Дамнар: Неведение

Якунина Марина

Дамнар: Неведение

Пролог

Мир «Атиозес». Пригород Интернитаса. Деревня Спайдерхом. 117 лет после вторжения

На деревянной балке сидел крупный жук. Он уже совсем высох. Остался только хитин. Один ус отломился, ещё держались на тельце четыре лапы… Ползти неудобно. А солнечные лучи уже добрались и до него. Начали печь. Магия смерти совсем не любит солнце. Жук начал шевелиться, пытаясь найти тень, забиться в какую-нибудь щель, но при этом так, чтобы не упускать из виду женщину, за которой следовало совершать надзор. Магия навряд ли бы проснулась и стала наблюдать, если бы сердце не участило привычку иногда пропускать удары.

— Ба! А расскажи, как ты здесь оказалась? Ты же не как мы, а из пленных, не родилась тут?

Невысокая женщина с длиннной седой косой вздохнула, разлепила скованные дремотой веки:

— Ох, не нужно это вам, родные. Не для детей такая сказка. Да и стара я стала, всего и не упомню.

Самый младший мальчонка нахмурился, взглянул на неё исподлобья, сердито, немного с вызовом произнес:

— Да ты нас-то не учи, что нам знать надобно, а что нет. Мы же сами смерть видели, друзей и родных оплакивали.

— А ты старшим-то не дерзи. Ишь, язва какая малолетняя, — еле сдерживая смех пожурила мальчонку старушка. Но веселость сменилась грустью. Бабка переводила ясные, небесного цвета глаза с одного любопытного детского дица на другое. Увы, многие, кого удавалось спасти после излома инфинитума, были сиротами. Вздохнув, бабка ответила:

— Но правда ваша. Много вам повидать пришлось за ваши малые лета. Расскажу, что вспомнится.

Старушка посмотрела в окно. Взгляд её затуманился, устремился вдаль, в те давние времена, в тот далекий мир, где она родилась. Какое-то время она сидела молча, собираясь с мыслями. Потом заговорила:

— Помню, утро стояло тёплое. Пошла я на колодец за водой. От дома дядьки моего — рукой подать. Родителей я не знала. Мать родами померла. Отца, поговаривали, медведь задрал. Меня тоже хотел утащить, да собака спугнула. Умная псина была, отволокла меня за тряпки к дому родни. Осталась я у дядьки восьмой по счету. Лишний рот, да ещё и девка покалеченная. Как выжила — сама не ведаю. Видать Богами так задумано, а быть может и просто повезло.

Бабка отдышалась и продолжила:

— Около колодца народу тогда толпилось довольно много. Колесо отвалилось от телеги. Мужики ругались, бабы — тоже. Кто в спор не лез — каждый своим делом занимался. Староста шёл к телеге. Видать, заметил склоку. Хотел помочь разобраться. Вдруг сначала поднялся сильный шум… Гул как от большого разворошенного пчелиного улья. Треск огня как при пожаре, с перезвоном маленьких колокольчиков. Поначалу звук такой, что глохнешь. Прям около края колодца в воздухе возникла дыра, — бабка покрутила головой по сторонам в поисках подходящего предмета.

— По размерам как вон тот таз рядом с печкой. По краям прям по воздуху чёрные трещины пошли. Похоже на землю от засухи треснувшую. Ну или на лёд разбитый. Из той дыры этот гул и шёл. Сама дыра почти совсем ровно круглая была. Край нижний немного в кладку колодца заходил. Повредил его, он сразу крошиться начал. А дыра-то сама яркая, что аж глаза заболели. Мы все, кто рядом были примолкли, на эту невидаль уставились. Староста от удивления крякнул и даже чуть поближе подошел. Ох, лучше бы он этого не делал. Хороший был дядька — может жив бы остался, коли вперед не вышел… А может и нет, — старушка огорченно покачала головой, но продолжила:

— Сначала откуда-то сбоку рука костлявая, коричневая из дыры высунулась, за край колодца схватилась. Выскочила из этой дыры тварь страшная. Прыгнула вперед так быстро, что сразу разглядеть её не успела я. Прыгнула… И прям на старосту. С ног его сшибла, да в горло вцепилась. Разодрала в одно мгновение — он и пикнуть не успел. Тут бабы закричали, да и мужики тоже. Побросали всё что в руках было, да и кинулись кто-куда. Я, неуклюжая, попятилась сначала, спотыкнулась о чьё-то коромысло, упала навзничь. Ведро одно укатилось, другое мне на живот упасть умудрилось. Как раз вовремя. Тварь лёгкую добычу, видать, почуяла. Развернулась, да ко мне теперь кинулась. Я чудом от неё загородилась тем ведром, дном в сторону чудища. Налетела она на него как на щит. Ребром того ведра меня так ударило, что дыханье сперло. Не хватило сил тогда в руках удержать. Одна лапища в ведре пробитом застряла. Когтями со второй руки рядом с головой по земле шваркнула, — старушку передернуло. Столько лет прошло, но эти воспоминания, видать, было ничем не перебить. Даже сейчас она ощутила, как начинает колотиться сердце, будто снова переживая тот ужас. Но бабка взяла себя в руки. Это событие было хоть и страшным, но все-таки не самым кошмарным, что ей довелось пережить после. Да и дети глазенки вылупили — ждут рассказа дальше.

— Тут я её рожу разглядеть-то и успела. Кожа цветом, что сырая земля с глиной, но с зеленым отливом, буграми вся покрыта, будто жабья, натянута сразу на кости. Глаза круглые, век почти не видно, белки желтые с прожилками красными, бешеные. Губы настолько тонкие, будто их и нет вовсе — десна видны. Волосы жидкие, что почти лысая голова, но длинные при этом, ниже плеч. Тварь рычит, зубами клацает, вроде и людские зубы, но клыков шесть. Внизу и вверху два, как человечьи, только длиннее и острее, чем у людей, и сверху перед обычными клыками еще клыки чуть поменьше размером. А смрад какой от ее дыханья пошел!

Тут старушка аж зажмурилась и передернулась, на этот раз от отвращения. Замолчала на миг, вспоминая, но продолжила.

— От той дыры какие-то крики пошли. В смысле, слова, но не по-нашему. Видать, они-то гадину и спугнули. Соскочила она с меня, и давай метаться по площади вокруг колодца. Видать, убежать хотела. У мужиков наших первый испуг-то прошёл. Кто за вилы схватился, кто за топор, кто за мотыгу, у кого и меч нашелся. Стали они тварь окружать, чтобы на тот свет спровадить. А из дыры тем временем ещё кто-то полез. А она-то узкая, сначала застрял, видать. Тут я толком не успела разглядеть. Вынырнула сначала вроде морда волчья, но высунулся из того волшебного лаза по пояс явно человеческое тело, только рыжей шерстью покрытое. Мужик, что поближе стоял, хрясь его булавой! Да сильно ударил. Так, что этот, с головой волчьей, в колодец опрокинулся весь, но руками зацепился и выскочил. А как выскочил, когтями мужика нашего резанул. Затем сразу из дыры ещё один вылез. Ну совсем как человек, только бледный очень. Вылез, и добил кинжалом раненого.

Всё это заняло какие-то мгновенья, пока я дух переводила. Мужики наши взревели и в атаку кинулись на всех троих чужаков, но я уже не стала смотреть, чем дело закончится…

Бабка снова замолчала, покачивая головой, ушла в свои мысли.

— Ба? А ты что сделала? Что дальше-то было?

— А? А что я сделать могла? Я как дышать смогла заново, на ноги вскочила, и бегом в погреб прятаться. Изба-то близко была. Я забежала, дверцу подняла, наземь спрыгнула и схоронилась. За лестницу внизу уже ухватилась, да и стояла на коленках ни жива, ни мертва от пережитого. Так и сидела не знаю, сколько времени, дрожала, прислушивалась. На улице крики, ругань, топот, рык… Потом ещё вроде звон мечей послышался. А после все стихло.

Бабка опять немного помолчала, пытаясь подобрать слова.

— Услыхала я в избе шаги. Да не наши, ни лаптей, ни сапог — а как звери ходят. Тихо, мягко, но не часто, как та же собака. Помню, услышала, как воздух носом тянули — принюхивался кто-то. Потом резко крышку у подпола сорвал. Меня за косу волосатая когтистая лапа схватила, и как дернет! Думала голову оторвет… или руки. Я же за лестницу держалась. Изодрала кожу всю на них — болели потом долго. Поволок меня нелюдь из избы к остальным, к колодцу. Швырнул к толпе. Я на Ярека налетела. Он мне в себя прийти помог. Сидим на земле с краю, озираемся. Все перешептываются. Я тогда огляделась, насколько роста хватило. За толпою далеко не всё было видать, и плохо слышно поначалу. Рядом с дырой стояли уже четверо чужаков. Еще несколько, с оружием и плетьми похаживали, сторожили нас, пленных.

Дыра, что у колодца была, почти пропала. Сузилась сильно. Стала как тарелка. А трещины, что в воздухе висели паутинкой, будто зарастали и вовнутрь втягивались. А вот чуть поодаль от нее зияла другая дыра, высотой с сарай. Но она была как-то аккуратней первой, что ли. Ровнее и вверх немного вытянута. Трещин от неё по воздуху меньше — зато рябь идёт, как от пара. И гул стоит потише. А еще темень набежала, хоть и день ясный был до этого. Гром послышался, близко уже молнии сверкали.

