога с другими учениями и когерентной с ними. Однако В. Н. Садовский к такому заключению не приходит, вероятно, потому что считает принципиальные положения марксистской философии неактуальными, если не сказать, несостоятельными. По его мнению, «Богданов оказался
Другим наиболее распространенным подходом к актуализации философии Богданова является истолкование эмпириомонизма как необходимой
Конечно, такое умозаключение является небесспорным. Несмотря на то, что вопросы философии науки занимают в «Эмпириомонизме» важнейшее место, они не могут представлять собой всю философскую проблематику этой работы. Скорее, наоборот: именно потому, что в «Эмпириомонизме» действительно продумывается философская проблематика, из нее можно выделить и те вопросы, которые относятся к философии науки. Чтобы доказать это положение, необходимо прояснить смысл противопоставления философии и науки, как его понимал Богданов, а также ту роль, которую они играют в деле познания.
Прежде всего следует обратить внимание на то, что тезис Богданова о конце философии, к которому он пришел в процессе творческой эволюции, является
Говоря о конце философии, Богданов ни в коем случае не предлагал отказаться от нее и всецело отдаться науке. Из его рассуждений следует лишь то, что наука как знание действительного существенно отличается от философии, которую можно назвать знанием возможного. Наука, строго придерживающаяся данных опыта, всегда ýже философии, которая включает в себя и элементы ненаучного или еще не ставшего научным знания. В силу четкой определенности своей проблематики наука, в отличие от философии, является знанием бесконечным (в том смысле, в котором можно считать бесконечным человечество, планомерно занимающееся систематизацией объективного опыта). Конечность же философии выражается в том, что она по необходимости является знанием законченным, т. е. полным: даже тогда, когда философы отказываются апеллировать к абсолютным истинам, чтобы обосновать завершенность познания, они вместо абсолютных истин подставляют собственные допущения, которые отличаются от научных гипотез тем, что никогда не могут быть доказаны опытом, так как «с понятием о философской теории не совмещается мысль о точной опытной проверке»[39]. Таким образом, наука как система принципиально неполного и бесконечно развивающегося знания не исключает, а, наоборот, предполагает наличие философской теории, которая как «необходимое орудие руководства в практике и в познании»[40] придаст научному знанию полноту и завершенность, сделает научное искание осмысленным и направит его к конкретной цели.
Поделиться книгой: