Помоги проекту - поделись книгой:
Ускоренное развитие наблюдалось не только в сфере промышленных технологий. В Европе шло стремительное развитие науки; в живописи, литературе и музыке наблюдался беспрецедентный расцвет талантов, возникали новые жанры; величайшие философы западной культуры начали отходить от древнегреческой и церковной традиции и стали писать увлекательные трактаты о природе человечества и мира.
Тем не менее одно из важнейших изобретений этого периода относится именно к области промышленности. В 1712 году началось коммерческое применение паровой машины, разработанной британским механиком Томасом Ньюкоменом. У нее было довольно простое и рутинное назначение – откачивать воду из угольных шахт, но в XVIII веке для выполнения этой задачи требовалась немалая рабочая сила. Новая технология была усовершенствована в 1763–1775 годах шотландским инженером Джеймсом Уаттом, который нашел способ использовать паровую машину в фабричном производстве, расширив ее коммерческое применение.
Однообразные движения паровой машины могут показаться столь же скучными, как и содержание первых письменных документов в человеческой истории – шумерских табличек с записью сделок и налоговых ставок, относящихся к 3400 г. до н. э. Эти письмена, однако, стали отправной точкой в процессе, который через несколько тысяч лет привел к созданию Эпоса о Гильгамеше, Махабхараты, “Тысячи и одной ночи”, “Энеиды” Вергилия, “Повести о Гэндзи” Сикибу, “Божественной комедии” Данте, “Гамлета” Шекспира, “Дон Кихота” Сервантеса, “Фауста” Гете, “Отверженных” Гюго и “Преступления и наказания” Достоевского. А паровая машина Ньюкомена позволила человечеству совершить технологический скачок, и всего через 250 лет СССР запустил спутник в космос, а США на “Аполлоне-11” доставили людей на Луну.
Текстильное производство шло в авангарде промышленной революции и считалось высокотехнологичным сектором своего времени. Целый пантеон британских изобретателей, самыми известными из которых были Джон Кэй, Ричард Аркрайт, Джеймс Харгривс, Эдмунд Картрайт и Сэмюэл Кромптон, разрабатывал сложные машины для автоматизации значительной части процесса текстильного производства. Автоматизация сократила количество человеко-часов, необходимых для создания каждого рулона ткани, что привело к снижению затрат и, следовательно, цен на готовые изделия и позволило бедным семьям в Европе и колониальных владениях покупать одежду более высокого качества. Сначала новые машины приводились в действие водяными колесами и устанавливались на фабриках, расположенных у водопадов и рек, но появление парового двигателя избавило производство от зависимости от проточной воды и стимулировало развитие промышленных городов в Европе и Северной Америке, хотя наличие поблизости угольных шахт все еще оставалось необходимостью[87].
Технологическое развитие привело и к революции в крупномасштабном строительстве, а также в сфере сухопутных, морских и воздушных перевозок. В начале XVIII века английский металлург Абрахам Дарби изобрел новый дешевый способ плавить железную руду, что дало стимул шире использовать этот металл и в конечном счете открыло возможности для строительства мостов и небоскребов. В середине XIX века британский изобретатель и промышленник сэр Генри Бессемер разработал дешевый и быстрый метод получения крепкой и ковкой стали. Изменения в сфере производства железа и стали привели к появлению принципиально новых режущих и обрабатывающих инструментов, что оказало существенное влияние на целый ряд отраслей и внесло свой вклад в распространение паровозов, а это, в свою очередь, значительно сократило время в пути при перемещении на большие расстояния. В начале XIX века путешествие из Нью-Йорка в город, вскоре ставший Чикаго, занимало около шести недель, но к 1857 году железная дорога сократила это время всего до двух дней. Аналогичным образом пароходы сократили протяженность морских маршрутов и время в пути, положив конец зависимости морской торговли от ветра и колоссально ускорив темп глобализации[88].
В этот период также произошло множество прорывов в области связи. В 1844 году американский изобретатель Сэмюэл Морзе проложил первую коммерческую телеграфную линию, и всего через три десятилетия телеграфные провода протянулись вдоль основных мировых артерий, позволяя за минуты передавать сообщения через моря и океаны. В 1877 году американский изобретатель Томас Эдисон представил фонограф, первое звукозаписывающее устройство в истории, а два года спустя создал лампу накаливания, точнее, усовершенствовал лампу, изобретенную его предшественниками. Включив свою лампу, Эдисон заявил: “Мы сделаем электричество таким дешевым, что жечь свечи будут только богачи” – и тем самым подчеркнул огромную значимость этой инновации[89]. В 1882 году Эдисон основал первую в мире коммерческую электростанцию в Нью-Йорке, и вскоре после этого электричеству нашлось применение во многих сферах. Постепенно оно пришло на смену паровым машинам на заводах. В конце XIX века был также изобретен двигатель внутреннего сгорания, который вскоре позволил автомобилям заменить конные экипажи в качестве повседневного средства передвижения для местных перевозок.
Этот краткий и весьма неполный список инноваций не отдает должного множеству прорывов в сферах химии, сельского хозяйства, деревообработки, горного дела, прокладки каналов и производства материалов (бетона, стекла и бумаги), не учитывает огромное количество поистине революционных изобретений, включая велосипед, аэростат, конвейер и лифт (благодаря которому строительство небоскребов обрело практический смысл), а также не содержит упоминания новых финансовых инструментов, появившихся для спонсирования этих предприятий. В эту эпоху инноваций радикальной трансформации подверглась почти каждая сфера человеческой деятельности.
Мощь технологической трансформации в странах Европы и в США пошатнула баланс сил на планете. Перемены были столь стремительными, что застали врасплох даже другие технологически развитые страны: многие регионы обнаружили, что не имеют ресурсов, чтобы противостоять европейской военной мощи, и потому их коренное население пало жертвой угнетения и эксплуатации. В частности, правители династии Цин, которые в 1839 году решили запретить торговлю с британскими купцами, наводнившими Китай опиумом, скоро выяснили, что Великобритания превосходит их в военном отношении. Скрипучий имперский флот Китая был быстро разбит небольшой флотилией британских канонерских лодок, оснащенных паровыми двигателями и обшитых стальной броней. Победа Великобритании в Первой опиумной войне (1839–1842) казалась насмешкой судьбы, ведь и порох, и стальная обшивка, укрепившие британское преимущество на поле боя, были произведены с использованием технологий, зародившихся в Китае много веков назад.
Десятилетие спустя технологическое преимущество позволило американскому флоту под командованием коммодора Мэттью Перри вынудить Японию подписать договор, положивший конец двум столетиям изоляционизма. Это привело к ряду столкновений в борьбе за власть среди японской правящей элиты, причем в противоборство вступили сторонники древнего имперского порядка и люди, признававшие превосходство европейцев и американцев и необходимость радикальных общественных реформ. В итоге в этом внутреннем конфликте победили сторонники технологического, социального и промышленного развития. Они запустили реставрацию Мэйдзи, свернувшую феодальную систему правления в Японии и восстановившую императорскую власть, и это превратило Японию в центр экономической и военной мощи.
Беспрецедентные инновации и быстрые перемены определили среду, в которой европейцы и их североамериканские потомки думали, работали, питались, одевались, проводили свободное время, знакомились с произведениями искусства и культуры и, конечно, убивали друг друга на кровавых полях Наполеоновских войн и Гражданской войны в США. Идеи, занимавшие в это время европейских философов, писателей и ученых, предполагали радикальный пересмотр коллективных представлений о человеческой природе, обществе и космосе. В определенных кругах наличие образования, а также знакомство с новейшими идеями и дискуссиями, как и способность поделиться просвещенным мнением о последнем романе Виктора Гюго или сенсационной теории Чарлза Дарвина о происхождении видов, стали признаком статуса.
Но фундаментальная характеристика эпохи, а именно ускорение темпов инновационного процесса, оказала на образование гораздо более глубокое влияние, не только сделав его культурным товаром для среднего класса и элиты, но и поместив его на центральное место в процессе экономического развития. Возможно, эта трансформация образования на самом деле была даже более значительной и продолжительной, чем механизация производства, поскольку изменила саму цель образования и впервые сделала его доступным для масс.
Образование в доиндустриальную эпоху
На протяжении большей части человеческой истории образование было доступно только немногочисленным привилегированным членам общества. Уже в месопотамской и египетской цивилизациях дети элит учились читать, писать и считать, чтобы впоследствии стать писцами, пополнить ряды духовенства или занять какие-либо из широкого спектра административных позиций. Более того, ради духовного и культурного обогащения и возможности получить пропуск в интеллектуальные слои общества их часто знакомили с астрологией, философией и теологией.
Тем временем в более многочисленных группах населения образование служило в основном культурным, религиозным, социальным, духовным и военным целям. В древних государствах – Персии, Греции и Риме – образование главным образом прививало людям покорность и дисциплину, а также давало интеллектуальную и физическую подготовку для решения культурных, религиозных и военных задач. Конфуцианское и буддистское образование подчеркивало добродетели этики, уважения к старшим и закаливания характера во имя общественного согласия. Образовательные системы, которые развивались в монотеистических религиях, создавались для укрепления веры и этики, строгого соблюдения религиозных законов и передачи этих ценностей от поколения к поколению. В частности, в одной из первых систем массового образования – еврейском
Уровень грамотности на протяжении большей части человеческой истории оставался незначительным. Оценки для Средних веков, основанные главным образом на доле людей, которые могли написать свое имя на всевозможных документах, указывают, что уровень грамотности в таких странах, как Китай, Франция, Германия, Нидерланды и Бельгия, не доходил и до 10 %, в то время как в остальных странах Европы и по всему миру он был еще ниже[90].
Важность образования стала расти в столетия накануне индустриализации, когда в Европе ускорилось развитие торговли и технологий. К эпохе Возрождения европейские цивилизации были значительно более технологически продвинуты, чем другие общества того времени. В число главных европейских изобретений доиндустриальной эпохи входят печатный станок, маятниковые часы, очки, телескоп, микроскоп, а также множество усовершенствований в сферах сельского хозяйства и мореходства. Поскольку к этому времени по причинам, изложенным во второй части книги, другие цивилизации, ранее опережавшие Европу в технологическом отношении, включая китайцев и османов, начали отставать, на следующие несколько веков после 1500 года история человеческих технологий стала практически неотличима от истории европейских технологий[91]. Это расхождение проявилось также в увеличении разрыва в уровне грамотности между Европой и остальным миром.
Хотя степень влияния печатного станка Гутенберга на уровень грамотности и экономического роста в Европе остается спорной[92], бесспорно то, что растущая грамотность в это время способствовала росту и распространению печатной промышленности и что массовая печать книг значительно увеличила интерес к чтению среди тех европейцев, которые были к этому готовы. Во второй половине XV века в Европе напечатали около 13 млн книг, в XVI веке – свыше 200 млн, в XVII – более 500 млн, а в XVIII веке это число резко скакнуло почти до миллиарда экземпляров: печатная отрасль росла гораздо быстрее численности населения на континенте[93].
Также очевидно, что быстрый рост европейской книжной отрасли подстегивал дальнейшее ускорение технического и культурного прогресса, что, в свою очередь, приводило к совершенствованию человеческого капитала. В конце XV века началось массовое издание учебников “торговой математики”, написанных для того, чтобы обучать начинающих купцов назначать цену за товар, конвертировать валюты, рассчитывать чистую прибыль и процентные платежи. В других книгах излагались важнейшие принципы двойной бухгалтерии – изобретения, позволившего купцам рационально вести счета. Профессиональные учебники распространились по Европейскому континенту и стали незаменимым источником знаний для врачей, юристов и учителей. Поэтому нет ничего удивительного в том, что население городов, где в конце XV века появились печатные станки, росло быстрее преимущественно за счет внутренней миграции, а сами города превращались в крупные центры знаний и литературы, стимулируя дальнейшее повышение уровня грамотности, которая считалась достоинством обывателей и благом сама по себе[94].
В течение этого периода Европа стала самым грамотным и технологически продвинутым местом в истории. К 1800 году уровень грамотности в Нидерландах составлял 68 %, в Великобритании и Бельгии – 50 %, а в других странах Западной Европы – около 20 %, в то время как в неевропейских странах он начал расти только в XX веке. Уровень грамотности взрослого населения в мире в 1820 году достигал всего лишь 12 %, пересек отметку в 50 % только в середине XX века и сегодня составляет около 86 % (рис. 7).
Рис. 7. Повышение уровня грамотности в мире, 1480–2010 гг.[95]
И все же образование в доиндустриальной Европе по-прежнему не было ориентировано на приобретение навыков для процесса производства. Один из пионеров современного образования, чешский философ XVII века Ян Амос Коменский, продвигал такие инновационные педагогические методы, как изучение местных языков (вместо латыни), знакомство учеников с целым рядом предметов с постепенным повышением уровня их сложности и стимулирование логического мышления вместо зубрежки. Однако даже самое революционное педагогическое начинание Коменского по включению женщин и бедняков в систему образования было направлено на привитие моральных и культурных ценностей, а не на формирование навыков, необходимых на рынке труда. Немногие дети, включая тех, кому повезло иметь базовое образование, получали в школе навыки и знания, полезные во взрослой профессиональной жизни. В основном же такие навыки приобретались уже на работе – при возделывании полей, выполнении домашних задач и обучении в качестве подмастерьев.
Начиная с середины XVII века Западная Европа полнилась философами, которые отстаивали идею прогресса, основанного на накоплении научных знаний, рациональном отказе от мистицизма и религиозных догматов, иногда на принятии таких прогрессивных ценностей, как равенство возможностей, свобода самовыражения и свобода личности, а также любознательность и скептицизм. В годы Просвещения образование и, как следствие, улучшение человеческого капитала приобретало все большую важность как в культурном, так и в экономическом смысле. Но даже тогда изменение сути образования – его переориентирование на решение промышленных и коммерческих задач – все еще было делом будущего.
Индустриализация и человеческий капитал
На первом этапе промышленной революции грамотность и умение считать играли ограниченную роль в процессе производства, а значит, улучшение этих аспектов человеческого капитала не оказывало бы полномасштабного эффекта на производительность рабочих. Хотя некоторые работники, особенно из руководящего персонала и конторских служащих, должны были уметь читать и совершать простые арифметические операции, большую часть работы в промышленности успешно выполняли неграмотные люди.
На последующих этапах индустриальной революции, напротив, спрос на квалифицированную рабочую силу в растущем промышленном секторе значительно повысился. С этого момента впервые в истории формирование человеческого капитала – в том числе таких факторов, влияющих на производительность рабочего, как образование, обучение профессии, мастерство и здоровье, – обдумывалось и предпринималось главным образом для того, чтобы удовлетворить растущие в процессе индустриализации требования к грамотности рабочих и умению считать, а также к их владению механическими навыками. Эта тенденция коснулась многих промышленно развитых стран, но особенно ярко проявилась в странах, которые вступили в индустриализацию первыми, – Англии, Франции, Германии и США.
В Англии первый этап промышленной революции был связан с наращиванием уровня механизации в производственном процессе, но без соответствующего наращивания объема квалифицированной рабочей силы. Так, в 1841 году всего 5 % работников и 2 % работниц занимали позиции, где обязательно требовалась грамотность[96]. Работники приобретали навыки преимущественно в процессе работы, высоко ценился детский труд. Однако на последующих этапах промышленной революции уровень образования в Англии решительно изменился. Доля детей в возрасте 5–14 лет, посещающих начальные школы, возросла с 11 % в 1855 году до 25 % в 1870-м и почти до 74 % в 1870–1902 годах, когда правительство взялось обеспечить бесплатное образование для всех[97]. Уровень грамотности мужчин, который в 1840-х держался на отметке около 67 %, к концу столетия значительно возрос и достиг 97 %[98].
Во Франции система образования начала развиваться задолго до промышленной революции, однако на ранних этапах индустриализации эти процессы усилились и трансформировались для удовлетворения производственных нужд. Обеспечение начального и среднего образования в XVII и XVIII веках шло под эгидой церкви и религиозных орденов. Государство стало принимать участие в технической и профессиональной подготовке, чтобы подстегнуть развитие торговли, промышленности и военного дела. После Великой французской революции оно открывало всеобщие начальные школы, а также обеспечивало среднее и высшее образование для отдельных учащихся, чтобы организовать подготовку эффективных элит для управления военным и правительственным аппаратом[99]. Вскоре ввиду растущего промышленного спроса на человеческий капитал положение о начальном и среднем образовании было расширено, и число населенных пунктов без школ с 1837 к 1850 году сократилось вполовину. К 1881–1882 годам была создала светская система всеобщего бесплатного обязательного начального образования с упором на технические и естественно-научные предметы, и доля детей в возрасте от 5 до 14 лет, посещающих начальную школу, увеличилась с 52 % в 1850 году до 86 % в 1901-м[100].
В Пруссии, как и во Франции, первые шаги к введению обязательного образования были сделаны в начале XVIII века, задолго до промышленной революции, и образование считалось в первую очередь способом сплочения нации. Во второй половине XVIII века оно стало обязательным для всех детей в возрасте от 5 до 13 лет. Тем не менее эти законы не всегда соблюдались отчасти из-за недостатка финансирования. В начале XIX века, руководствуясь необходимостью единения нации, повышения боеспособности и подготовки бюрократов, систему образования снова реформировали. Стало обязательным светское трехгодичное образование, а гимназия превратилась в государственный институт, который предоставлял девятилетнее образование элите[101]. Подобно тому как это произошло в Англии и во Франции, индустриализация в Пруссии привела к введению всеобщего начального образования. Промышленным нуждам стали служить и средние школы: появились реальные училища с акцентом на обучении математике и естествознанию, а также технические и ремесленные училища. Доля учащихся в средних школах в 1870–1911 годах возросла в шесть раз.
Индустриализация в США также повысила важность человеческого капитала в процессе производства и в экономике в целом[102]. Подъем промышленного, предпринимательского и коммерческого секторов в конце XIX и начале XX веков увеличил спрос на управленцев, канцелярских работников и образованный торговый персонал, прошедший подготовку по ведению бухгалтерии, машинописи, скорописи, алгебре и торговле. Кроме того, в конце 1910-х годов в технологически продвинутых отраслях наблюдался спрос на рабочих-ремесленников, подкованных в геометрии, алгебре, химии, черчении и имеющих другие подобные навыки. Структура образования изменилась в ответ на промышленное развитие и повышение важности человеческого капитала в процессе производства, и в 1870–1950 годах доля учащихся в государственных средних школах возросла в 70 раз[103].
Исторические свидетельства ясно указывают на связь технического прогресса в ходе промышленной революции и формирования человеческого капитала. Но можно ли сказать, что в этой связи технический прогресс выступает причиной, а формирование навыков – следствием? Может, эта связь отражает воздействие формирования человеческого капитала на эволюцию промышленного сектора? А может, она говорит о том, что культурные и институциональные факторы приводят к одновременному подъему в индустриализации и образовании? Чтобы выявить причинно-следственную связь технического прогресса и индустриализации с одной стороны и формирования человеческого капитала с другой, мы можем провести
Во Франции паровая машина – одно из важнейших изобретений на первых этапах промышленной революции – была впервые использована в шахте в Френ-сюр-Эско, тихой деревушке возле франко-бельгийской границы. Имеющиеся данные говорят о том, что в силу регионального распространения этой технологической новинки в середине XIX века чем ближе регион (или
Этот квазиестественный исторический эксперимент показывает, что техническое ускорение ввиду индустриализации, выраженное в количестве паровых машин в каждом из французских департаментов,
Влияние технического прогресса на человеческий капитал также наблюдалось в США[106]. Ориентируясь на прокладку железных дорог в новые американские города в 1850–1910 годах, исследователи выяснили, что в округах, которым повезло попасть в национальную торговую сеть, уровень грамотности и доля таких квалифицированных работников, как инженеры, техники, врачи и юристы, были выше, а доля населения, занятого в сельскохозяйственном секторе, – ниже[107].
Эти выводы свидетельствуют, что технический и коммерческий прогресс в период промышленной революции
Принимая во внимание аргументы, изложенные в предыдущей главе, – о том, что технологическое развитие и человеческий капитал взаимно усиливали друг друга, – неудивительно, что находятся также свидетельства того, что человеческий капитал стимулировал дальнейший технический прогресс[108]. Действительно, одной из причин существующего убеждения, что промышленная революция началась именно в Великобритании, а не в другом регионе Европы, было сравнительное преимущество Великобритании в человеческом капитале, что приобрело особенную важность на ранних этапах индустриализации. В конце концов, Великобритания, несомненно, была богата углем, который стал топливом для первых паровых машин, но недостатка в угле не испытывали и многие другие страны. Однако у Великобритании было и более необычное “сырье” – человеческий капитал. Историки описывают широкий класс профессиональных плотников, слесарей, стеклодувов и других ремесленников, которые поддерживали работу лучших изобретателей, реализуя, а порой и совершенствуя их инновационные идеи[109]. Эти ремесленники передавали человеческий капитал своим подмастерьям, количество которых на ранних этапах промышленной революции резко возросло, и сыграли огромную роль во внедрении, улучшении и распространении промышленных технологий[110].
Действительно, уезжавшие из Великобритании инженеры становились пионерами промышленности во многих других странах, включая Бельгию, Швейцарию, Францию и США. Так, первая текстильная фабрика в Северной Америке была в 1793 году построена в городе Потакет (штат Род-Айленд), всего в нескольких километрах от Брауновского университета, где была написана эта книга. Основанная на средства американского промышленника Мозеса Брауна, эта фабрика стала детищем британского инженера Сэмюэля Слейтера, который в двадцать один год приехал в США. С десяти лет Слейтер работал на текстильной фабрике в Великобритании и имел непосредственный опыт обращения с прядильными машинами Ричарда Аркрайта. Надеясь сохранить технологическое преимущество, британское правительство запретило экспорт таких машин и даже чертежей, необходимых для их сборки. Тем не менее Слейтер нашел простой и вместе с тем чертовски сложный способ обойти запрет: он запомнил конструкцию машин. Слейтер стал одним из отцов американской промышленной революции, а его влияние было столь велико, что британцы из родного города прозвали его Слейтером-предателем.
Вклад образованной рабочей силы в дальнейшее технологическое развитие подтверждается историческими свидетельствами из некоторых других стран, которые вступили в индустриализацию в числе первых[111]. Например, данные из Пруссии XIX века показывают, что грамотность оказывала положительное влияние на инновации, о чем свидетельствуют показатели регистрации патентов[112]. Есть и другой примечательный пример: исследования дают понять, что число подписок на “Энциклопедию” в разных французских городах XVIII века (позволяющее судить о численности образованной элиты) положительно коррелируется с технологическими инновациями, столетие спустя внедренными французскими компаниями в этих городах[113]. Аналогичным образом анализ ситуации в разных странах позволяет сделать вывод, что количество инженеров в стране оказывало устойчивое влияние на доход на душу населения[114], а в современном мире накопление человеческого капитала стимулирует предпринимательство, внедрение новых технологий и методов работы, а также – в более широком смысле – экономический рост[115].
Но каким образом на практике произошел этот подъем массового образования?
Появление всеобщего государственного образования
В 1848 году в Лондоне была опубликована одна из самых влиятельных книг в истории человечества – “Манифест Коммунистической партии” Карла Маркса и Фридриха Энгельса. Маркс и Энгельс вполне резонно полагали, что социальные и политические волнения, происходившие в то время в мире, были напрямую связаны с быстрыми технологическими изменениями в сфере способов производства. Они утверждали, что подъем капиталистического класса сыграл важную роль в искоренении феодализма и привел к экономическому прогрессу, но подчеркивали, что усиление конкуренции между капиталистами лишь снижает их прибыли, тем самым подталкивая их усиливать эксплуатацию рабочих, а это неизбежно провоцирует классовую борьбу, поскольку рано или поздно общество доходит до точки, когда “пролетариям нечего терять, кроме своих цепей”.
Главный столп марксистского тезиса – неизбежная борьба за власть между капиталистами и рабочими, которая, как они полагали, в итоге приведет к уничтожению классового общества. В промышленно развитых странах в конце XIX и начале XX веков действительно вспыхивали ожесточенные конфликты между капиталистами и организованными в профсоюзы рабочими. Однако коммунистическая революция, предсказанная Марксом и Энгельсом, случилась, как ни странно, в 1917 году в России, где доля занятых в сельскохозяйственном секторе на тот момент превышала 80 %. В наиболее развитых в промышленном отношении капиталистических государствах успешная классовая революция так и не произошла – ни при жизни Маркса и Энгельса, ни позднее.
Каким же образом большинству обществ удалось избежать “неизбежной классовой борьбы” и коммунистической революции, предсказанной в “Манифесте”? Согласно одной из теорий прогнозы не оправдались, поскольку угроза революции подтолкнула промышленно развитые страны внедрить меры, направленные на смягчение межклассовой напряженности и неравенства, например за счет расширения избирательных прав и возможности перераспределять богатство, а также роста государства всеобщего благосостояния[116].
Однако есть и альтернативная теория, которая ссылается на критическую роль, которую человеческий капитал начал играть в процессе производства в эпоху индустриализации. Согласно этой точке зрения инвестиции в образование и обучение рабочей силы профессиональным навыкам обретали все большую важность для капиталистов, которые пришли к пониманию, что из всего капитала, находящегося в их распоряжении, именно человеческий является ключевым фактором, способным предотвратить снижение их прибыли[117]. В частности, значимость конкретных ремесленных навыков, сыгравших важную роль на первых шагах страны к индустриализации, скоро уменьшилась и сменилась не их полной неважностью, как можно было бы предположить, а потребностью в универсальном, адаптируемом наборе навыков, который позволил бы рабочей силе справляться с задачами, возникающими в связи с быстро меняющейся технологической и институциональной средой. В таких условиях рабочим было выгодно иметь широкое и гибкое образование, а не узкие профессиональные навыки, подходящие для решения конкретной задачи или для конкретного занятия[118].
Вопреки тезису Маркса, который гласил, что промышленная революция снизит важность человеческого капитала, позволив собственникам средств производства усилить эксплуатацию рабочих, под влиянием непрерывного технического прогресса трансформация процесса производства продолжилась, а ценность человеческого капитала возросла, что привело к повышению производительности труда в промышленности. Таким образом, вместо коммунистической революции индустриализация привела к революции в сфере массового образования. Прибыль капиталистов перестала сокращаться, зарплата рабочих начала расти, и угроза классового конфликта – краеугольный камень марксизма – постепенно стала сходить на нет. Промышленно развитые страны по всему миру – даже если они не принимали другие аспекты западного пути развития – поддерживали государственные инициативы народного просвещения преимущественно потому, что понимали, какой важностью массовое образование обладает в динамичной технологической среде как для владельцев заводов, так и для самих рабочих.
Тем не менее промышленники не хотели оплачивать образование для своих потенциальных рабочих, поскольку не было никакой гарантии, что эти рабочие не воспользуются своими только что приобретенными навыками и не найдут работу в другом месте. В 1867 году британский металлургический магнат Джеймс Китсон сообщил государственной комиссии, что индивидуальные промышленники не спешат финансировать школы, поскольку опасаются, что пожинать плоды образования станут их конкуренты[119]. Некоторые промышленники в Нидерландах и Великобритании финансировали собственные частные школы, но значительного успеха не добились. Немногочисленные капиталисты, которые все же открывали и поддерживали школы в этот период, например валлийский производитель текстиля Роберт Оуэн, руководствовались главным образом филантропическими, а не коммерческими мотивами.
Когда стало очевидно, что создание индустриального общества требует профессиональных навыков, капиталисты отбросили прежние опасения, что распространение грамотности сделает рабочие классы восприимчивыми к радикальным и бунтарским идеям, и стали выступать за создание государственных школ. Промышленники Бельгии, Великобритании, Франции, Германии, Нидерландов и США принимали активное участие в формировании структуры государственных систем образования в своих странах и призывали лидеров увеличивать инвестиции в массовое образование. И в конце концов национальные правительства поддались давлению промышленников и повысили расходы на образование начального уровня.
В 1867–1868 годах английское правительство учредило Специальный комитет по преподаванию естественно-научных дисциплин. Так началось почти двадцатилетнее парламентское исследование взаимодействия естественных наук, промышленности и образования, которое проводилось с целью дать ответ на запросы капиталистов. В многочисленных докладах, подготовленных комитетами, подчеркивалась недостаточность квалификации руководителей, управленцев, собственников и работников предприятий. Утверждалось, что большинство управленцев и собственников не понимает процесс производства и потому не повышает его эффективность, не изучает новые техники и не ценит профессиональные навыки своих работников[120]. В докладах давались различные рекомендации, которые подчеркивали необходимость перестройки начальных школ, пересмотра учебного плана всей школьной системы (особенно с упором на нужды промышленности и производства) и улучшения подготовки учителей. Кроме того, рекомендовалось ввести в программу средних школ технические и естественно-научные дисциплины.
Английское правительство постепенно шло на уступки капиталистам и повышало расходы на начальное и высшее образование. В 1870 году государство взяло на себя ответственность за обеспечение всеобщего начального образования, и уже в 1880-м, перед значительным расширением избирательного права в 1884 году, образование в Англии стало обязательным.
Введение государственной системы образования в Великобритании тем не менее встретило сопротивление со стороны некоторых социальных групп. Что характерно, оно исходило не от промышленной элиты, а от земельной. В 1902 году парламент принял закон об образовании, который учредил систему бесплатного образования для населения. В то время в промышленности и сфере услуг рос спрос на техников, инженеров, канцелярских работников, юристов и рабочих, способных читать чертежи, инструкции и складские описи. Промышленники выигрывали от инвестиций в человеческий капитал, которые повышали производительность их рабочих. Но, с точки зрения богатых семей землевладельцев, производительность образованного фермера едва ли превышала производительность необразованного, так что не было никаких причин поддерживать государственное образование. Наоборот, если бы вам повезло родиться в такой семье, вы бы активно призывали своих фермеров-арендаторов
Концентрация землевладения была еще одним фактором, который усиливал оппозицию созданию государственной системы образования. В сельскохозяйственных районах, где земля распределялась относительно равномерно, землевладельцы не имели причин препятствовать реформам образования, поскольку их доходы с сельского хозяйства были ограничены, в то время как образование значительно влияло на благополучие их детей. Однако в районах, где земля была сконцентрирована в нескольких руках, землевладельцы, благосостояние которых сильно зависело от сельского хозяйства и которые желали остановить исход своих работников в соседние города, противились введению всеобщего образования особенно сильно[122].
Таким образом, историческое неравенство во владении землей оказывало существенное влияние на скорость перехода от сельского хозяйства к промышленности, а также на долгосрочный экономический рост. Анализ темпов реформирования образования в разных регионах США в начале XX века показывает, что неравномерное распределение земли оказывало сходное неблагоприятное влияние на величину расходов на образование[123]. Относительно равномерное в сравнении с Латинской Америкой распределение земли в Канаде и США может частично объяснять образовательные разрывы между Северной и Южной Америкой. В Южной Америке образовательные стандарты выше в тех странах, где земля распределялась относительно более равномерно, например в Аргентине, Чили и Уругвае. Кроме того, в других регионах мира, включая Японию, Корею, Тайвань и Россию, образовательным реформам, направленным на народное просвещение, предшествовали аграрные реформы, которые частично выравняли распределение земли между собственниками.
В конце концов на втором этапе индустриализации общие интересы детей, родителей и промышленников перевесили интересы землевладельцев, и образование охватило все слои общества. Если в начале XIX века число взрослых, получавших базовое образование в западных странах, оставалось относительно небольшим, то к началу XX века система образования оказалась полностью перестроена, благодаря чему почти 100 % взрослых в Великобритании, США и других промышленно развитых государствах стали оканчивать начальную школу. В развивающемся мире этот резкий скачок произошел лишь в середине XX века, когда темп технического прогресса спровоцировал такую перемену.
Это был несомненный прогресс, и он, в свою очередь, привел к другим несомненным улучшениям в жизни рабочих. Через пятьдесят лет после того, как Маркс увидел призрак классовой борьбы, заработная плата рабочих стала расти, классовые границы начали размываться, а массовое образование привело к демократизации новых возможностей и позволило покончить с особенно коварной, но широко распространенной практикой – детским трудом.
Нет детскому труду
Эдди Кэрд, 12 лет. Прядильщица на хлопковой фабрике в Норт-Паунеле. 1910. Вермонт[124]
В 1910 году американский фотограф Льюис Хайн сделал портрет босоногой 12-летней девочки, одетой в лохмотья и стоящей у большого станка на текстильной фабрике. Ее звали Эдди Кэрд, и ее лицо казалось пугающе серьезным. Хайн и другие фотографы обессмертили многие подобные образы детского труда в США и Великобритании, и вскоре их фотографии стали одними из самых узнаваемых символов промышленной революции. Эти снимки спровоцировали ожесточенные гражданские протесты и привели к введению законов, которые запретили нанимать на работу детей. Однако вопреки устоявшемуся мнению детский труд не был ни нововведением промышленной революции, ни важным фактором в ее развитии, а отказ от него произошел вовсе не потому, что было принято соответствующее законодательство.
Человеческие общества эксплуатировали детский труд на всем протяжении истории, поскольку стремление выжить требовало, чтобы даже совсем маленькие дети выполняли множество тяжелых задач, работая и дома, и на полях. Когда началась промышленная революция, распространенность этого феномена достигла беспрецедентных масштабов. Заработок семей в городе едва позволял сводить концы с концами, поэтому детей по достижении ими четырех лет отправляли на работы в промышленное и горнодобывающее производство. Детский труд был особенно распространен на текстильных фабриках, где для чистки станков были так нужны маленькие руки. Мрачные, жестокие и опасные условия труда, с которыми сталкивались дети в то время, наряду с недоступностью образования усугубляли порочный круг бедности[125].
Но быстрое технологическое развитие в ходе индустриализации и возникший в связи с этим спрос на квалифицированный труд постепенно уменьшали выгоду от детского труда как для родителей, так и для промышленников по двум направлениям. Во-первых, новые станки оказались продуктивнее детей, поскольку автоматизировали простые задачи, посильные детям, в результате чего увеличилась разница в возможном заработке родителей и детей, и детский труд стал для родителей не так выгоден. Во-вторых, рост важности человеческого капитала в процессе производства побудил родителей направлять время и энергию их детей не на работу, а на получение образования, а промышленников, стремящихся к тому, чтобы их рабочая сила обладала необходимыми профессиональными навыками, – поддерживать законы, ограничивавшие и в конечном счете запретившие детский труд[126].
Первый закон об ограничении детского труда вступил в силу в Великобритании в 1833 году. Он запретил нанимать на фабрики детей младше 9 лет и ограничил рабочую нагрузку детей в возрасте 9–13 лет 9 часами в день и 48 часами в неделю. В 1844 году парламент принял новый закон, по которому продолжительность рабочего дня для детей в возрасте 9–13 лет сократилась до 6,5 часа, чтобы 3 часа в день дети могли учиться в школе, а для детей в возрасте 14–18 лет – до 12 часов. В дополнение к этому устанавливались требования безопасности для работы на станках и их чистки детьми. В последующие годы в Великобритании вводились все новые меры, повышающие минимальный возраст приема на работу и обязывающие работодателей оплачивать обучение юных рабочих.
Поскольку соблюдение множества законов было сродни уплате налога на найм детей, часто утверждается, что законодательство сыграло решающую роль в искоренении детского труда в Великобритании. Но, хоть оно, вероятно, и внесло свой вклад в борьбу с эксплуатацией детей, факты свидетельствуют, что распространенность детского труда в Великобритании сокращалась и задолго до этого государственного вмешательства[127]. В британской хлопкопрядильной промышленности доля работников младше 13 лет снизилась почти с 13 % в 1816 году до 2 % в 1835 году, еще до полноценного вступления в силу нового трудового кодекса. Аналогичная тенденция наблюдалась и в льняной промышленности. Технический прогресс сыграл важную роль в отказе от детского труда задолго до введения соответствующего законодательства отчасти потому, что такие станки, как самокруточная прядильная машина Ричарда Робертса, к тому времени сократили спрос на детский труд во многих секторах. И хотя действие ограничительных законов не распространялось на шелковую промышленность в силу жестокой конкуренции с иностранными производителями, имевшими доступ к более дешевому сырью, доля детей среди работников шелкопрядильных фабрик все равно сократилась почти с 30 % в 1835 году до 13 % в 1860 году. Если считать эту тенденцию репрезентативной, то можно сделать вывод, что со временем детский труд в любом случае оказался бы искоренен и в других отраслях даже без соответствующего законодательства.
Во второй половине XIX века государственное финансирование образования освободило работодателей от необходимости в полной мере оплачивать образование работников, то есть, по сути, снизило “налог” на детский труд. Тем не менее количество детей, работающих на заводах, уже не вернулось к уровню, наблюдавшемуся в начале XIX века. В 1851–1911 годах доля работающих мальчиков в возрасте 10–14 лет упала примерно с 36 % до менее 20 %, а аналогичный показатель для девочек – почти с 20 % до приблизительно 10 %[128]. Подобные тенденции наблюдались в большинстве развитых стран. Судя по всему, законодательство играло в этих процессах лишь вспомогательную роль. Главными факторами, ограничившими занятость детей, были рост разницы в доходах родителей и детей, а также изменение отношения к образованию.
Учитывая, что отношение к образованию изменилось вследствие повышения спроса на человеческий капитал, неудивительно, что бич детского труда в первую очередь исчез в наиболее промышленно развитых странах, а вместе с ними и в наиболее индустриализованных секторах[129]. В США первые законы, ограничивающие детский труд, были приняты в 1842 году в Массачусетсе, промышленно развитом штате. Это не значит, что губернаторы промышленно развитых штатов были более просвещенными. Дело в том, что быстрый темп технического прогресса повышал в их штатах спрос на человеческий капитал, снижал зависимость от детского труда и смягчал оппозицию ограничивающему его законодательству. Вскоре подобные законы были приняты во всех штатах, затронутых промышленной революцией, и лишь затем распространились на аграрные штаты. По мере ускорения темпов технического прогресса в США и повышения важности образования детский труд постепенно сходил на нет. В 1870–1940 годах в США доля работающих мальчиков в возрасте 14–15 лет снизилась с 42 % до 10 %. Аналогичные тенденции наблюдались среди девочек и детей младшего возраста.
Реклама трактора. 1921
Пусть сын останется в школе.
Весной много срочной работы, и часто из-за этого вам приходится на несколько месяцев забирать сына из школы. Кажется, иного выхода нет, но ведь это так несправедливо по отношению к мальчику! Лишая его образования, вы обрекаете его на тяжелую жизнь. В наш век образование становится все более важным для успеха и престижа во всех сферах, включая сельское хозяйство.
С помощью керосинового трактора Case один человек за то же время успевает больше, чем если бы он работал с трудолюбивым сыном и лошадьми. Купите трактор Case с бороной Grand Detour Plow, и ваш сын сможет учиться без помех, а весенние работы не пострадают в его отсутствие.
Пусть сын останется в школе, а керосиновый трактор Case займет его место в поле. Вы не пожалеете ни об одном из вложений[130].
Любопытной иллюстрацией воздействия технологий на детский труд в то время служит реклама трактора 1921 года. Чтобы убедить фермеров купить трактор, производители подчеркивали растущую важность человеческого капитала. Акцент в кампании делался на то, что новая технология помогала освободить руки, благодаря чему фермеры могли отправлять детей в школу даже весной – в самое напряженное время в сельскохозяйственном году. Любопытно, что рекламщики подчеркивали важность человеческого капитала “во всех сферах, включая сельское хозяйство”. Возможно, они пытались унять тревогу американских фермеров, опасавшихся, что их образованные дети пойдут работать в растущий промышленный сектор, вместо того чтобы остаться на семейной ферме.
Ошеломляющий рост темпов технологического развития, появление массового образования, отказ от детского труда – по всем эти трем ключевым аспектам промышленная революция действительно стала временем прогресса. Воздействие этих же аспектов на женщин, семью и рождение детей обусловило фазовый переход, который дал возможность вырваться из мальтузианской ловушки.
Глава 5
Метаморфоза
На первых этапах промышленной революции в условиях быстрого технического прогресса и растущей доступности ресурсов численность населения промышленно развитых государств стремительно возросла. Однако во второй половине XIX столетия тенденция пошла на спад, и рост численности населения и рождаемость в развитых странах неожиданно снизились. В XX веке эта ситуация в ускоренном темпе повторилась в остальных странах мира[131]. Во многих западноевропейских странах рождаемость в 1870–1920 годах упала с 30 % до 50 % (рис. 8), а в США это произошло еще быстрее[132]. Такое радикальное снижение рождаемости при обычно предшествующем снижении смертности стало называться демографическим переходом.
Демографический переход пошатнул один из столпов мальтузианского механизма. Внезапно повышение дохода перестало приводить к росту населения, а “излишки хлеба” уже не делились среди большего количества детей. Вместо этого впервые в истории человечества технический прогресс привел к повышению уровня жизни в долгосрочной перспективе, возвестив об окончании эпохи стагнации. Именно снижение рождаемости разжало тиски мальтузианской ловушки и положило начало современной эпохе устойчивого роста[133].
Рис. 8. Количество детей на женщину в западноевропейских странах, 1850–1920 гг.[134]
Почему случился демографический переход? Глядя на этот процесс с современной точки зрения, мы полагаем, что главным фактором стала контрацепция. В отсутствие современных способов контроля рождаемости типичными стратегиями предотвращения беременности были позднее вступление в брак, воздержание и, конечно же, метод прерванного полового акта. В Западной Европе в периоды нужды средний возраст вступления в брак возрастал и шире распространялось воздержание, что приводило к снижению рождаемости. И правда, как заметил Уильям Коббет, член английского парламента и ведущий участник кампании против изменений, принесенных промышленной революцией, это было “общество, в котором мужчины, способные и желающие работать, не могут содержать свои семьи и должны, как и значительная часть женщин, оставаться безбрачными из опасений, что их дети будут голодать”[135]. В периоды достатка средний возраст вступления в брак, напротив, снижался, стимулируя рост рождаемости. Эта “европейская модель брака” преобладала с XVII до начала XX века (рис. 9)[136].
Рис. 9. Уровень рождаемости и возраст
вступления женщин в брак в Англии, 1660–1820 гг.
В других странах такие традиции, как приданное в евразийских и североафриканских обществах или выкуп за невесту в странах Черной Африки, Азии, Ближнего Востока и Океании, еще больше укрепили взаимосвязь уровня жизни, возраста вступления в брак и коэффициента рождаемости. В периоды процветания большее количество семей могло позволить себе такие выплаты, а значит, их дети вступали в брак в более раннем возрасте, что приводило к снижению среднего возраста вступления в брак и повышению рождаемости. В периоды нужды выплаты становились доступны для меньшего количества семей, и это отодвигало возраст вступления в брак и снижало рождаемость.
Еще одним методом планирования семьи в огромном количестве стран в доиндустриальную эпоху были аборты, известные по меньшей мере со времен Древнего Египта[137]. Женщины, желавшие прервать беременность, специально подвергали себя большой физической нагрузке, занимаясь тяжелым трудом, лазая по горам, поднимая тяжести или ныряя с единственной целью – вызвать выкидыш. Кроме того, женщины намеренно голодали, лили на живот горячую воду, лежали на нагретой кокосовой скорлупе и употребляли в пищу такие лекарственные травы, как сильфий (который использовался столь активно, что во времена заката Римской империи оказался полностью уничтожен). Также люди часто прибегали к спермицидам и примитивным презервативам, которые использовались еще в Древнем Египте, Древней Греции и Древнем Риме[138].
Но поскольку все эти методы контроля рождаемости были известны на протяжении всей истории и не изменились накануне демографического перехода, причины столь значительного, внезапного и повсеместного снижения рождаемости, должно быть, были более глубинными.
Причины демографического перехода
Как мы увидели в предыдущей главе, повышение важности образования, обусловленное быстрыми технологическими изменениями, привело к формированию человеческого капитала. Для большого количества профессий в промышленности, торговле и сфере услуг требовалось умение читать и писать, знать основы арифметики и владеть некоторыми механическими навыками, поэтому родители были вынуждены вкладываться в обучение детей грамоте и арифметике, освоение ими профессиональных навыков и даже в здоровье детей. В результате проверенный временем
Похожие тенденции наблюдались и в более ранние периоды человеческой истории. Первые примеры этого видны уже в I веке до н. э.: тогда еврейские мудрецы обязали всех родителей обучать своих сыновей. Еврейские земледельцы, которым сложно было платить за образование, оказывались перед выбором: либо они ослушаются или даже перейдут в другую религию, как поступали многие, либо им придется согласиться на меньшее количество детей в семье[140]. Введение этого требования привело к постепенному увеличению доли представителей еврейской общины, которые с готовностью соглашались вкладываться в образование своих детей.
Технический прогресс в период промышленной революции влиял на баланс количества и качества по нескольким ключевым аспектам. Во-первых, он увеличивал доходы родителей и позволял им при желании больше вкладывать в своих детей. Этот
Но вполне возможно, что исторически эффект дохода преобладал над эффектом замещения, что в итоге вело к повышению рождаемости. Эмпирические исследования действительно показывают, что увеличение семейного дохода в мальтузианскую эпоху и на ранних этапах индустриализации само по себе не вызывало снижение рождаемости. Однако в процессе демографического перехода в игру вмешалось третье обстоятельство[141]. Непрерывный технический прогресс открывал новые возможности для образованных людей, и это подталкивало родителей делать еще более крупные вложения в образование детей, тем самым ослабляя связь эффекта дохода и повышения рождаемости. В конечном счете рост отдачи от вложений родителей в своих детей пересилил эффект дохода и вызвал снижение рождаемости.
В то же время действие этого механизма было усилено несколькими важными изменениями, вызванными развитием технологий. Рост ожидаемой продолжительности жизни и сокращение детской смертности увеличили вероятную продолжительность отдачи от образования, таким образом еще больше укрепив стимулы вкладываться в человеческий капитал и снижение рождаемости. Технический прогресс и растущий запрос промышленности на образование также косвенно повлияли на снижение относительной производительности и, следовательно, выгодности детского труда, что стало препятствием для рождения детей ради увеличения количества рабочих рук. Наконец, миграция из сельской местности в мелкие и крупные города, где стоимость жизни была выше, повысила и стоимость воспитания детей, что еще больше способствовало снижению рождаемости.
Поделиться книгой: