Дороги шли через войну

В ночь на 31 августа 1943 года передовые части дивизии форсировали Псел, зацепились за вражеский берег и завязали бои за удержание плацдарма. Работники политотдела находились в полках первого эшелона. Гвардии майор Мурадян часто бывал в полках Бунина и Середы. Со стороны казалось, что этот энергичный, всегда жизнерадостный и бесстрашный политработник никогда не устает. Он везде поспевал и всегда был там, где надо быть коммунисту, политработнику.

Коротка передышка — всего несколько минут. Не успеют остынуть стволы пулеметов, автоматов, противотанковых ружей — и снова в бой. Но и в те короткие минуты Мурадян успевал сказать главное. Он воодушевлял бойцов, рассказывая им об одержанных победах, и звал вперед, на выполнение очередных боевых задач.

А впереди был Днепр. Об этой величавой, воспетой поэтами могучей реке Мурадян мог говорить часами.

— Скоро мы увидим эту дорогую сердцу каждого советского человека реку, — говорил он. — Увидим ее могучую ширь, богатырский размах, услышим плеск ее седых волн, поклонимся ей в пояс и скажем: «Здравствуй, Днипро! Ты страдал под фашистским игом, но не покорился. И вот мы пришли освободить тебя. И освободим, не пожалеем для этого ни крови, ни самой жизни…»

29 сентября части дивизии подошли к Днепру южнее Кременчуга. Гвардейские полки вели жестокие схватки с врагом, очищая прибрежные леса. В те дни гвардии майор Мурадян находился на переднем крае. В полку Бунина в присутствии бойцов заместитель начальника политотдела дивизии вручил кандидатскую карточку командиру пулеметного взвода гвардии лейтенанту Михаилу Рябошапке. Вручил со словами:

— Поздравляю и надеюсь, что вы на деле оправдаете звание кандидата в члены партии. Желаю вам и всем гвардейцам-пулеметчикам новых побед в священной борьбе против фашистских захватчиков!

В ответ Михаил Рябошапка сказал:

— Клянусь: там, за Днепром, я оправдаю высокое звание коммуниста.

На рассвете надувные резиновые лодки бесшумно уходили от левого берега. В одной из них отплыли пулеметчики во главе с Рябошапкой. Они прошли сквозь огненный смерч и бросились на тот берег. Враг обрушил на горстку гвардейцев всю мощь огня, всю свою ярость и злобу. Станковые пулеметы косили фашистов, отбрасывали их назад. Гвардии лейтенант Рябошапка уничтожал врагов огнем из автомата и гранатами. А когда вражеская пуля сразила наводчика одного из расчетов, командир взвода сам лег за пулемет.

В этом бою на днепровском плацдарме, как и в других местах, Рябошапка сражался отважно, показывая образцы стойкости и воинской доблести. В декабре 1943 года он был удостоен звания Героя Советского Союза. Офицер сдержал клятву, с честью пронес по дорогам войны высокое звание коммуниста.

А гвардии майор Мурадян форсировал Днепр со «своим» 273-м гвардейским полком — полком Григория Середы. Широкая река покрылась красноватыми водяными смерчами от разрывов снарядов и мин, тысячами булькающих фонтанчиков от пуль. Вода вспенилась, застонала, хороня гибнущих и устрашая живых. Но гвардейцы все сильней нажимали на весла. И вот он, берег! В решительном порыве бойцы бросились на него: они целовали мокрый песок, обнимали остывшую за ночь землю, стремительно поднимались, словно влив в себя ее силу, и неудержимой лавиной шли на врага отвоевывая метр за метром дорогой и такой нужный плацдарм.

Мурадян сражался на плацдарме с 3-м батальоном. Он был здесь и старшим политработником, помогая комбату и парторгу организовать стойкую оборону захваченного куска днепровского берега, и бойцом, дравшимся вместе со всеми. В общей сложности батальон в те дни отбил шестнадцать контратак гитлеровцев. Чувствуя поддержку старшего товарища, отважно бился с врагом парторг батальона гвардии лейтенант Николай Михайлович Кириллов. Родина высоко оценила подвиги вожака коммунистов, удостоив его звания Героя Советского Союза.

Ожесточение боев нарастало с приближением наших войск к Киеву. В канун решающих боев за столицу Советской Украины гвардии майор Мурадян зачитал бойцам обращение военного совета 1-го Украинского фронта:

— «Славные бойцы, сержанты и офицеры! Перед вами — древний Киев — столица Украины. Вы пришли сюда, на берег Днепра, через жаркие бои, под грохот орудий, сквозь пороховой дым. Вы прошли с боями сотни километров… Тяжел, но славен ваш путь. В этот час к нам обращены взоры всей страны, всего народа. Вас ждут советские люди на западном берегу великой реки, ждут ваши братья-украинцы. Поднимем же сегодня свои славные знамена на том берегу седого Днепра, над родным Киевом!»

И советские воины подняли Красное знамя над Киевом. Столица Советской Украины была освобождена 6 ноября 1943 года, в канун 26-й годовщины Великого Октября. По этому случаю состоялся митинг. В нем участвовали войска, которыми командовали генералы Москаленко, Ладыгин, Мартиросян. Здесь же вместе с советскими воинами праздновали победу и бойцы чехословацкой бригады полковника Людвига Свободы.

Гвардии майор Мурадян не был на этом митинге. 89-я гвардейская стрелковая дивизия, прикрывавшая фланги наступавших на Киев соединений, вела бои южнее города — на кировоградском направлении, гнала фашистов дальше на запад. Теперь все фронтовые дороги вели советских воинов на запад…

Фронтовые дороги сходятся, пересекают друг друга, вновь разбегаются, как стрелы на штабной карте. А на дорогах этих — судьбы людские, они тоже сталкиваются, проходят одна через другую. Часто такие встречи оставляют в сердце человека след, стереть который может разве только смерть. А смерть смотрела в глаза Мурадяну, Дронову и Бобаджанову едва ли не каждый фронтовой день. Смотрела, да не одолела.

Вот уже отшумели вешние воды 1944-го. Юрий Дронов после зимней контузии окреп, еще больше закалился в боях. Командир пулеметного взвода прикрепил на свои офицерские погоны еще по одной звездочке. Мирзо Бобаджанов тоже получил повышение в звании — стал старшим сержантом.

В апреле пришел приказ: гвардии старшего сержанта Бобаджанова откомандировать в 294-й гвардейский стрелковый полк. Мирзо сдал должность, передал пулемет другому командиру расчета, явился к командиру взвода с докладом. Дронов и слушать не стал:

— Ладно уж… Честно скажу: жаль расставаться с тобой, Мирзо. Да ничего не попишешь, приказы, сам знаешь, не обсуждают, а выполняют.

Мирзо кивнул, он все понимал. Глаза его увлажнились, он отвел их в сторону и продолжал стоять молча. А Дронов, понимая состояние Бобаджанова, попытался утешить его:

— Не переживай очень-то. Будем же, считай, рядышком. Все-таки в одной дивизии остаемся.

— Да, в одной, — сказал наконец Бобаджанов. — Но не будет времени прийти к вам. А приходить бы надо, скучать буду по взводу, это уж точно. Вы, товарищ гвардии лейтенант, на всю жизнь останетесь моим командиром и учителем.

— Ну спасибо, Мирзо. Мне приятно слышать такие слова. А встречаться будем. Не здесь, так после войны свидимся. Обязательно встретимся!

Мирзо ушел в полк. Стал он помощником командира пулеметного взвода и комсоргом 8-й роты. Встретили его так, как будто давно ждали. Командир батальона гвардии майор Федоров сразу внес ясность:

— Мне о вас майор Ольшевский говорил. Хвалил, поэтому мы выпросили вас у комдива.

Парторгом батальона был казах Тананбай Турлигалиев. Он быстро нашел с Мирзо общий язык. Говорили о ротных делах, о работе с молодыми бойцами, о комсомольских поручениях, о подготовке лучших воинов, членов ВЛКСМ в партию.

— Тебе тоже советую подумать о вступлении в партию, — сказал Турлигалиев.

— Хорошо, подумаю. Только я у вас новенький и надо делом показать, чего ты стоишь.

Парторг согласился:

— Правильно рассуждаешь. Проверишь себя в боях. Но заявление пиши, с рекомендациями поможем.

8-й ротой командовал гвардии старший лейтенант Чередниченко — сибиряк могучего телосложения. Его редкостная богатырская фигура внушала уважение. С таким командиром надежнее себя чувствуешь. Разглядывая ротного, Мирзо думал: «Как же он помещается в траншее?» И тут же мелькнуло беспокойство: «Такая заметная мишень для врага…»

У Чередниченко было любимое выражение: «земляк-сибиряк». Так он обращался почти к каждому солдату. Не сделал исключения и для прибывшего старшего сержанта.

— Значит, так, земляк-сибиряк. Будешь командовать пулеметным расчетом, но людей и пулемета пока нет.

— Как нет? А воевать как?

Командир роты уточнил:

— Сейчас нет. После обеда все получишь, расчет будет укомплектован.

Мирзо не знал, что утром в полк прибыло пополнение и в штабе людей уже распределяют по батальонам. После обеда, как и говорил Чередниченко, в роту привели человек двадцать новичков. В основном это были украинцы из только что освобожденных районов. Скоро гвардии старший лейтенант вызвал Бобаджанова и, показывая на группу прибывших парней, сказал:

— Вот из этих хлопцев выбирай себе в расчет.

Мирзо стал внимательно разглядывать «хлопцев». Ротный построил их в одну шеренгу, так что всех было хорошо видно. Ребята молодые, примерно такого же возраста, как и сам Мирзо. Одеты кое-как: кто в фуфайке, кто в стареньком пальтишке. Шапки тоже старые, измочаленные. Да и что они могли надеть? Фашисты обирали их до нитки, хаты наизнанку выворачивали. Хорошо хоть сами уцелели…

Бобаджанов не спеша шел вдоль строя и, останавливаясь против приглянувшегося ему бойца (выбирал самых сильных, здоровых), коротко говорил:

— Три шага вперед.

Так он взял себе в расчет Хорунжего, Цыбулько и Ощана. Все они были из Кировоградской области, и каждый запоминался по-своему. Хорунжий был веснушчатый, в движениях медлительный. Ощан — что называется, красавец: нос, брови, распахнутые глаза и вообще все лицо — просто загляденье. Цыбулько отличался этакой бесшабашной веселостью, был он, видимо, из тех, кому и море нипочем и грязь кажется чистым песочком.

Мирзо распределил расчет по номерам, построил бойцов в таком же порядке и скомандовал:

— Расчет, равняйсь! Смирно!

Оглядел стоявших в строю, строго сказал:

— Красноармеец Хорунжий, команду надо выполнять быстро и четко. Вольно! Повторим еще раз… Равняйсь! Смирно! По порядку номеров рассчитайсь!

Номера расчета закричали:

— Первый!

— Другий!

«Другий» — это сказал Цыбулько. Все дружно рассмеялись. Мирзо и сам усмехнулся, услышав столь необычный ответ в строю.

Так гвардии старший сержант Бобаджанов, получив расчет, стал приучать его к строю, к дисциплине, к тому строгому укладу воинской службы и жизни, без которого нет солдата и нет победы в бою.

В тот же день командир батальона вручил Бобаджанову станковый пулемет. Была построена вся рота, и получилось вроде небольшого митинга. Комбат говорил:

— Это оружие вам вручает Родина-мать. Она уверена, что пулемет передан в надежные руки. Советская Родина и весь наш народ надеются, что ваше оружие станет грозной, страшной силой для врага. Берегите свой пулемет, хорошо изучите его, полюбите, как самого верного друга, гордитесь им.

От имени расчета сказал Мирзо:

— Из этого пулемета будем уничтожать фашистских захватчиков, пока наши сердца будут биться, пока глаза будут видеть врага.

Слова прозвучали, как клятва. Мирзо стоял у «максима» и, конечно, не мог тогда подумать, что этот станковый пулемет с заводским номером 265 свяжет его с ним — свяжет не на год и не на всю войну, а на всю жизнь. Мог ли он, Мирзо, знать тогда, что он останется жив и вновь встретится со своим боевым другом «максимом» через много лет после войны в Москве, в Центральном музее Вооруженных Сил СССР, и потом они будут встречаться чуть ли не каждый год — всякий раз, когда Мирзо будет приезжать в столицу…

Вот так весной 1944 года в жизнь Мирзо Бобаджанова вошли новые люди, вошел станковый пулемет, заводской номер которого он записал в свою красноармейскую книжку. И стал он привыкать и к новым людям и к пулемету, стал готовить их к боям, к суровым испытаниям, которые ожидали расчет совсем рядом, где-то в трех километрах от этого сырого, нахмурившегося леса, в котором гвардейский полк принимал пополнение.

Дивизия к тому времени продвинулась на юго-запад, форсировала Днестр и захватила плацдарм на западном берегу. 14 апреля на плацдарме разгорелись исключительно жаркие бои. Днестр — река широкая и бурная. В ту пору, вскоре после паводка, катила она свои волны с особой силой и неукротимостью. Западный берег был сильно укреплен фашистами. На плацдарме еще не появилось ни одного нашего танка, а в них особенно нуждались пехотинцы. Слабой была и артиллерийская поддержка. Это объяснялось тем, что ни мостовой, ни паромной переправы пока еще не было. Наши подразделения переправлялись в основном на подручных средствах, а на них тяжелую технику не погрузишь.

В этих условиях главной огневой силой наших бойцов были станковые и ручные пулеметы, автоматы, гранаты и немногочисленные противотанковые орудия. И, конечно, силы наших малочисленных подразделении умножали железная выдержка и стойкость, отчаянная храбрость и находчивость бойцов.

15 апреля 8-я рота 294-го гвардейского стрелкового полка закреплялась на днестровском плацдарме. Отбив несколько контратак противника, она к вечеру оборудовала позиции, а теперь, с наступлением сумерек, совершенствовала их в инженерном отношении.

На ночь командир батальона гвардии майор Федоров решил выслать от 8-й роты боевое охранение.

— Кого думаешь послать? — спросил гвардии старшего лейтенанта Чередниченко.

— Подумаем, — сказал ротный.

— Пошли людей понадежней, со станковым пулеметом. Думаю, лучше всего Бобаджанов подойдет.

— И я такого же мнения, товарищ гвардии майор.

В девять вечера командир роты вызвал к себе Мирзо.

— Как настроение, гвардеец? — спросил гвардии старший лейтенант. — Поужинали?

— Подзаправились. До утра жить можно.

— До утра дожить надо. Неспокойным будет оно, завтрашнее утро. А вызвал я тебя вот зачем. Иди-ка сюда, к карте…

Старший лейтенант показал место, куда Бобаджанов с расчетом и станковым пулеметом должен скрытно выдвинуться и занять позицию с задачей не допустить внезапного удара противника по позициям роты.

— Выдвигаться будете с наступлением полной темноты. И чтобы ни звука. Займете позицию, заройтесь в землю, приготовьтесь к круговой обороне. И вот что еще, Мирзо: вы будете там одни. Завяжете бой — держитесь подольше, сковывайте как можно больше сил противника. Отход по сигналу ракеты.

Прошла ночь. Утром гитлеровцы начали выдвижение к Днестру. По их данным, до передовых подразделений советских войск было не менее трех километров. Поэтому фашисты шли открыто, без опаски. Они не успели принять боевой порядок, рассредоточиться — неожиданно, как из-под земли, ударил пулемет. Враг заметался. Поднялась паника…

Накануне вечером гвардии старший сержант Бобаджанов не только в точности исполнил приказ командира роты, но и, как это делал всегда, действовал по обстановке, на месте уточняя и совершенствуя выработанный командиром план. Это касалось скрытности выдвижения, выбора позиции, маскировки окопа и ходов сообщения и т. д. За ночь расчет отрыл один основной окоп и три запасных. Пулеметчики соединили их ходами сообщения на случай маневра. С рассветом, ничем не выдавая себя, потренировались в смене огневой позиции. Мирзо выбрал ориентиры, измерил расстояния до них, занес все это в карточку, наметил секторы огня.

Снизу от реки веяло сыростью, она пробиралась под шинели, вызывала неприятный озноб.

Мирзо посоветовал:

— Не подпирайте стенки окопа, прижимайтесь друг к другу. Грейтесь, пока солнце не поднимется.

— Ничего, старшой. Ось, гитлерюги пидуть — буде дуже жарко, — отвечал Василий Хорунжий.

— Щоб им було жарко, а мы и в холодке побудемо, — слышался голос Цыбулько из-за спины Василия.

Мирзо понимал состояние молодых бойцов. Пока держатся, не паникуют. Но это всего лишь внешние признаки. А что на сердце? Пережив черные дни оккупации, его подчиненные принесли с собой лютую ненависть к фашистам и жажду бить их. Но они были неопытны, не обстреляны в боях. За несколько дней после прибытия новички попривыкли к боевой обстановке: слышали канонаду, видели раненых. Мирзо занимался с ними, тренировал в стрельбе из пулемета, передавал свой опыт.

Но, как говорят украинцы, «не кажи гоп…» Что мог сказать Мирзо о подчиненных, если они еще не нюхали настоящего пороху, не видели идущих на них танков, не испытывали страха перед «психической» атакой пьяных гитлеровцев. И сможет ли он сказать это «гоп» утром, когда немцы приготовятся и двинут на наши позиции…

Когда из окопа ударил «максим», фашисты, напоровшись на свинцовые кинжалы, попятились, а Хорунжий, подавая наводчику снаряженную ленту, запел: «Ой, Днипро, Днипро, ты широк, могуч…» Мирзо так обрадовался, будто случилось что-то очень хорошее, очень важное…

Потом была еще контратака, но уже тщательней подготовленная и организованная. И еще одна — с охватом флангов, — когда расчет вынужден был перетаскивать пулемет с одной позиции на другую, вести огонь справа, потом слева и опять бежать по ходу сообщения на старое место, чтобы полоснуть свинцом по фашистам, подбегавшим к окопу так близко, что Мирзо разглядел на каске бегущего впереди солдата нацарапанные буквы и рыжую щетину на небритом подбородке…

Оторванный от своих, пулеметный расчет Бобаджанова стойко отражал бешеный натиск врага. Героями в расчете были все — Хорунжий, Цыбулько, Ощан. Пример мужества, презрения к смерти, мастерства показывал командир. В самые критические минуты Мирзо сам припадал к «максиму» и вел огонь то экономно, короткой дробью, то длинными очередями, с рассеиванием по фронту. Видели бы его учитель Дронов, парторг Турлигалиев, командир роты Чередниченко! Видели бы, сколько полегло оккупантов перед окопами пулеметчиков…

Передышка приходила только с наступлением ночи. А днем бой разгорался с новой силой. Одиннадцать контратак отбили гвардейцы. Двое суток стояла, и не просто стояла, а сражалась, маленькая крепость, как островок среди бушевавшего моря огня. Горстка бойцов во главе с Бобаджановым приковала к себе и связала руки целой вражеской роте.

А потом, когда пришли подразделения полка и отбросили противника, гвардии старший сержант Бобаджанов с расчетом вернулся в свою роту.

Вся дивизия узнала о подвиге пулеметного расчета Мирзо Бобаджанова. Командование представило гвардейцев к государственным наградам. И в числе первых, кто поздравил Бобаджанова с боевым успехом, был Юрий Дронов. Он выкроил час, приехал в полк, а оттуда — в батальон Федорова. Встретились они, как родные братья.

— Ну, Мирзо! Ну, молодец! — восторженно говорил Дронов, разглядывая своего ученика. — Дал захватчикам прикурить — и на том свете не придут в себя…

— Вам спасибо, Стрелял, как вы учили.

— Теперь сам учи. Мастер ты большой, передавай опыт другим.

Мирзо согласно кивнул:

— Конечно. Без этого нельзя. Молодежь все время приходит, надо учить.

Вскоре в роту прибыли два офицера. Один был в звании майора, другой — лейтенант. В пулеметном взводе познакомились с Бобаджановым. Лейтенанта Мирзо знал — это был помощник начальника политотдела дивизии по комсомольской работе Иван Киселев. А гвардии майора Мирзо видел первый раз. Был он выше среднего роста, строен, крепок и по-мужски красив. Черные кавказские усы, видно, не подстригались с начала войны, они пышно нависали над ртом, полностью закрывали верхнюю губу. В лице было что-то орлиное и лихое. На вид майору было около тридцати лет, но с таким не чувствуешь разницы в годах.

— Мурадян, — назвал себя майор, — заместитель начальника политотдела дивизии. Можно сказать, новичок: всего три дня как в дивизии.

Майор подал руку, Мирзо протянул свою. Рукопожатие получилось крепким и сердечным.

Когда обычные в таких случаях темы разговора были исчерпаны, гвардии майор Мурадян сказал Бобаджанову:

— Центральный Комитет ВЛКСМ наградил вас Почетной грамотой. Мы привезли ее.

Киселев развернул свернутый в трубку лист плотной бумаги. Это была грамота — красочная, с оттиснутыми изображениями орденов, которыми награжден комсомол, и большим заголовком, отпечатанным бронзой. Внизу синела размашистая подпись первого секретаря ЦК ВЛКСМ Николая Михайлова.