— Ба, да ты не отвлекайся! Знаем мы уже, как портал выглядит, и погода тут причем? Ты расскажи, что дальше-то было?

— Да сначала ничего не происходило. Мы на земле сидим, своей участи ждем. Кто-то раненый. Их пытаются перевязать, чем под руку попалось. Чужаки не мешают. Тварь отловили. Верёвками с цепью перевязали. Она рычит, дергается, её ещё двое сторожат. Огромный пёс, чем-то на волка похож, только шерсть совсем короткая и гладкая, да и сильно больше размером, лежит, кость обгладывает. Те четверо на чужом языке ругаются. Вернее, как… Один, вроде тот, что из дыры последним вылезал… руками размахивает, орет на другого, который явно над всем потешается. Другой, в той же рыжей шкуре, что вслед за тварью появился, спиной к нам стоит. Когда отвечает, будто рявкает. Отрывисто так говорит, хрипло. Плечи у него широкие, и третьего, который всё смеется, не видать мне…

Старушка замолчала, и покосилась на внимательно слушающих её детей. Когда она говорила про пса — заулыбались. Узнали, видать, о ком речь. «Интересно, а остальных как воспримут?»

— Четвертый отвернувшись стоял. Вроде слушает, но помалкивает. Старалась я прислушаться, да приглядеться насколько взор позволял. Мужчина, что кричал на своих, был высокий, бледный, худой… будто болел чем. Лицо молодое, красивое… Но не по-нашему. И в шрамах глубоких. Бороды и усов нет, будто юноша, но видно, что человек в летах. Во всяком случае волосы и брови русые, но с сединой… Пепельно-русые, в длинный хвост собранные. Правую бровь и щеку шрамы пересекают. И уши вверх чуток заостренные. Одет был в простую льняную рубаху, да штаны. На поясе кинжалы висели, на руках накладки со стальными звездами. Руки в тряпку перевязаны. Одежда кровью перемазана, — дети зашептались и тоже стали улыбаться. Видать, признали. Бабка ухмыльнулась и, стараясь скрыть грусть, продолжила:

— У того, что в шкуре, я пока только штаны разглядела просторные синие. Удивилась, что ноги из штанин торчали тоже рыжие, и все в такой же шкуре, что на плечах была. Я подивилась тогда, что чай не зима — жарко небось в шкуре-то. И тут он повернулся, и хорошо, что я на земле сидела, а то бы упала. Я-то думала, что человек на лицо шкуру волчью прям вместе с пастью натянул, да ошиблась. Он когда повернулся, на четвереньки встал и стал меняться. Хруст стоял такой, будто у него все кости разом ломались. Морда волчья стала втягиваться, площе становиться. Лицо человеческое появилось. Шерсть прям с кожей клоками отваливалась и ссыхалась тут же. Он быстро облик принял людской. Как обернулся — встал, из штанин остатки шерсти вытряхнул, да пояс поправил. Мужик оказался сам тоже рыжий, как и шерсть была, с бородой густой, шею закрывающей. И дальше говорил уже голосом низким, но больше не хрипел и не лаял.

Бабка закашлялась, попила воды из чашки и продолжила. Дети снова принялись шептаться и улыбаться, но тут ей показалось, что путают вожака с его сыном. Но разубеждать сейчас смысла никакого не было.

— Я так испугана была этим чародейством, что про третьего и четвертого чуть не забыла вовсе. Рыжий как раз после переворота в сторону отошел. Стало шутника видно. Он как раз боком повернулся, обращаясь к рыжебородому. Гляжу — а у него коленки будто назад, и тоже в шерсти, а вместо человеческих ступней — копыта. Вверх глянула — штанов-то нет, только рубаха длинная, срамоту, спасибо, прикрывшая. На лицо — юнец, хоть и с бородкой. Глаза какие-то, в ширину немного вытянутые, больше человеческих, да и зрачок, что у козы. На лбу маленькие рожки острые. А потом он ещё и хвостом мотнул, с кисточкой коричневой на кончике, — бабка театрально округлила глаза, и прижала ладони к щекам в притворном испуге. Дети радостно рассмеялись, забавляясь реакцией старушки на сатира. Но в то время ей было не до смеха, и про таких существ она не слыхивала. Да и односельчане тоже сразу решили, что перед ними настоящий чёрт.

— Четвертый долго к нам спиной стоял, будто вдаль всматривался. Высокий, пожалуй, выше всех, кто там у колодца собрался. Волосы черные, короткие. Одет в длинный то ли кафтан, то ли куртку почти до земли цвета ночи. Не поворачивался довольно долго. Потом рукой потянулся к берёзе. Прикоснулся к стволу, замер. Рука была совсем бледная, видны жилы синие. Пальцы длинные, на каждом пальце перстень большой, с разными камнями. А ногти — всё равно что коготь заостренный, а цветом чёрным, почти как пятно на берёзе.

Вдруг он что-то резко сказал, широким шагом дошел до твари, встал за её спиной. Затем схватил её за голову двумя руками, на несколько мгновений замер… Как-то крутанул, да и оторвал от туловища. На землю её обронил, руками встряхнул брезгливо. По сторонам осмотрелся, так же быстро пошел в нашу сторону. Мы все шарахнулись, да уйти бы нам никто не дал. Рядом большая бадья стояла с водой — стал руки отмывать, хоть и были чистые с виду.

Стоял от нас с Яреком шагов за пять. Лицо у этого чужака немного вытянутое, брови такие же, как у первого бледного, только черные. Бороды и усов тоже нет. На лбу обруч кованый с красными камнями. Кожа тонкая, бледная, даже немного сероватая, синие вены видны. Вокруг глаз будто углем неровно намазано… Но темнота исчезла чуть после. Губы бледные… Издалека вообще сначала померещилось, что глаз со ртом и нету — будто череп один. Штаны тоже чёрные, кожаные, в сапоги заправленные. Кафтан расстегнут, а рубахи под ним нет. На шее висели амулеты. Один из них — ключик небольшой… На груди знаки нарисованы, на руны похожие… — дети притихли, но робко улыбались. Бабка это тоже отметила, внутренне радуясь.

— Наверное, навсегда запомнилась его манера. То застынет, как статуя на несколько мгновений. Даже взгляд замирает на месте. После начинает двигаться плавно, как змея перед броском. Потом движение короткое, резкое, и заканчивает он его плавно, и снова замирает, будто забыл, что шевелился. И взгляд тогда был отрешённый. Будто к чему-то прислушивался пристально.

Он тогда как руки помыл, платок из кармана своего достал, вытер, взгляд куда-то поверх наших голов перевёл. Замер, затем на мгновенье, нахмурился, но скоро брови разгладил. Лицо ничего не выражало… Он быстро от бадьи с водой к нам перешёл. Ярек с самого краю сидел. Ближе всего к чужаку оказался. Тот схватил его за руку, рывком за собой потянул. Думала, на ноги его хочет поставить — но нет. Руку его, местом, где запястье, он к своему рту поднес. Ярек охнул, дернулся было, но замер, и даже обмяк как-то. Уже через мгновение этот, в чёрном, руку отпустил.

Братец мой наземь осел сразу, за запястье держится, глаза выпучил то ли от испуга, то ли от удивления. А взгляд у чужака кровью налился. Весь белок, затем зрачки будто красными клубами дыма затянуло. Через пару мгновений морок рассеялся, да я его глаза разглядела. От зрачка в радужину колючими льдинками небесный цвет идет, в белизне теряется. А к внутреннему краю, с другого берега, словно чёрный терновник растет. Нет у людей таких глаз… Чужак еще немного постоял, смотря вдаль, потом повернулся к толпе и спросил:

«— Кто староста?»

— Ба, а почему они на деревню твою напали? Нас же они, наоборот, спасли.

— А это ты у Князя спроси. С тех пор много воды утекло.

Дети, все как один, округлили глаза, даже жевать перестали. Бабка засмеялась.

— Да вы не робейте, все старики о былом поболтать любят.

— Да какой же он старик? У него ни бороды нет, ни усов, и лицо гладкое. Да и суров он больно… Страшно.

— Он-то? — бабка уже веселилась во всю. — Это я молодуха — девятый десяток пошел всего. Только телом одряхлела совсем. Я сама ему в лучшем случае в правнучки гожусь. И не бойтесь вы его так. Тем более вы же ничего дурного не затеваете. Да и вообще смелость всегда в почете была, — бабка, не переставая ухмыляться, глянула в окно.

— Так, озорники — солнце совсем уже высоко стоит. Дайте отдохнуть бабушке.

Дети сначала недовольно загудели, но послушались. Быстро доели, попрощались и вышли.

Как только они закрыли за собой дверь, раздался голос, глухой, как из бочонка:

— Ну и чему ты молодое поколение учишь? Молодежь уже и так старшим дерзит, не слушается. Больно много воли им даешь.

— Тьфу-ты, напугал! Вспомнил-таки о старой подруге? В гости бы что ли зашел, давно тебя не видела. Вдруг забуду, как выглядишь.

— Память тебя пока не шибко подводит… И вот делать мне нечего, сказки детям рассказывать. Какой я тебе старик? Совсем из ума выжила? Стукнуть бы тебя чем-нибудь, чтобы чушь такую не несла.

— Так в гости-то зайди и стукай. Только кости мои сам потом собирать будешь. А вот возьму и раздавлю твоего жука, чтоб не ругался.

— Оставь его в покое, зайду я к тебе, скоро зайду, — в голосе, исходящем от мертвого жука, бабка явно различала нотки смеха. После небольшой паузы, уже серьезным тоном он добавил:

— Может правда смогу что-то рассказать ребятам, если спросят. Ну или Октавио велю им летописи показать. Вот и пусть читать учатся заодно, раз любопытство их разбирает.

Бабка искренне рассмеялась, радуясь, что Князь, наконец, соизволил объявиться. Да ещё и успела ему подкинуть хорошую мысль. Раз сказал — обязательно сделает.

— Ну вот, а говоришь, что не старик. Ворчишь-то как. Когда тебя ждать-то?

Глава 1. Тварь

Мир «Атиозес». Замок «Интернитас». 45 лет после вторжения

Сквозь плотно затворенные ставни пробивался дневной свет, в лучах которого в воздухе нежной дымкой клубилась мельчайшая пыль. В кабинете было не протолкнуться. Стопки книг и отдельных бумаг громоздились в несколько рядов от самого пола почти до потолка. Один из шкафов стоял с открытыми дверцами, и перед ним возвышалась гора небрежно вываленных свитков. В другом шкафу царило некое подобие порядка: во всяком случае, пыль была протерта, книги стояли ровно, отсортированные по датам. Свитки занимали три большие полки, лежали торцом к створкам, и хотя бы не грозились выпасть.

Третий шкаф представлял собой вместилище бумажного хаоса. Владелец кабинета еще не решил задачу — как бы его открыть так, чтобы не оказаться погребенным под завалами макулатуры. На левой половине стола тоже была навалена куча листов и свитков. С правой стороны уже начинала формироваться аккуратная стопка бумаг, готовых отправиться на подготовленное место. Рядом с ней стоял золотой кубок, наполненный красным вином, который медленно и ритмично покручивал то по, то против часовой стрелки мужчина, сосредоточившийся над очередной бумагой. Можно было услышать его тихое бормотание:

— Я, такой-то купец славного города Гордвала, требую возместить ущерб, нанесенный товару в лавке на улице шелковой торгового квартала, после пьяного дебоша двух оборотней, чьи имена мне неизвестны. Были порваны ткани с нитями золотыми и серебряными. А также были украдены серебряные канделябры, и ворами тоже считаю этих двух волколаков… — мужчина усмехнулся. — Ну да, ну да, серебро они у тебя подмышками утащили, видимо… — он отложил листок с жалобой в одну из стопок, и взял наугад еще бумагу из кучи, со вздохом снова начав бормотать себе под нос:

— Закон о наказании смердов, руку на вельможу поднявших. Смерду надлежит руку отрубить, а то и обе, а коли еще и ругался бранью, язык прижечь или отсечь и свиньям выбросить… Нет, ну кто это вообще писал? — мужчина с раздражением скомкал лист и кинул на пол. — И сколько лет этому бреду? Как отец во всем этом разбирался? — раздосадованный, он сделал глоток вина, уставился на кучу листовок на столе. «Если бы не письма и формулы, проще все это было бы сжечь. А ведь прошения ждут ответа, да и никак не могу найти… Ладно, хватит на сегодня. Нужно отдохнуть», — с этими мыслями мужчина отставил кубок и потер уставшие глаза. Время было уже позднее — после полудня.

Неожиданно он ощутил хлопок и разрыв ткани миров неподалеку. «Велел же практиковаться не раньше шести вечера…» — к усталости и легкому раздражению начал прибавляться гнев. Мужчина только собирался встать и уйти, как почувствовал вторые хлопок и разрыв. В этот раз магические потоки взревели в ярости, сопротивляясь стороннему вмешательству. Пространство и время истончились, сузились, и открыли сквозной лаз в другой мир. Наглость, граничащая с безумием. Редко какие демиурги приветствуют вторжение в свои юниверсумы [1].

Мужчина начал, откровенно говоря, закипать, — «Интересно, можно ли считать поднятием рук на вельможу магические пассы, которые я строго запретил до наступления вечера? По обрывал бы с корнем, да неохота на солнцепек соваться».

Посмотрев на полосы света на столе, он немного поморщился, решил было, что разберется с рогатым гадом вечером, а сейчас все-таки надо забыться. Но его желанию не суждено было сбыться. Чувства тоски и тревоги наполнили душу, а разум стал лихорадочно перебирать возможные тому причины, пока не пришло осознание — беда. Случилась беда. Родной брат внезапно отдалился на неведомое расстояние. Боль в груди утихала, усмирялась решительным разумом, а ее место занимало осознание, что брат еще жив, но его местоположение резко перестало считываться. И отдалялся он все дальше.

Не заботясь о разлетевшихся от резкого движения листовках и опрокинувшемся кубке, залившем записи, мужчина резко вскочил на стол, распахнул ставни и вихрем выскочил из окна башни. Солнце ослепило его на несколько мгновений, но зрение ему сейчас было не нужно — он хорошо знал путь. Крылья достал уже во время свободного падения. Они услужливо поймали воздушный поток и понесли в сторону возмущения пространства Атиозеса. Сатир не умел укреплять композитумы [2] и удерживать поток, а порталы без подпитки долго не держатся — миры очень быстро залечивают раны. Брат за несколько мгновений должен был успеть преодолеть путь до выхода. О том что с ним станет, если его сожмет в композитуме, или если он вывалится где-то по дороге к выходу, думать не хотелось.

До тренировочной площадки около озера было близко. Понадобилось всего пара минут, чтобы достичь места происшествия, потянуться к потокам и остановить быстро затягивающийся лаз. Портал к этому времени уже стал настолько узким, что рука не пролезет, и крылатый с облегчением отметил, что брат успел выскочить из композитума с другой стороны. Краем глаза он заметил, что из леса бежал к нему навстречу верный пёс, будто почуяв тревогу хозяина. Также на него с ощутимым беспокойством смотрели несколько застывших в недоумении оборотней, прервавших свои занятия в связи со случившимся.

— Князь! Олаф и господин Джастин за тварью бросились. Вы тогда, давно еще велели отловить, если такую еще увидим, — сын вожака, Вилфред, совладал с собой и решился подать голос. — А Багхес возьми, да и открой еще один — она туда, они — за ней, мы ничего сообразить и не успели, — с непривычки объясняться с Князем у молодого волка получалось весьма сбивчиво. — А пока соображали, портал уже затягиваться начал, а Багхес пока удерживать его не умеет, — юноша осекся, встретившись с многоречивым тяжелым взглядом Князя Корвоса, начинавшего заплывать кровавым туманом.

Сатир тем временем, с крайне самодовольной ухмылкой наблюдал за этой сценой.

Князь усилием воли заставил себя успокоиться — что-либо предпринимать лучше на холодную голову. Разбираться с Багхесом он будет потом — сейчас есть дела поважнее. Он убрал крылья и вернулся к осмотру кривого портала. Расширить лаз было рискованно — края неровные, острые, ткань миров трещит так, что кажется, порвется. Ход петлял, сужаясь и расширяясь в бессистемном порядке. Местами путь закручивался, становившись похожим на полет пьяного шмеля. Князь потянулся к возмущенному полю, аккуратно проложил новый композитум рядом с лазом, стараясь делать дорогу с меньшими перепадами и более удобной для прохода. Не прошло и десяти минут, как портал был готов.

— Кто тут есть — возьмите оружие, путы, обернитесь исполонь сразу. Багхес, — обратился князь к сатиру, кинув ему длинную рубаху. — Оденься уже, вместе пойдем.

Сатир рубаху поймал у самого лица, с ухмылкой натянул на тело и шагнул в открывшийся проход, вслед за небольшим отрядом оборотней во главе с князем и его псом.

На выходе их встретила хаотичная кутерьма из людей, гоняющихся сразу за тварью, Олафом — вожаком стаи и Джастином. Первым из открытого князем прохода выскочил пёс, и сразу бросился за тварью. Они сцепились, образуя живой рычащий клубок, покатились по деревенской дороге. Тварь пыталась исцарапать, прокусить шкуру пса, но когти соскальзывали с его рябой шкуры, как с гуся вода. Псу удалось заскочить за спину твари, вцепиться в шею, прижать ее к земле. Несколько секунд хватило, чтобы подоспевшие оборотни обезвредили ее, скрутив путами. Пёс сразу же потерял к ней всякий интерес, подбежал к князю, который потрепал его за ухом, и с чувством выполненного долга раздобыл свиную ногу и стал с удовольствием ее обгладывать.

Пыл деревенских жителей погасили весьма быстро. Оборотни, хоть и имели преимущество в физической силе, старались использовать не когти и клыки, а мечи, сабли или палки в конце концов. За обращенных без согласия, их по головке точно не погладят.

При выходе из портала в глаза князя ударил яркий, жгучий, утренний свет весеннего солнца. «Да что ж за невезение сегодня», — князь с досадой отвернулся от света, давая глазам возможность привыкнуть, и стал оценивать обстановку. Люди его мало беспокоили — причинить проклятым физический вред достаточно проблематично, даже если знать их слабые места. А испуганные местные селяне явно ни разу с подобным не сталкивались. Ему даже не надо было отдавать приказов — оборотней брат хорошо муштровал.

После твари первым делом были обезврежены все, кто имел оружие. Сопротивлялись — получали сначала по рукам. Если никак не успокаивались, и рядом не было ничего, чем можно обездвижить — убивали, чтобы не отвлекали. Когда скрутили всех мужиков, пошли по избам, сараям, ближайшим окрестностям — выводили в общую кучу женщин, стариков, детей. Олаф и Джастин не пострадали. Вожака деревенские мужики успели немного побить, но раны и синяки уже почти полностью затянулись. У брата была лишь разорвана рубаха на спине, но раны, если и были, уже затянулись. И он был очень зол.

— Radag cin ar oróm! [Скотина ты безрогая!] — Джастин в несколько шагов преодолел расстояние до Багхеса, в эмоциях размахивая руками. — Pengtelch rédhfang hacca! [Кривоногая козлобородая задница!] Какого лешего ты открыл второй портал?

Олаф тем временем подошел к ним ближе, находясь все еще в полузвериной форме. Обратился к Князю в негодовании забыв, что волчья пасть для человеческой речи плохо приспособлена, из-за чего слова вырывались рвано, по одному слогу и сильно искажались согласные:

— Сет! Княс! Э-тот. Тёгхт! Пгхи! Вел! Эту! — повернулся всем корпусом к плененному чудищу и кивнул. — Дгхян!

— Друзья, давайте не будем ссориться! Смотрите, как удачно все получилось! У вас теперь есть прекрасный экземпляр интересующего вас существа — это раз, — сатир начал картинно загибать пальцы. — Ваши парни, наконец, хоть немного размялись, а то уже заскучали совсем за мирное время — это два. В конце концов смогли развеять скуку и пережить небольшое приключение — это три. Приятель, ты бы в человека обратно превратился, а то из пасти слова совсем уму непонятные.

Багхес искренне наслаждался сложившейся ситуацией, с интересом поглядывая по сторонам. Он вышел из портала самым последним, и князь отметил, что при виде открывшейся картины рогатый прямо-таки чуть ли не начал светится от удовольствия. Только сделал шаг назад, подняв руки в примиряющем жесте, при приближении Джастина. В остальном был абсолютно доволен собой.

Олаф стал для устойчивости на четвереньки и сбросил волчью шкуру. Человеческая толпа при этом испуганно загудела, заголосила. Кто-то, видимо, только сейчас смог разглядеть сатира. «Оборотни! Волколаки! С ними чёрт пришел!» — то и дело слышалось из толпы.

— Я говорю, Князь! — продолжил Олаф уже в своем человеческом облике. — Этот рогатый гад сначала первый портал открыл. Тренировался, значит. И из него эта тварюга как выпрыгни! Ребята отскочили сначала, опешили. Эта козлиная морда стал ржать как конь полоумный, опять руками взмахнул — еще портал открылся. Эта хреномуть туда и запрыгнула. Мы с Джастином переглянулись, велели всем стоять и рванули за ней. Думали, по дороге на ту сторону… То есть по дороге сюда изловим.

— Эй, попрошу так не выражаться! — сатир изобразил оскорбленную невинность и стал размахивать хвостом, — Я хоть и состою в родстве с вышеуказанными копытными, но в качестве ругательства использовать не приемлю. За родню, так сказать, обидно.

Князь слушал этот балаган и молчал. Портал он решил пока поддерживать — если временные рамки так разнятся, еще неизвестно как поведут себя юниверсумы, если отдалятся друг от друга на значительное время и расстояние. Магия ровно тянулась из него, облегчая постоянно сопровождающее его последние года напряжение. Он даже в какой-то мере был рад тому, что шалость Багхеса поспособствовала такой внушительной трате энергии.

Погода тем временем стремительно портилась. Был уже очень хорошо слышен рокот грома. Резкие порывы прохладного ветра приносили с собой запах озона. С одной стороны, весной грозы, даже такие внезапные, вовсе не редкость. С другой — лучше все-таки перестраховаться.

Сет коснулся рукой ближайшего дерева, открылся магическим потокам, сделал глубокий вдох, подключая глубинные чувства. Корнями древо уходило в плодородную почву. Дожди шли исправно, влаги в земле было много. Чувствовались мелкие жуки, черви, мокрицы, сороконожки и прочие ползучие насекомые. Вода напитала каждую травинку, каждый гриб и сорняк, спешащий навстречу солнцу и ветру. Помимо озона, пахло сыростью, навозом, скотом, кровью, смертью и страхом. Привычных в таком случае жнецов смерти заметно не было. Метавшихся в недоумении духов недавно убиенных — тоже.

«Может они работают в этом мире быстрее? Неважно. Что дальше?» В жилищах крестьян тоже копошилась мелкая живность. Домовые бы не остались незамеченными. Присутствовали некие сгустки энергии, но они были слабы, будто демиург их сначала решил создать, но потом передумал — такие творения могли бы влиять разве что на удачу жильцов, но не более. Удостоверившись, что Волки вытащили всех, пытавшихся схорониться селян, князь направил свой ментальный взор дальше.

В ближайшем лесочке по зачаточному сгустку энергии угадывался леший. В болоте, помимо нескольких старых трупов утопленников, был такой же невнятный недоразвитый водяной. Удивления и каких-либо эмоций слабая нечисть не вызывала. Князь хотел выяснить, верны ли его предположения насчет грозы.

В старый дуб на краю леса ударила молния. Дерево загорелось, его обитатели, кто успел, стали разбегаться. А вот в городке за лесом уже полыхал полноценный пожар. Люди метались кто-куда, старались тушить, но с пламенем так просто не совладать. Огонь был непростым. Молнии продолжали шарашить по зданиям, и тучи весьма стремительно двигались в сторону захваченной деревушки. Ни единой капли дождя не пролилось на землю. И каждый разряд молнии разрывал ткани юниверсума с треском, оставляя заметный магический след. Пламя не щадило никого живого в значительном отдалении от места вторжения, а значит, навряд ли оставит хоть камень на камне от деревни. Но при этом демиург шел издалека, будто давая возможность чужакам уйти. «Надо же… Чаще демиурги прогоняют решительней. Ладно. Время еще есть, но нужно поторопиться».

Сет повернулся, быстро подошел к твари. Можно было попробовать заглянуть в сознание, даже в память, если получится. Князь, поборов отвращение, коснулся пальцами висков чудовища. Кожа была высушенная как старый пергамент. Шершавая и натянутая. Нарывы при этом сочились слизью, и дотрагиваться до них очень не хотелось. Если с черно-белым деревом потоки шли «от» дамнара, и он мог чувствовать и видеть все через соки растений, воду и влагу в воздухе, то в данном случае энергетический поток требовалось втянуть, что было максимально неприятно, учитывая объект исследования.

С неприятным удивлением князь обнаружил, что мыслей, как таковых, а тем более памяти у существа не наблюдалось. Остались одни ощущения и потребности, которые мозг твари не преобразовывал даже в какие-либо слова. Описать можно было бы как «Плохо видно. Жрать! Застряла». И, в общем, все. Даже страх отсутствовал, и повреждения тварь не ощущала ничего. И этим, в том числе, она была опасна. А изучить ее подробнее будет гораздо проще в мертвом виде — все равно расспросить не удастся.

С этими мыслями Князь обезглавил тварь. Вернувшись к реальности, он слышал, как толпа вновь загудела. «Кощун!» слышалось чаще всего. Несмотря на то, что прикосновения к нарывам удалось избежать, помыть руки очень уж хотелось. Покрутив головой, Сет заметил бадью полную воды, направился к ней, продолжая размышлять. «Демиург все-равно с землей тут все сровняет, а у нас как раз место пустует. Хреново только, что у них весна сейчас. Запасов небось толком нет, но можно хоть скотину перегнать, что успеем». Князь продолжал прислушиваться к говору местных жителей. «Очень на язык "орос" похоже, и людей сильно больше, чем нас. Надо чтобы добровольно пошли и сами помогли скот увести, пока здесь не заполыхало все». С этими размышлениями он подошел к ближайшему юноше, притянул за руку, прокусил запястье и глотнул крови.

В глубине разума сразу вспыхнули воспоминания этого селянина за недавнее время. Работа на полях, охота… Сет узнал и игры в «вишенку», «горелки» и «ручеек» [3]. Смущения юнца во время этих забав и при разговоре с девицами. Вечера с присмотром за младшими братьями, сестрами, недавние сборы большинства из них на ярмарку. Речь действительно была очень похожа на уже изученный язык довольно большой человеческой нации на Атиозесе. Да и в Вириди Хорте было племя с подобным наречием. Плохо, что кроме князя из присутствующих никто языка не знал, разве что Джастин мог изучать на досуге. Может, в замке или из остатков жителей в прилегающей деревне найдутся более-менее грамотные, кто сможет изъясняться и научить уже принятому в Итернитасе языку. «Возможно, получится подключить Багхеса — он у нас местный полиглот… Но сейчас говорить надо самому и временно поработать переводчиком. Во всяком случае по пути обратно в замок. Придется устроить небольшое представление…» — с легким раздражением князь выпустил руку юноши и обратился к толпе.

— Кто староста? Поговорить надобно.

Плененные люди переглянулись, посматривая на труп мужика рядом с колодцем. Но через мгновение уже вышел вперед старик с длинной седой бородой до середины груди, опирающийся на палку.

— Я за него говорить буду. Что вам, нелюдям, от нас надобно? Какое зло затеяли, ничего у вас не выйдет.

— Ты верно, старец, подметил, что мы нелюди. Оглянись вокруг, посмотри на небо. Видишь тучи грозные и пожара зарево?