Услышь мою тишину

* * *

Рабочий район встречает меня рядами безликих одинаковых многоэтажек. Каждый из этих домов, как брат-близнец, похож на стоящего рядом и мог привидеться мне в ужасном сне, закончившемся в колодце… В виске навязчиво пульсирует жилка, перед взором взвиваются мушки, зной испепеляет, неподвижный воздух обволакивает тело горячим густым киселем.

Борюсь со слабостью и козьими тропами шагаю в глубины старых дворов.

Мы несколько раз забредали в Озерки — в морозном январе катались на коньках по глади замерзшего пруда — единственной местной достопримечательности, аномально жарким маем загорали на его бетонном ограждении и бегали в кофейню у набережной, а гулким октябрем, прогуливая занятия, расшвыривали ботинками ворохи сухой листвы в посадках.

Здесь ни черта не изменилось даже со времен Сороки — те же трещины в асфальте, те же переполненные урны, сломанные лавочки и выцветшие граффити, оставленные футбольными фанатами на заборах.

Из форточек доносится шипение воды, веселая попса, запахи щей и жареной картошки.

Они знакомы мне, как дежавю, как забытое воспоминание о прошлой жизни или далеком детстве.

Наворачиваются слезы, но я не даю им пролиться и подпортить макияж.

От жары челка прилипает ко лбу, по спине катится пот.

Но внезапный порыв ветра закручивает вихрем песок и пыль, взмывает вверх и врезается в открытую раму. Грохот и звон нарушают размеренность летнего дня, мелкие стекляшки сыплются мне под ноги и искрами разлетаются на многие метры вокруг.

Удар, осколки, тупая боль в затылке… Меня поводит, но спасительная трость не дает потерять равновесие. Хромая, я добираюсь до скамейки и опускаюсь на нее.

Дышу ртом, осматриваясь вокруг.

«МИРУ — МИР!» — гласит надпись, выложенная красными кирпичами по фасаду.

Это здесь… Это произошло здесь.

На этом самом месте Сорока получил подлый удар со спины, потерял сознание и нашел себя связанным в колодце на территории промзоны.

Приступ оглушающей тишины выключает все звуки. Я прикрываю ладонями уши, моргаю ослепшими глазами и вздрагиваю от другой яви…

Разбитые в драке кулаки зудят, перегар вырывается в зимнее небо облачками пара, пейзажи плывут и качаются, подкатывает тошнота, и рвота фонтаном льется на покрытый льдом бетон крыльца. Словно побитая собака, прижимаюсь к стене и дрожу, готовясь сдохнуть, но родной голос окликает:

— Миша! Ну где ты пропадал? Я так переживала! Пойдем домой! — И я давлюсь мятной жвачкой и стыдом.

— Все отлично, ма… С Новым годом! — мямлю и ржу невпопад.

Пахнущий ванилином воротник щекочет нос, руки матери настойчиво втаскивают меня в теплую темень.

Чужая реальность гаснет, но тут же зажигается майскими звездами и желтой лампочкой фонаря.

Ночь утопает в пьяном запахе черемух и сирени, тело горит, от предвкушения плавится асфальт под подошвами драных кедов.

Ураган рвется из груди, ребра выламывает любовь. Размахиваюсь, камешек ударяет о подоконник, и штора отодвигается, являя прекрасное лицо самой удивительной девушки.

— Сорока, не светись, отец увидит! — читаю по ее губам и отступаю в тень.

Сквозь монотонный писк прорывается рев мотора, шелест листьев, урчание голубей, мир возвращается ко мне ярким солнцем и мурашками под влажной тканью рубашки.

Осколки разбитого ветром стекла деловито сметает дворник, по дороге ползет машина. Трость, прислоненная к лавочке, терпеливо ждет хозяйку.

Прямо перед собой я вижу наглухо закрытое окно, под которым, умирая от желания, когда-то томился Сорока, и три ступеньки подъезда, куда, поджав хвост, он возвращался после новогоднего загула.

Я уверена: это подъезд Сороки, а рядом, в соседнем, жила его Ксю, и это открытие шокирует. Что со мной? Что со мной происходит?

— С тобой все в порядке? — В раздумья вклинивается чей-то вопрос. Рядом топчется разукрашенная татушками деваха с пирсингом в брови.

— Перегрелась… — хриплю, и она предлагает:

— У нас кондиционер в салоне. Пошли! — И указывает на яркую вывеску с надписью «Tattoo» над переделанным из квартиры нежилым помещением.

* * *

28

Стены темного тесного салона изрисованы граффити, заклеены афишами, портретами татуированных фриков, полароидными фотками и дипломами в дешевых рамках. В углу, в массивном потертом кресле, обретается чувак с бумажным стаканчиком в руке, невероятно похожий на сериального Рагнара Лодброка — он на миг задерживает на мне прозрачный взгляд и тут же теряет всякий интерес.

Я тоже игнорю придурка — отворачиваюсь и, пошатываясь, прохожу внутрь.

Но что-то в облике незнакомца неуловимо трогает за живое, располагает, вызывает странную эйфорию…

В замешательстве я замираю.

Отголоски тишины молоточком постукивают в ушах — ощущение перевернутой реальности недавних видений присутствует и здесь.

Во мне растет и крепнет желание подойти к парню поближе.

Он намного старше и покрыт татуировками, и даже я, не получившая должного родительского воспитания, знаю, что таких субъектов нужно избегать, но оцепенение не дает пошевелиться.

От толчка в спину прихожу в себя, матерюсь и ускоряю шаг — девчонка заботливо усаживает меня на кушетку и исчезает за ширмой с языками пламени.

Приказываю себе не пялиться на загадочного человека, неспешно потягивающего кофе в своем углу, верчу головой и погружаюсь в думы.

Теперь я знаю, где Сорока жил, но так и не приблизилась к разгадке.

Что делать дальше? Что предпринять?..

В единственном окне, до половины загороженном рекламным баннером, виднеются серые тучи — невесть откуда взявшийся ветер в считанные минуты нагнал их несметное полчище.

По стеклу уныло ползут первые капли. Похоже, область надолго накроет ненастье — дождь прибьет к земле траву на лугах, размоет грунтовые дороги, разведет непролазную грязь, в которой увязнут старые кеды…

Из груди вырывается судорожный вздох.

«Сорока, пожалуйста, потерпи!..»

Девчонка возвращается, вручает мне бутылку с водой, направляет пульт на плоский телевизор у входа, и сонное дыхание кондиционера заслоняют лязгающие звуки тяжеляка.

— Пей. Может, скорую вызвать? Выглядишь так, будто увидела призрака.

Я вжимаюсь в обитый кожей подголовник и потрясенно разглядываю девчонку, но та лишь чавкает жвачкой и вопросительно изгибает бровь.

— Нет, все хорошо! — невесело усмехаюсь, внушительным глотком воды прочищаю горло и утираю пот со лба. — Вообще-то, я… к вам и шла! Вы можете исправить старую татуировку?

— Тогда тебе к нему! — улыбается девчонка и отваливает к стойке администратора. — Ку-ку! У нас клиент! — звенит ее голос.

«Викинг» нехотя покидает кресло, подходит к кушетке, занимает пустующий стул и не моргая смотрит сквозь меня.

— Чего бы ты хотела?

Стандартный вопрос порождает смятение, взрыв эмоций и ступор. Ворохи чужих мыслей рваными бумажками взвиваются в башке.

«Поговорить… Мне нужно с тобой поговорить!..»

Я задыхаюсь, краснею, ерзаю по кушетке, выискиваю местечко для трости, роняю бутылку, а парень терпеливо ждет. От него буквально веет холодом, одиноким космосом, наглухо замурованным глубоко внутри.

— Эм… эм… Ну… — заикаюсь и блею я, — я хочу… наколоть птицу. Сороку.

В ледяной пустоте прозрачных глаз загорается огонек жизни, но тут же гаснет.

— Окей. Хороший выбор. Сорока сулит приятные встречи, счастливую любовь и брак. Сейчас я покажу тебе пару эскизов. — Парень достает из плетеной коробки планшет и раскрывает папку с изображениями птиц в ярких бусах.

— Нет! Не так! — спохватываюсь я, мне непременно нужно донести до мастера свой замысел. — Представьте, если бы кто-то пришел с того света и вернул надежду… как Ворон! Вы смотрели этот фильм?..

Настороженный взгляд «викинга» прожигает насквозь, и я тут же затыкаюсь.

— Да, смотрел. — Он щелчком включает лампу и возвращается к поискам подходящего рисунка.

Присутствие красавца туманит мозг — его движения спокойны и отточены. По рельефным бицепсам и предплечьям, завораживая красотой, расползаются кельтские орнаменты, черепа, розы, фразы на латыни. Но гармонию линий и цветов нарушает партак, расплывшийся по правому плечу — блеклые серо-синие иероглифы.

Почему тату-мастер не удосужился ничего сделать с ним? Неужто он бережет его по той же причине, что и я — Стасиного Феникса?

— Эта татуировка дорога вам? — вырывается у меня.

Парень поднимает голову, и испуг сковывает каждую клетку моего тела.

— Простите… — Я мучительно сжимаю кулаки, но «викинг» неожиданно мягко поясняет:

— В те дремучие времена не у всех был доступ к интернету. Мой друг скопировал где-то эти иероглифы. Предполагалось, что они означают: «Настоящая смелость заключается в том, чтобы жить, когда нужно жить, и умереть, когда нужно умереть». Естественно, набил он их неправильно. В итоге они не означают ничего.

Он улыбается, лицо озаряется лучами тонких морщин — такие бывают только у добрых смешливых людей…

— Итак, куда ты хочешь свою птицу? — Он резко мрачнеет, волшебство рассеивается, а я сникаю.

Ноги… Отчего-то я не подумала наперед, что в салоне придется снимать штаны и пугать окружающих уродливыми рубцами.

С шумом втягиваю воздух и закусываю губы, ищу глазами девчонку — может, она снова спасет меня, но та лишь барабанит ногтями по стойке и подпевает группе из клипа. Осторожно ступаю на пол и расстегиваю пуговицу на джинсах.

— Я попала в аварию, — поясняю и оголяю бедра. — Доктор сказал, что шрамы заживут, станут не так заметны… Вот. Этот Феникс. Можно его перекрыть?

Стыд обдает щеки нестерпимым жаром, но «викинг» не выдает никаких эмоций и молча протягивает мне планшет.

На экране, раскинув обрамленные белым крылья, застыла сорока с потусторонней тоской в синих глазах.

* * *

29

Машинка жужжит, несколько часов подряд назойливо жалит кожу, но я терплю. Эта боль — ничто в сравнении с мокнущими ожогами, стоном выкручивающих мышцы переломов и швами, наложенными на куски живой плоти.

День плавно перетекает в промозглый вечер, в единственное окно на все лады барабанит дождь.

Девчонка у стойки, изнывая от безделья, что-то чертит шариковой ручкой на тыльной стороне ладони и зевает.

Монотонное пощелкивание моторчика напоминает о вечерах в нашей ветхой съемной квартире, о Стасе, с видом инквизитора выбивающей причудливые узоры на плече Паши, о смирении и ужасе, застывших в его медовых глазах.

Паша стал ее первым подопытным кроликом, и пытка затянулась на четыре сеанса. Какие только словесные конструкции не вылетали тогда из его уст! Но он не соскакивал — после занятий шел к нам и стойко сносил уготованные ему лишения…

От ярких картинок недавнего прошлого становится смешно и уютно.

Я с необъяснимой нежностью наблюдаю за тату-мастером, склонившимся над работой. Он овеян ореолом неприступности и опасности, но продолжает тратить на меня свое время, и я ощущаю в душе тепло — у нас есть мгновения, прожитые вместе.

Идеально прорисованная черно-белая птица внимательно изучает потолок, блестящие перья заслонили блеклые линии и на треть скрыли Феникса сестры. Я в последний раз скорблю над ним, но новорожденная сорока мне нравится больше.

Я осторожно отпускаю эту привязку, а с ней — вину, жалость и сожаления, и чувствую чистый восторг.

Да Стася и сама бы восхитилась шедевром, расцветающим на моем бедре, а молчаливый «викинг», его создающий, наверняка завладел бы ее восприимчивым сердцем!

Жизнь продолжается, наполняется новыми цветами и оттенками, и я все еще могу быть свидетелем этого чуда.

Как же был прав Сорока, как же я благодарна ему теперь…

Аккуратно, чтобы не размазать макияж, стираю слезу и концентрируюсь на боли — машинка продолжает клевать и жалить ногу.

Парень выхватывает из упаковки салфетку и без слов передает мне. Я снова вижу сплетения орнаментов, цветов и черепов, выползающих из резиновой перчатки на предплечье и нелепые иероглифы…

Комкаю салфетку с разводом туши и, кажется, врубаюсь — чувства, что разбудил во мне этот странный человек, схожи с теми, что возникают при встрече с повзрослевшим другом детства — изменившимся за много лет, но все еще любимым.

Тянет на откровения, я облизываю пересохшие губы и нарушаю молчание:

— Вы — очень крутой художник… А знаете, моя сестра тоже была художником. Этого Феникса набивала она — оттачивала навыки. Ей больше удавались пейзажи маслом, а в желании освоить искусство татуировки был меркантильный интерес — художникам тоже иногда хочется кушать.

Тонкие губы «викинга» трогает еле заметная ухмылка. Он не прерывает процесс, не подает вида, но слушает. Зато скучающая девчонка, подперев кулаком подбородок, внемлет каждому моему слову.

И мне хочется поделиться с этими совершенно посторонними, но близкими людьми радостью и мудростью, всем тем, что донес до меня мой друг Сорока.

— Моя сестра погибла, и я долго носилась с этой уродливой птицей как с писаной торбой. Забивала себя чувством вины, скорбью, самобичеванием. Жизнь превратилась в ничто, шла самотеком, вынесла меня прямиком к обрыву над речкой. Я стояла там и смотрела вниз, но один светлый человек сумел удержать меня от последнего шага. Знаете, почему я пришла сюда? — Я киваю на тату. — Потому что он сказал, что не хотел бы, чтобы о нем помнили таким вот образом. Сказал, что подобной жалостью я унижаю сестру, своей жертвенностью делаю ей хуже… Сказал, что я должна не скорбеть и покрываться плесенью, а жить. А это безобразие свести к чертям!

— Что за гуру просветил тебя? — ахает девчонка.