Помоги проекту - поделись книгой:
— Влада, ты как? — С трудом разлепляю тяжелые веки и фокусируюсь на бледном лице Ирины Петровны. — Потерпи, я Володю за фельдшером отправила.
— Что случилось? — скрипит мой голос.
— Температура у тебя под сорок, деточка! Я тебя в чулане нашла. Болит что-нибудь?
Я закрываю глаза, и черные строчки статьи мелькают перед ними, рассыпаясь на полчища бессмысленных букв.
«В прошлую субботу, в заброшенном коллекторе, расположенном на территории АО «Вторчермет», был обнаружен труп молодого человека с многочисленными ножевыми ранениями и травмой головы. Погибший опознан, им оказался девятнадцатилетний студент колледжа С., пропавший неделей ранее. Подозреваемые задержаны, ведется следствие».
Озноб скручивает мышцы, из груди вырывается стон, мокрое полотенце ложится на лоб, я всхлипываю.
«…Я недавно был на его концерте…
…У меня нет телефона…
…Я никогда не видел тебя на крыше…
Иди, мне другой дорогой…»
Я не смогу найти Сороку в соцсетях.
Его там нет.
Он… давно умер?!
23
Тишина забивается в уши и нос, всасывается в кровь, вызывает оцепенение.
Зажившие раны ноют, но я не в силах прочувствовать боль, проснуться, открыть глаза — виной всему бледный фельдшер и мутное содержимое шприца, что он отправил в путешествие по моей вене.
Разум все еще пытается осознать то, чего не может быть, но вокруг уже оживает призрачная реальность прошедшей весны — маленькая комната, заставленная Стасиными сувенирами, пакеты с вещами, пропитанными запахом хлорки, эхо от захлопнувшейся за мамой двери, оборвавшаяся на полуслове истерика и мои бессильно сжатые кулаки.
Я только что перешагнула черту, наговорила маме ужасных вещей, настолько ужасных, что даже она не нашлась с ответом, разочарованно сжала губы, отвернулась и молча ушла.
После стольких лет я наконец отделалась от нее. И осталась одна.
Так мне и надо. Пусть она продолжает жить дальше, а я буду умирать.
Впервые за долгое время натягиваю не больничную одежду, а любимый спортивный костюм, заждавшийся меня в пыльном шкафу, медленно опускаюсь на пол и понимаю вдруг, что не могу плакать.
За окном завывает мартовская метель, на кухне гудит и кашляет древний холодильник, тени сгущаются, квартира погружается во мрак.
Загорается голубоватый экран телефона, я вздрагиваю, но заставляю себя прочитать сообщение, пришедшее словно из далекого прошлого.
«Привет, Влада. Ты не берешь трубку, и, в общем, я тебя понимаю. Я не буду говорить о произошедшем — не потому, что не хочу, а потому… что еще не время. Но ты останешься в курсе того, как я живу и чем дышу. Я ничего не жду, просто помни, что ты всегда можешь ответить».
За текстом следует вереница фото — припорошенная снегом брусчатка набережной и следы, оставленные грязными ботинками, тлеющая сигарета в длинных пальцах, бродячие городские коты на сломанных скамейках и черные птицы над серыми скатными крышами. Одиночество, тоска и любовь Паши ко всему, что окружает. Все как обычно. Все хорошо.
— Почему ты не забываешь обо мне, черт тебя подери. Почему ты не мучаешься? Что тебе нужно?!! — рычу я, задыхаясь и ненавидя себя за внезапную радость и облегчение, принесенное Пашиным сообщением.
Я не имею на это права.
— Пошел ты… — шепчу непослушными губами и отбрасываю телефон, словно он способен ударить током.
— Ты зачем поднялась? — восклицает Ирина Петровна, едва завидев меня, и роняет блестящую вилку в раковину. — Как ты? Как самочувствие?
Она выключает воду и пристально всматривается в мое лицо.
— Мне лучше! Намного лучше! — воодушевленно вру и, навалившись на трость, вхожу в кухню. — Что-то готовите? Давайте я помогу…
— Без тебя справлюсь! — Она морщится. — Ох, и напугала же ты нас… Влада, я видела, что ты собрала сумку. Но, может, повременишь пару дней с отъездом? Куда ты в таком состоянии…
Еще один быстрый настороженный взгляд пронзает меня, и давящая тревога возвращается шелестом истлевших газет.
Сорока…
Мой единственный друг Сорока, которого я обрела здесь, кто ты?
Отстраненный и одинокий, заново показавший мне краски жизни и рассказавший простую правду о смерти так, словно действительно принял ее…
Но этого не может быть!
Мне показалось, ведь так? На желтом выгоревшем фото был не он. Я перегрелась на солнышке, не принимала лекарства… да и той злополучной газеты в чулане сегодня, придя в себя после нескольких дней забытья, я не нашла.
Шумно вздыхаю, занимаю стул у окна и непослушной рукой прислоняю трость к подоконнику.
— Да, спасибо, что разгребла завалы в той жуткой комнате. Они там еще от прежних хозяев остались, а я продолжала ее захламлять. Но на неделе мы с Володей все же избавились от старья. Благодаря тебе! — Ирина Петровна ободряюще подмигивает, вытирает руки о кухонное полотенце и прищуривается: — Кстати… Сорока, Сорока… У меня твой вопрос все в голове вертелся, пока я не увидела старую статью. Я вспомнила! На нижнем порядке женщина жила, лет пятнадцать назад ее внука похоронили здесь, на местном кладбище. Мальчишку совсем. Вся деревня тогда пришла ее поддержать. Помню, как его мама проклинала виновников, клялась никогда не прощать, умоляла сына подняться, убивалась… А я в шоке стояла поодаль и удивлялась его необычной фамилии на табличке…
Летнее утро темнеет и плывет, тишина превращается в нестерпимый писк и заглушает голос Ирины Петровны, кровь отравляет тошнота.
Парень по фамилии Сорока, убитый пятнадцать лет назад в Озерках, нашел здесь свой последний приют. А у меня поехала крыша — должно быть, виной тому травма, депрессия и игнорирование назначений врача.
Воспаленный мозг сам придумал повод к отпущению грехов, и я с радостью воспользовалась моментом. А моего нового друга Сороки и того, что он пытался до меня донести, никогда не существовало…
Так зачем я все еще хожу по этой земле?
Хватаюсь за край стола, ослепленно моргаю и шепчу онемевшими губами:
— Я не могу. Не могу больше здесь оставаться. Незачем…
24
Подошвы утопают в пыли, ремень дорожной сумки натирает кожу, пальцы намертво сжимают теплую рукоятку. В бессмысленном стремлении угнаться за длинной сиреневой тенью я ковыляю к станции. Впервые за долгое время у меня есть цель — до наступления ночи втиснуть себя в душное нутро проходящего поезда, добраться к утру до города и запереться в квартире. Об отдаленном будущем я стараюсь не думать, хотя оно с ужасающей ясностью несется прямо на меня… На сей раз я завершу задуманное. Скорее всего, через пару недель бдительные соседи заметят неладное, и полиция вскроет дверь.
Соль обжигает щеки, горчит на языке.
Ирина Петровна, словно почувствовав мой настрой, заперла замок и категорически отказалась выдать ключи, и мне пришлось ударить по больному.
«Дай пройти! Да кто ты такая, чтобы указывать мне? Ты ни хрена не можешь изменить, и поэтому пьешь. По-твоему, это жизнь? Разгреби сначала свои проблемы!» — визжала я, и Ирина Петровна сдалась — молча распахнула дверь и вернулась в глубины дома.
Я не хотела так поступать, но еще не придумала лучшего способа оттолкнуть от себя дорогого человека. Надеюсь, она навсегда забудет обо мне — неблагодарной калеке. Надеюсь, она не станет плакать.
Останавливаюсь, утираю пот со лба, шмыгаю носом.
Теплый ветер гладит плечи, солнце по-доброму смеется надо мной, синева небес заглядывает в лицо, как бы я ни старалась отвернуться…
Будто друг, знающий про меня все.
Из легких вырывается судорожный вздох.
Сорока…
Невозможно. Неужели мой больной мозг придумал его?
Новый порыв ветра подталкивает в спину, улетает вперед и теряется в шуме и скрипе столетних деревьев деревенского погоста — прямо посреди поля за околицей высятся горбатые ветлы с шапками вороньих гнезд и частокол серого забора.
По никчемному слабому телу проходит крупная дрожь, но я срываюсь с места и, не чувствуя привычных ран и тяжести багажа, спешу к покосившимся воротам.
Я мечтаю, чтобы тишина разразилась монотонным писком, и Сорока появился передо мной, опровергнув происходящий абсурд.
Принимая ожоги от охраняющей чужой покой крапивы, петляю по заросшим тропинкам, но здесь царит обычная тишина — умиротворенная, сонная, вечная.
Посторонние люди безучастно наблюдают за мной с портретов, потревоженные птицы, хлопая черными крыльями, взмывают ввысь.
Окончательно заблудившись, я озираюсь вокруг. Никого…
Страх копошится в желудке, растекается по венам.
Что я делаю здесь? Того проницательного, надежного и понимающего Сороки не существует — его породило мое воображение. Я бродила по лугам и говорила сама с собой. Мне пора лечиться.
По инерции делаю еще пару шагов вглубь, и зрение цепляется за знакомую улыбку и насмешливый взгляд. На доли секунды я чувствую взрыв одуряющей радости и облегчение, но тут же впечатываюсь в стену осознания, теряю равновесие и падаю на колени, жадно шаря глазами по огромной фотографии, табличке с датами и притаившимся в траве пластмассовым цветам. Через стекло с мутными разводами Сорока приветливо скалится мне из давнего прошлого. Никакой это не глюк. Это — он. Он!
— Так ты… — Дыхание сбивается, картинка подергивается туманом и уплывает, — ты… все же… есть? То есть я хотела сказать… — Я глотаю ком, ставший поперек горла.
Его нет.
Нет в живых много лет, но оглушающее чувство потери накрывает меня гигантской волной и вновь позволяет ощутить сердце, что истошно колотится под прижатой к груди ладонью.
— Почему ты помешал мне спрыгнуть с обрыва? Зачем вообще разговаривал со мной? Зачем стал для меня… другом? — Как только я произношу это чертово слово, горе вмиг вытесняется злостью. — Если обратная дорога все же существует, почему ко мне пришел ты, а не Стася???
Я беззвучно плачу, икаю, всхлипываю, плечи вздрагивают.
За прошедшие полгода я так и не набралась смелости навестить сестру, хотя Паша регулярно у нее бывал. Она ни разу не снилась мне — разве что ее хрупкие бледные руки не выходили из памяти и стали навязчивым ночным кошмаром.
Я не должна была выжить и не должна сейчас жить, так почему Сорока явился мне и пытался убедить в обратном?
…Не потому ли, что только чудо могло меня спасти, и оно произошло?..
— Ты еще не уехала? — Слух все же подводит — выдает желанную галлюцинацию, веки опускаются и поднимаются, добавляя четкости светлому пятну, возникшему совсем рядом.
Сорока, в неизменной белой футболке и голубых джинсах, садится на скамеечку у ограды и, опустив голову, с интересом пялится на свои кеды.
Хочу вскочить и бежать без оглядки, но не могу — сумка тянет к земле. Онемев, разглядываю реального, близкого и дорогого мне призрака.
Он не смотрит на крест, не замечает своего имени, выбитого золотом на черном фоне, держится расслабленно и спокойно — наклоняется, затягивает развязавшийся шнурок, откидывается на спинку, проводит ладонью по высветленной челке и улыбается. Точно так же, как на фото…
И я с ужасом понимаю, что он не осознает, где находится.
25
Этот жалящий тугой клубок чувств знаком мне — раньше мы часто наведывались в полночь на городское кладбище или бродили по заброшкам, которым аборигены приписывали дурную славу. Липкий страх, азарт и восторг заставляли сердце биться чаще, и пронзительная жажда жизни захлестывала нас. Крепко сцепив ладони, мы все шли и шли вперед до тех пор, пока кто-то первым не переходил на бег. Тогда мы со всех ног неслись обратно в цивилизацию, и звонкий смех безумной троицы тревожил угрюмое безмолвие окрестностей.
Я и сейчас на грани срыва и вопля, но лишь улыбаюсь непослушными губами в ответ на ясную улыбку Сороки.
С трудом поднимаюсь, сжимаю коленями трость, яростно отряхиваю пыльные джинсы, дую на прилипшие ко лбу влажные пряди и вешаю на плечо тяжеленную дорожную сумку.
— Как видишь. Уезжаю сегодня. — Я стараюсь, чтобы голос звучал ровно. — Скоро поезд. Иду на станцию.
Сорока молча кивает. Розоватый луч предзакатного солнца отражается в его бездонных глазах. Еще миг — и я словлю обморок…
— Я просто хотела сказать тебе… — Я не даю тишине затянуться и поглотить мой разум, прогоняю слабость и дурноту и почти кричу: — Ты был прав! Нужно попытаться склеить то, что еще можно склеить. А если не получится — начать с чистого листа. Да, прошлого я не исправлю, но это не отменяет будущего…
— Зачем же ты пришла сюда? — Вопрос Сороки ставит в тупик. — Поезд отходит в половине девятого, а ты не доковыляешь до станции и до десяти!
Я снова смотрю в его безмятежно спокойное лицо, но периферическое зрение фиксирует точно такое же лицо на старой фотографии справа. Перехватываю трость, переношу на нее вес и уверенно выдаю:
— Пришла навестить друга. Что тут странного?
Сорока скрещивает на груди руки и медленно качает головой:
— Ничего… Да я и сам люблю слоняться по кладбищам. Тут тихо, можно о многом подумать. Почувствовать себя живым… — Он снова надолго замолкает, будто подбирая слова. — Кстати, о странном. Я сейчас встретил в поле мужика с косой. Он пер прямо на меня, так что мне пришлось отпрыгнуть, чтобы не покалечиться. Я обложил его матом, но он не услышал. Я что, такой незаметный?
Слезы выжигают горло, но я не даю им пролиться, и смеюсь:
— Ну, лично я тебя вижу и слышу!
«Почему я вижу тебя и слышу?..» — мысли бьются в беззвучной истерике, но бодрый голос Сороки вклинивается в их поток:
— Меня выбесил этот мудак. Я пошел за ним, чтобы объяснить, что он неправ, отобрать косу… но у самой околицы отключился. И нашел себя уже тут. Наваждение! И голова болит зверски.
Поделиться книгой: