Помоги проекту - поделись книгой:
В этой ловушке пребывают все живые существа. Представьте стаю волков на острове. В результате глобального похолодания уровень моря снижается и появляется сухопутный мост на другой остров, где живут миролюбивые кролики. Для волков открываются новые охотничьи угодья, и доступность добычи повышает уровень их жизни. Больше щенков доживает до зрелости, что приводит к резкому росту волчьей популяции. Однако, когда волков на ограниченное количество кроликов становится больше, уровень жизни хищников начинает постепенно снижаться и достигает показателя, зафиксированного до начала похолодания, но популяция волков при этом остается большой. В долгосрочной перспективе доступ к новым ресурсам не дает волкам преимущества.
Мальтузианская гипотеза стоит на двух столпах. Первый столп – это факт, что увеличение количества ресурсов (сельскохозяйственных урожаев, уловов и добычи при охоте и собирательстве) приводит к выживанию большей доли потомства. Работу этого механизма обеспечивают биологическая, культурная и религиозная предрасположенность к воспроизводству и снижение детской смертности, связанное с улучшением питания. Вторым столпом служит понимание, что увеличение численности населения приводит к снижению уровня жизни при сохранении неизменного пространства обитания. Мальтус выделил два типа механизмов, регулирующих размер популяции в зависимости от доступности ресурсов:
Действительно ли технический прогресс в доиндустриальную эпоху приводил к появлению более крупных, но не более богатых обществ, как утверждал Мальтус? Установить такую причинно-следственную связь довольно сложно, поскольку одно наличие положительной корреляции между уровнем технологического развития и размером популяции не говорит о влиянии технологий
К счастью, неолитическая революция дает нам удивительную возможность проверить теорию Мальтуса в деле. Как убедительно показывает Джаред Даймонд, регионы, где неолитическая революция произошла раньше, получили технологическую фору на тысячи лет вперед[38]. А значит, мы можем вычислить технологический уровень любого региона мира, опираясь на время, прошедшее с момента аграрной революции (или на количество одомашненных видов растений и животных) в этом регионе. Иначе говоря, вполне логично ожидать, что в каждый конкретный момент регионы, пережившие неолитическую революцию раньше, будут иметь более высокий технологический уровень. Таким образом, если при прочих равных такой регион оказывается больше или богаче, мы можем с уверенностью сказать, что причиной этого стал технологический прогресс.
Если пользоваться этой методикой, можно получить доказательства работы мальтузианского механизма в доиндустриальную эпоху. Так, в 1500 году более высокий технологический уровень, являющийся следствием более раннего старта неолитической революции, действительно приводил к повышению плотности населения, однако не приводил к росту дохода на душу населения (рис. 4)[39].
Рис. 4. Влияние технологического уровня на плотность населения и доход на душу населения в разных странах в 1500 г.
Графики, составленные для разных стран на 1500 г., показывают, что технологический уровень (определенный с учетом времени, прошедшего с момента неолитической революции) оказывал положительное влияние на плотность населения (вверху) и не оказывал влияния на доход на душу населения (внизу). Кружками обозначены отдельные регионы, принятые в их современных международных границах[40].
Более того, есть доказательства того, что плодородная почва также способствовала повышению плотности населения при сохранении прежнего уровня жизни. Таким образом, изучение прошлых эпох сквозь мальтузианскую призму показывает удивительно постоянную закономерность: технический прогресс и высокая производительность угодий приводили к увеличению популяций, не делая людей богаче, а это позволяет сделать вывод, что до промышленной революции уровень жизни людей по всему миру был примерно одинаков.
Неизбежный переход к сельскому хозяйству
Мальтузианский механизм помогает пролить свет на истоки важнейших событий человеческой истории, которые иначе могут вызывать недоумение. Одна из таких загадок заключается в том, что, судя по останкам людей, живших в обществах, переходящих к сельскому хозяйству, их здоровье и экономические условия жизни были хуже, чем в обществах их предков, которые тысячелетиями ранее занимались охотой и собирательством. Охотники и собиратели определенно жили дольше, питались лучше, работали меньше и страдали от меньшего количества инфекционных болезней[41]. Почему же тогда первые земледельцы и скотоводы отказались от относительно благодатной и явно лучшей жизни, которую сулили им охота и собирательство?
Как было сказано выше, когда доисторические люди вышли из Африки и поселились в новых экологических нишах, у них открылся доступ к множеству новых ресурсов и появилась возможность быстро размножаться, не ухудшая свой уровень жизни. Однако в конце концов, в соответствии с мальтузианской теорией, рост численности населения уравновесил количество ниш, и людям пришлось вступить в конкуренцию за ресурсы – диких зверей и растения для охоты и собирательства. Несмотря на совершенствование инструментов и техник, уровень их жизни постепенно вернулся к исходному. А в некоторых обществах из-за чрезмерного роста численности населения он опустился даже ниже, что едва не привело к социальному коллапсу.
Особенно остро это проявилось в таких регионах, как Океания и Америка, которые не были заселены
Изолированные полинезийские племена, например поселившиеся на острове Пасхи в Тихом океане в начале XIII века, служат ярким и печальным примером такого упадка, произошедшего в результате быстрого роста численности популяции и истощения ресурсов[42]. Почти 400 лет население острова Пасхи стремительно увеличивалось благодаря изобилию растительности и богатству районов рыбного промысла. Полинезийцы построили на острове процветающую цивилизацию и выточили из камня впечатляющие статуи моаи, высота крупнейшей из которых достигает десяти метров. Однако с ростом численности населения давление на хрупкую экосистему усиливалось. К началу XVIII века на острове Пасхи не осталось ни птиц, ни лесов, и обитателям стало сложно строить и ремонтировать лодки для рыбной ловли. Возникшее в результате напряжение привело к учащению внутренних конфликтов и сокращению численности населения почти на 80 %[43]. Подобные экологические катастрофы случились также на островах Питкэрн в южной части Тихого океана, среди коренных американцев, населявших территории на юго-западе современных США, в цивилизации майя в Центральной Америке и среди скандинавских племен Гренландии, о чем Джаред Даймонд пишет в книге “Коллапс”[44].
Общества охотников и собирателей Плодородного полумесяца испытывали сопоставимое давление почти 12 тысяч лет назад. В результате роста численности населения, подпитанного изобилием продовольствия и техническим прогрессом, количество продовольствия, добываемого охотой и собирательством, на душу населения начало постепенно уменьшаться, пока поддерживать существующий уровень жизни не перестало быть возможным. Однако биоразнообразие Плодородного полумесяца с большим количеством поддающихся одомашниванию видов животных и растений предоставило этим обществам альтернативу, недоступную обитателям острова Пасхи: они могли заняться сельским хозяйством. Этому способствовали и климатические условия[45]. По завершении последнего ледникового периода около 11,5 тысячи лет назад земля стала более пригодной для ведения сельского хозяйства, а проявления климата и смена сезонов – более выраженными. Таким образом, земледелие оказывалось более надежной стратегией добычи пропитания, хотя и предполагало ухудшение рациона по сравнению со стратегией охоты и собирательства, которая давала лучшую пищу, но была при этом менее предсказуемой и практиковалась реже.
Возможность прожить за счет сельского хозяйства в регионе Плодородного полумесяца помогла предотвратить экологический кризис, который впоследствии уничтожил цивилизацию острова Пасхи, и позволила прокормить гораздо большее население. По некоторым оценкам, половина гектара земли могла обеспечивать едва ли не в сто раз больше земледельцев и скотоводов, чем охотников и собирателей[46]. В итоге, конечно, численность населения земледельческих обществ стабилизировалась на новом, более высоком уровне, но к этому моменту с точки зрения прожиточного минимума условия их жизни оказались значительно хуже, чем у охотников и собирателей за тысячелетия до них, когда существующие экологические ниши еще не были так плотно заселены. Однако, если сравнивать с уровнем жизни их ближайших предков, охотников и собирателей, переход к земледелию был вполне рациональным, а возможно, и неизбежным решением и на самом деле сам по себе не предполагал ухудшение условий. Что интересно, вероятно, этот переход от изобильной жизни охотников и собирателей к нищете живущих в стесненных условиях земледельцев, и лег в основу мифа о потерянном рае, который встречается у нескольких культур по всему свету.
В итоге земледельческие общества, более многочисленные и обладающие технологической форой, выиграли соревнование у обществ, продолжавших заниматься охотой и собирательством, пока сельскохозяйственные практики наконец не стали преобладать на обширных пространствах земного шара. Началась новая эпоха, и путь назад оказался отрезан.
Динамика популяции
Мы можем также увидеть действие могущественного мальтузианского механизма в колебаниях численности популяции, которые происходили после неолитической революции и были вызваны серьезными экологическими, эпидемиологическими и институциональными сдвигами.
Одним из самых разрушительных событий в человеческой истории стала черная смерть – эпидемия бубонной чумы, начавшаяся в XIV веке в Китае и распространившаяся на запад вместе с монгольскими войсками и торговцами по Шелковому пути до Крымского полуострова. В 1347 году болезнь на торговых судах была перенесена в Мессину на Сицилии и Марсель во Франции, а оттуда, как пожар, разнеслась по Европейскому континенту[47]. С 1347 по 1352 год от чумы погибло 40 % европейской популяции, и особенно смертоносной болезнь оказалась в густонаселенных районах. Всего за несколько лет многие города, включая Париж, Флоренцию, Лондон и Гамбург, потеряли более половины жителей[48].
Триумф смерти
Фреска. 1448. Палермо, Италия[49]
Хотя мы можем представить себе, какую сильную психологическую травму причинила черная смерть, которая лишила выживших множества родственников и друзей, чума не разорила пшеничные поля и мукомольные мельницы. Когда европейские земледельцы вернулись к работе после ужасного опустошения, оказалось, что спрос на их труд резко возрос. Земля отчаянно нуждалась в большем количестве рабочих рук, и вскоре средний размер жалованья работников стал выше, а условия работы лучше, чем до черной смерти.
В 1354–1500 годах численность населения Англии сократилась с 5,4 млн до 2,5 млн человек, а реальная заработная плата почти удвоилась (рис. 5). Повышение уровня жизни привело к росту рождаемости и снижению смертности, и численность населения в Англии начала постепенно возвращаться к прежним показателям. Но в соответствии с действием мальтузианского механизма по мере роста численности населения снижалась средняя заработная плата, и спустя три десятилетия размеры и популяции, и заработной платы вернулись к показателям, наблюдавшимся до эпидемии.
Рис. 5. Влияние черной смерти на уровень заработной платы и численность населения в Англии
После прихода черной смерти в 1348 г. численность населения Англии резко снизилась, что привело к временному повышению реальной заработной платы, которая вернулась к показателю, зафиксированному до начала эпидемии, когда к 1615 г. численность населения в Англии снова сравнялась с той, что наблюдалась до распространения чумы[50].
Еще один важный исторический сдвиг в численности населения случился после плаваний Христофора Колумба в Америку в 1492–1504 годах. В Новом Свете произрастали урожайные культуры, такие как какао, маис, картофель, табак и томаты, и незнакомые с ними европейцы вскоре начали привозить их в Европу. Культуры Старого Света – бананы, кофейные бобы, сахарный тростник, пшеница, ячмень и рис – аналогичным образом завезли в Новый Свет.
Первый картофель появился в Европе около 1570 года и быстро стал основой европейской кухни. Особенно сильно он повлиял на рацион в Ирландии, где завоевал популярность у бедных земледельцев. Эта культура очень хорошо подходила для ирландской почвы и климата; ее разведение помогало земледельцам повысить доходы в короткой перспективе, а иногда даже позволяло им скопить достаточно денег, чтобы купить домашний скот[51]. Начав выращивать картофель, крестьяне стали потреблять значительно больше калорий, а уровень их жизни повысился.
Впрочем, в соответствии с мальтузианской теорией, преимуществами они наслаждались недолго. С появлением картофеля численность населения Ирландии возросла с 1,4 млн человек в 1600 году до 8,2 млн человек в 1841 году, в результате чего уровень жизни упал до минимума[52]. На самом деле ситуация даже ухудшилась по сравнению с тем, какой она была до появления картофеля. В 1801–1845 годах проблему обсуждали многочисленные парламентские комитеты, и большинство из них приходило к выводу, что из-за стремительного роста населения, высокого уровня безработицы и ухудшения условий жизни Ирландия находится на грани катастрофы. К тому времени картофель составлял основу рациона значительной части ирландского населения[53]. Хуже того, это был картофель одного вида.
В 1844 году в ирландских газетах появились первые сообщения о новом грибке – фитофторе, – который уничтожал посевы картофеля в США. Вскоре грибок добрался до европейских портов на борту американских торговых судов. Оттуда он проник на поля и стал уничтожать урожаи в Бельгии, на юге Англии, во Франции, Ирландии и Нидерландах. По оценкам, в 1845 году фитофтора поразила почти половину ирландских посевов картофеля, а в 1846-м – три четверти. Поскольку ирландские картофельные посевы не отличались разнообразием, у фермеров не было других видов картофеля на замену погибшему урожаю. В отсутствии поддержки от британского правительства, которое предпочитало не вмешиваться в ситуацию и прежде даже проводило политику, направленную на усиление зависимости от единственного сорта, массовый голод оказался неизбежным. В период Великого голода (1845–1849) от нехватки пропитания, тифа и болезней, с которыми не мог справиться истощенный организм, умер миллион человек, в основном в бедных сельских регионах, а еще миллион иммигрировал в Великобританию и Новый Свет. Некоторые районы потеряли более 30 % населения, в ряде деревень не осталось ни одного жителя. Таким образом, за три столетия появление более урожайной культуры и ее последующий упадок привели сначала к увеличению, а затем к трагическому сокращению численности населения, но уровень жизни в долгосрочной перспективе остался практически неизменным.
Европейцы не единственные привозили культуры из Нового Света. Китайцы импортировали сладкий картофель и маис, которые лучше, чем картофель, подходили для их почв. В Китай маис пришел в середине XVI века тремя путями: с севера, по Шелковому пути, который тянулся по Центральной Азии к провинции Ганьсу; с юго-запада, через Индию и Бирму в провинцию Юньнань; и с юго-востока, с португальскими купцами, торговавшими на тихоокеанском побережье провинции Фуцзянь[54]. В первое время маис распространялся довольно медленно, и его выращивали лишь в этих трех провинциях. Популярность он получил в середине XVIII столетия, а к началу XX века стал основой рациона во всем Китае. Появление маиса оказало такое влияние на сельскохозяйственное производство страны, что впоследствии китайские исследователи назвали это собственной китайской “аграрной революцией”[55].
Во многих научных дисциплинах ученые прибегают к контролируемым экспериментам, чтобы определить степень воздействия конкретного фактора, такого как появление нового лекарства или вакцины, оценивая его воздействие на экспериментальную группу в сравнении с контрольной. Однако провести такие контролируемые эксперименты для исторических событий невозможно. Мы не можем вернуться в прошлое, подвергнуть часть (и только часть) людей определенному воздействию и посмотреть, каким будет эффект на протяжении тысяч лет. В качестве альтернативы мы можем проводить
В соответствии с теорией мы должны обнаружить, что в долгосрочной перспективе провинции Китая, в которых маис начали выращивать раньше, имели большую плотность населения, чем те, где его начали выращивать позже, но доход на душу населения в них не увеличился и экономическое развитие не пошло быстрее. Однако простое сравнение плотности населения и уровня жизни в разных провинциях ничего не дает, поскольку провинции, в которых маис начали выращивать раньше, могут иметь и другие ключевые отличия от провинций, где его начали выращивать позже. В таком случае эти различия также повлияли на плотность населения и уровень жизни. В этот период Китай в целом действительно претерпевал серьезные трансформации, которые могли повлиять на плотность населения и уровень жизни в отдельных провинциях вне зависимости от того, начали ли там выращивать маис.
Поэтому вместо этого ученые сравнили долгосрочные изменения в плотности населения и экономическом развитии в первых трех китайских провинциях, где начали выращивать маис, и аналогичные изменения в провинциях, куда маис пришел гораздо позже. Сравнение “различий в различиях”, а не различий в текущих состояниях позволяет устранить эти потенциально смешивающиеся факторы[57]. Как и диктует мальтузианская теория, раннее появление маиса привело к тому, что в 1776–1910 годы плотность населения в этих трех китайских провинциях повысилась примерно на 10 % относительно других провинций, и не оказало никакого влияния на уровень доходов населения. Более того, именно появлением маиса объясняется около одной пятой прироста китайского населения в этот период.
Таким образом, очевидно, что ни избыток, ни дефицит продовольствия в мальтузианскую эпоху не продолжались бесконечно. Появление новых сельскохозяйственных культур и технологий увеличивало темпы роста населения, которые, в свою очередь, уравновешивали влияние этих факторов на экономическое развитие. В долгосрочной перспективе экономический упадок в результате экологических бедствий не происходил лишь потому, что голод, болезни и войны успевали оказать свое неблагоприятное воздействие на население раньше. Экономический ледниковый период был неизбежен.
Экономический ледниковый период
Неолитическая революция, как и многие монументальные культурные, институциональные, научные и технологические сдвиги, не оказала заметного воздействия ни на экономический показатель уровня жизни людей – доход на душу населения, ни на биологический – ожидаемую продолжительность жизни. Как и другие виды, люди на протяжении большей части своего существования жили в ловушке невзгод и лишений, практически на грани выживания.
Несмотря на некоторые региональные различия, доход на душу населения и размер заработной платы неквалифицированного работника в разных цивилизациях колебался внутри очень узкого диапазона на протяжении тысяч лет. В частности, согласно оценкам, дневной заработок был эквивалентен 7 килограммам пшеницы в Вавилоне и 5 килограммам в Ассирийской империи более 3 тысяч лет назад, от 11 до 15 килограммов в Афинах более 2 тысяч лет назад и 4 килограммам в Египте во времена Римской империи. На самом деле даже незадолго до промышленной революции уровень заработной платы в странах Западной Европы удерживался в этом же узком диапазоне: 10 килограммов пшеницы в Амстердаме, 5 – в Париже, от 3 до 4 – в Мадриде, Неаполе и разных городах Италии и Испании[58].
Более того, скелеты людей, живших в разных племенах и цивилизациях в последние 20 тысяч лет, указывают на то, что, несмотря на региональные и временные различия, в очень узком диапазоне колебалась и ожидаемая продолжительность жизни при рождении[59]. Человеческие останки, обнаруженные на мезолитических стоянках в Северной Африке и на территории Плодородного полумесяца, дают основания предположить, что ожидаемая продолжительность жизни составляла около 30 лет. В ходе последовавшей аграрной революции в большинстве регионов она не претерпела значительных изменений, а кое-где даже снизилась[60]. В частности, скелеты, поднятые из захоронений раннего периода неолитической революции, произведенных от 4 до 10 тысяч лет назад, дают возможность заключить, что в неолитическом поселении Чатал-Хююк в Турции, а также на древней стоянке у греческой деревни Неа-Никомидия ожидаемая продолжительность жизни составляла от 30 до 35 лет, в кипрской Хирокитии – 20 лет, в районе города Караташ в Турции и в греческой деревне Лерна – 30 лет. Останки возрастом 2,5 тысячи лет, обнаруженные на месте погребения в Афинах и Коринфе, свидетельствуют о чуть более высокой ожидаемой продолжительности жизни – около 40 лет. Однако изучение надгробных плит Римской империи показывает, что люди умирали более молодыми, в возрасте от 20 до 30 лет[61]. Менее давние свидетельства из Британии, относящиеся к периоду с середины XVI до XIX века, указывают, что ожидаемая продолжительность жизни составляла от 30 до 40 лет[62]. Сопоставимые показатели ожидаемой продолжительности жизни наблюдались в доиндустриальных Франции[63], Швеции[64]и Финляндии[65].
Спустя почти 300 тысяч лет после выделения вида
Но затем, как мы уже отмечали ранее, в Западной Европе и Северной Америке неожиданным образом стал наблюдаться быстрый и исторически беспрецедентный рост уровня жизни в различных слоях общества. Впоследствии этот прогресс произошел и в других регионах мира. Примечательно, что в период с начала XIX века – в мгновение ока в сравнении с мальтузианской эпохой – доход на душу населения во всем мире возрос в 14 раз, а ожидаемая продолжительность жизни более чем удвоилась[66].
Каким же образом человечество сумело наконец выбраться из ловушки бедности?
Глава 3
Невидимая буря
Чайник стоит на горящей конфорке. Довольно быстро вода в нем начинает нагреваться. Глядя на ее поверхность, заметить изменения непросто: вода кажется спокойной, и сначала постепенное повышение температуры не дает видимых эффектов. Но это спокойствие обманчиво. По мере того как молекулы воды поглощают тепловую энергию, силы притяжения между ними ослабевают, они начинают двигаться быстрее, пока, пройдя критическую отметку, вода резко не меняет состояние, превращаясь из жидкости в пар. Происходит внезапный
В последние два столетия человечество пережило подобный фазовый переход. Как и при превращении воды в чайнике из жидкости в пар, этот фазовый переход стал результатом процесса, который нарастал незаметно, невидимый на поверхности, на протяжении сотен тысяч лет экономической стагнации. Переход от стагнации к росту кажется драматичным и внезапным, и он действительно был таким. Но, как это станет очевидно, фундаментальные триггеры, запустившие трансформацию, действовали с момента появления человека, лишь набирая обороты в ходе нашей истории. Более того, как некоторые молекулы воды в чайнике переходят в пар раньше других, так и фазовый переход в истории человечества произошел в разных точках земного шара в разное время, обусловив возникновение прежде немыслимого неравенства между странами, где фазовый переход случился относительно рано, и странами, которые оставались в ловушке дольше.
Что же спровоцировало этот фазовый переход?
Единая теория роста
В последние десятилетия физики пытаются разработать “теорию всего”, которая дала бы последовательное объяснение всех действующих во Вселенной сил и объединила бы квантовую теорию с общей теорией относительности Эйнштейна, одновременно учтя связь между фундаментальными силами природы: гравитацией, электромагнетизмом, слабым и сильным ядерным взаимодействием. В этом своем стремлении физики руководствуются убеждением, что систематическое и более точное понимание физических законов Вселенной должно опираться на единую схему, которая может объяснять все известные физические феномены. Любая теория, описывающая некоторые, но не все известные физические феномены, должна считаться частичной и потому по сути своей неполной.
Астроном эпохи Возрождения Николай Коперник, утверждавший, что планеты вращаются вокруг Солнца (а не вокруг Земли, как полагали его современники), изложил аналогичные взгляды почти 500 лет назад. Он сказал, что пытаться понять работу Вселенной в отсутствие единой теории – “все равно что художнику собирать руки, ноги, голову и другие части тела для своих картин у разных моделей, великолепно изображать каждую, но без привязки к единому телу, ведь в результате, поскольку они никак не соотносятся друг с другом, получится не человек, а чудовище”[67].
Разрабатывая единую теорию роста, мы опирались на подобное убеждение, что невозможно основательно и полноценно разобраться в двигателях мирового экономического развития, не описав первоначальные движущие силы, скрывающиеся за
Единая теория роста охватывает путь человечества на
Как мы установили, в мальтузианскую эпоху отклонения от этого равновесия (в силу технического прогресса, конфликтов, институциональных и эпидемиологических изменений) приводили к мощной обратной реакции популяции, что в долгосрочной перспективе возвращало доход на душу населения к равновесному уровню. Что же тогда позволило человечеству преодолеть притяжение мальтузианского равновесия? Как мир выбрался из этой экономической черной дыры?
В попытке отыскать катализатор перехода возникает желание назвать промышленную революцию резким толчком, который заставил мир перейти от устойчивого в прошлом мальтузианского равновесия к современному росту. Однако свидетельства, относящиеся к периоду промышленной революции XVIII и XIX веков, говорят о том, что никакого толчка не было: хотя в контексте человеческой истории переход и случился быстро, продуктивность в течение него возрастала
Концептуальная схема, которую я разработал за последние несколько десятилетий для решения этой загадки, была вдохновлена открытиями из математической теории бифуркации, которая показывает, как по достижении определенного порога незначительные изменения одного-единственного элемента могут вызывать внезапную и радикальную трансформацию в поведении сложных динамических систем (как это происходит в случае, когда температура воды пересекает определенную отметку и жидкость превращается в пар)[69]. В частности, это исследование фокусируется на том, чтобы найти тот невидимый механизм, который продолжал непрерывно действовать все время, те колеса перемен, которые безжалостно крутились на протяжении всей эпохи мальтузианского равновесия, но в итоге смогли – на манер повышающейся температуры в чайнике – преодолеть его и привести к началу современного роста.
Так что же это за таинственные колеса перемен, которые неизбывно крутились в течение всей мальтузианской эпохи и наконец вызвали радикальные изменения в уровне жизни в последние два столетия?
Колеса перемен
Одним из таких колес была численность населения. В начале неолитической революции, за 10 тысяч лет до н. э., на Земле проживало около 2,4 млн человек. К 1 году н. э., когда Римская империя и цивилизация майя достигли своего расцвета, величина человеческой популяции возросла в семьдесят восемь раз и достигла 188 млн человек. Тысячу лет спустя, когда викинги грабили берега Северной Европы, а китайцы впервые использовали порох в бою, численность человечества составляла 295 млн. К 1500 году, когда Колумб был на середине своего пути в Америку, на планете проживало уже полмиллиарда человек, а в начале XIX века, на заре промышленной революции, людей стало больше миллиарда (рис. 6).
Рис. 6. Рост численности мирового населения в мальтузианскую эпоху[70]
Численность населения находится во взаимосвязи с техническим прогрессом: технический прогресс в мальтузианскую эпоху позволил популяциям вырасти в 400 раз за 12 тысяч лет и стать плотнее, а численность населения оказывала положительное влияние на ускорение инноваций. Как было замечено выше, в крупных популяциях с большей вероятностью возникал больший спрос на новые товары, инструменты и практики, а также на исключительных индивидов, способных их изобретать. Более того, крупным обществам шли на пользу дополнительная специализация и опыт, а обмен идеями через торговлю еще сильнее ускорял распространение и проникновение новых технологий[71]. Как мы видели, эта укрепляющая сама себя положительная обратная связь возникла почти одновременно с появлением человека и больше никогда не исчезала.
Положительное влияние численности населения на технологический уровень развития очевидно во всех культурах и регионах в истории. Регионы, где промышленная революция началась раньше, как, например, территории Плодородного полумесяца, стали местом возникновения крупнейших доисторических поселений и долго пользовались преимуществами технологической форы. Точно так же регионы с более пригодными для сельского хозяйства землями и, следовательно, более высокой плотностью населения обладали более продвинутыми технологиями. Удивительным образом это наблюдалось даже среди относительно небольших полинезийских обществ в Тихом океане, где во времена первых контактов с европейцами более крупные племена на Гавайях и Тонга использовали более широкий спектр сложных рыболовных приспособлений, чем малые племена с островов Малекула, Тикопиа и Санта-Крус[72].
Критическую важность размера популяции для способности общества создавать технологические инновации можно увидеть на примере печатной революции, произведенной немецким новатором Иоганном Гутенбергом. Он родился в многолюдном Майнце, часть взрослой жизни прожил в Страсбурге и сумел воспользоваться преимуществами, которые открывались ему в силу того, что через эти города проходили многочисленные торговые пути. Они дали ему доступ к накопленным за несколько поколений знаниям и возможность получить информацию о более ранних изобретениях в сфере печати, сделанных в таких далеких местах, как Персия, Греция, Византия, Китай и Мамлюкский султанат. Более того, масштаб и уровень благосостояния этих городов позволили Гутенбергу начать зарабатывать, будучи учеником ювелира, и найти финансирование для создания собственного печатного станка с подвижными литерами. Если бы Гутенберг родился в далекой деревне, его путь к изобретению был бы полон препятствий. Не имея активных контактов с другими цивилизациями, он, скорее всего, не узнал бы о ранних изобретениях в этой области. Кроме того, ему определенно было бы сложно найти финансирование для своего изобретения, поскольку потенциальный рынок для печатных станков в его деревне казался бы слишком маленьким, чтобы инвестировать в них с выгодой. Наконец, Гутенбергу, вероятно, пришлось бы большую часть времени заниматься земледелием, поскольку сельская популяция в то время с трудом могла бы поддерживать целый класс художников, ремесленников и инноваторов.
Крупные популяции не только способствовали техническому прогрессу, но и предотвращали технический упадок, с которым часто сталкивались небольшие общества, как это случилось с полярными инуитами на северо-западе Гренландии в 1820-х годах. Их поразила эпидемия, в которой главным образом умирали взрослые носители таких бесценных технологических знаний, как тонкости постройки каяков. По окончании эпидемии в группе начался сильнейший технический регресс, поскольку молодые выжившие не обладали необходимыми навыками и не могли восстановить знания умерших взрослых. В результате способность группы к охоте и рыбной ловле существенно снизилась, численность населения сократилась и точно продолжила бы убывать, если бы не произошла встреча с другой инуитской общиной, которая спустя несколько десятилетий передала первой группе утраченные ею знания и навыки[73]. Были и другие примеры резкого технического регресса в изолированных небольших обществах, например в племенах тасманских аборигенов после исчезновения сухопутного моста в Австралию. В крупных популяциях, которые поддерживают торговые связи с другими группами, распространяют знания в обществе и регулярно внедряют новые изобретения, технологический регресс, напротив, наблюдается гораздо реже.
Как станет очевидно, этот благотворный цикл работал на протяжении большей части человеческого существования: технологический прогресс поддерживал более крупные популяции, а крупные популяции стимулировали технологический прогресс. Когда взаимодействие численности населения и технологий на историческом пути человечества усилилось, темпы технологического прогресса преодолели критический порог, в результате чего произошел фазовый переход, позволивший человечеству выйти из эпохи стагнации[74].
В тандеме с численностью населения работало второе колесо перемен – его состав. Мальтузианское давление, которое выступало главным фактором при определении численности населения, также определяло состав общества[75]. Одним из первых ученых, осознавших это, был не кто иной, как Чарлз Дарвин, который рассказал об этом в автобиографии:
В октябре 1838 года, то есть спустя пятнадцать месяцев после того, как я приступил к своему систематическому исследованию, я случайно, ради развлечения прочитал книгу Мальтуса “О народонаселении” и так как благодаря продолжительным наблюдениям над образом жизни животных и растений я был хорошо подготовлен к тому, чтобы оценить [значение] повсеместно происходящей борьбы за существование, меня сразу поразила мысль, что при таких условиях благоприятные изменения должны иметь тенденцию сохраняться, а неблагоприятные – уничтожаться[76].
Что Дарвин имел в виду под “благоприятными изменениями”? И как их сохранение в мальтузианской среде влияет на состав населения?
Если описывать максимально просто, любая характеристика, передающаяся из поколения в поколение и делающая организм более приспособленным к окружающей среде за счет генерации для него больших ресурсов, а значит, обеспечения более обильного и качественного питания и защиты и в конечном счете увеличения числа его выживших потомков, может считаться “благоприятной”. В силу этого преимущества, обеспечивающего выживание, распространенность таких “благоприятных” характеристик в любой популяции со временем будет увеличиваться. В этом суть дарвиновского естественного отбора.
Можно решить, что, поскольку любое действительно важное и существенное эволюционное изменение занимает целые эпохи, эти процессы, какими бы интересными они ни были, не имеют отношения к пониманию пути человечества. Хотя живым существам понадобились миллионы лет, чтобы из раннего “протоглаза” у них развились полностью сформированные глаза, состав существующих характеристик в конкретной популяции может на самом деле меняться довольно быстро. Ярким примером быстрого эволюционного изменения служит изменение окраски обыкновенной моли со светлой на темную в Великобритании в XIX веке. Поскольку стволы деревьев и стены в промышленных районах страны покрывались копотью, немногочисленным более темным молям стало легче маскироваться от хищников, в результате чего они получили значительное преимущество в выживании по сравнению со своими более светлыми собратьями и вскоре стали доминировать в общей популяции молей[77].
Хотя люди размножаются не так быстро, как моли, мы также переживали быструю адаптацию к разнообразным условиям окружающей среды. Как отмечалось в предыдущей главе, именно так мы приобрели естественный иммунитет к местным болезням, повысив свою устойчивость к инфекциям после неолитической революции. Именно так мы развили способность усваивать в разных регионах различные питательные вещества, в частности приобрели устойчивость к лактозе там, где были одомашнены коровы, козы и овцы[78], и именно так мы акклиматизировались для жизни в высокогорных районах. В результате адаптации к условиям в жизни в разных регионах эволюционировала пигментация кожи. В регионах с более высоким уровнем ультрафиолетового излучения пигментация кожи стала защищать население от вредных солнечных лучей. И наоборот, в регионах, расположенных дальше от экватора и получающих меньше солнечного света, мутация, приводившая к более светлому оттенку кожи, помогала организму вырабатывать витамин
Более того, если изменения носят скорее культурный, чем биологический характер, они могут происходить даже быстрее. Такие эволюционные процессы не требуют передачи генетических мутаций от одного поколения к другому; принципы их распространения сходны, но передача происходит с помощью механизмов имитации, обучения или индоктринации, что быстро порождает новые культурные особенности, в свою очередь, влияющие на экономические и институциональные перемены[79]. Это те самые “благоприятные изменения”, которые, возможно, имеют наибольшее отношение к пути человечества.
Разумно предположить, что в мальтузианскую эпоху культурные характеристики, дополняя технологическое развитие, приносили более высокий доход, а значит, большее число выживших потомков, что, в свою очередь, приводило к постепенному распространению этих черт в популяции. Поскольку эти характеристики повышали темпы технологического развития, они способствовали ускорению перехода от стагнации к росту. Как мы увидим, среди этих в наибольшей степени способствующих росту культурных характеристик были нормы, отношения и обычаи, связанные с пониманием высокой значимости образования, наличием ориентированного на будущее мышления и принятием того, что можно назвать духом предпринимательства.
Этот процесс выразился в эволюции культурно обусловленной склонности родителей инвестировать в “человеческий капитал”, то есть в такие факторы, влияющие на производительность труда, как образование, профессиональное обучение, развитие мастерства, а также здоровье и долголетие. Представьте человеческое общество, пребывающее в мальтузианском равновесии и состоящее из двух крупных родовых общин: количей и качичей. Количи, придерживающиеся культурной нормы “плодитесь и размножайтесь” (Бытие 9:1), считают, что главное – рожать как можно больше детей, и вкладывают ограниченные ресурсы в их воспитание. Качичи, напротив, придерживаются альтернативного обычая: они предпочитают рожать меньше детей, но вкладывать существенную часть своего времени и ресурсов в то, что поможет их детям повысить продуктивность и способность зарабатывать. Какая община, количи или качичи, в долгосрочной перспективе даст больше потомства и займет господствующее место в популяции?
Допустим, в каждом домохозяйстве количей появляется в среднем по четыре ребенка, два из которых достигают зрелости и находят репродуктивного партнера. Тем временем у качичей рождается по два ребенка на домохозяйство, поскольку бюджет не позволяет им вкладывать средства в образование и здравоохранение еще одного ребенка. Однако благодаря инвестициям родителей оба ребенка не только достигают зрелости и вступают в брак, но и находят работу в сфере торговли и квалифицированного труда, например становятся кузнецами, торговцами или плотниками. На этом этапе ни доля количей, ни доля качичей не увеличивается, и состав популяции остается стабильным. А теперь представьте, что в обществе, в котором они живут, технологический прогресс стимулирует спрос на услуги кузнецов, плотников и других ремесленников, которые могут изготавливать более эффективные инструменты и машины. Этот повышенный спрос на более высокую доходность дает качичам долгосрочное эволюционное преимущество. В течение следующего одного-двух поколений их семьи получают более высокий доход и накапливают больше ресурсов, в результате чего их дети имеют возможность завести в среднем, допустим, трех детей, дать всем им образование и позаботиться, чтобы те достигли зрелости и вступили в брак. Необразованное потомство количей, напротив, не пользуется плодами технологического прогресса и довольствуется стагнирующим доходом, в связи с чем снова лишь двое детей из каждого домохозяйства с большой вероятностью достигают зрелости.
Этот механизм предполагает, что в обществах, где технологические инновации открывают экономические возможности, а значит, репродуктивный успех усиливается инвестициями в человеческий капитал, который и помогает получить доступ к этим возможностям, петля положительной обратной связи приведет к тому, что в долгосрочной перспективе качичи начнут преобладать: усиливающееся господство качичей стимулирует технический прогресс, а технический прогресс повышает долю качичей в популяции.
Стоит отметить, что этот основополагающий выбор между бо́льшим количеством потомком и большей родительской заботой о них характерен для всех живых организмов[80]. Бактерии, насекомые и мелкие млекопитающие, например грызуны, в результате эволюции пришли к “количественной стратегии” размножения, в то время как более крупные млекопитающие, такие как люди, слоны и киты, – к “качественной стратегии”[81].
Подробные генеалогии почти полумиллиона потомков европейских поселенцев, живших в Квебеке в XVI–XVIII веках, дают уникальную возможность проверить эту теорию в деле. Подсчет количества потомков четырех поколений первых поселенцев в Квебеке показывает, что самые крупные династии восходили к поселенцам, которые были умеренно плодовиты, имели небольшое количество детей и пропорционально вкладывались в человеческий капитал потомства. Более плодовитые основатели, создававшие большие семьи и пропорционально меньше вкладывавшиеся в каждого ребенка, напротив, в долгосрочной перспективе имели меньше потомков. Иными словами, это наблюдение свидетельствует о том, что парадоксальным образом именно меньшее, а не большее количество детей в семье способствует увеличению количества потомков через несколько поколений. Это отражает то, как благотворно влияет меньшее количество детей на шансы каждого отдельного ребенка выжить, жениться, получить базовое образование и оставить потомство[82]. Свидетельства из Англии 1541–1851 годов демонстрируют аналогичную закономерность: семьи, делавшие вложения в человеческий капитал детей, имели самое большое количество потомков, достигавших зрелости[83].
Условия жизни первых поселенцев в Квебеке в этот период высокой плодовитости, возможно, напоминали среду, с которой столкнулись люди в период расселения по планете, как минимум в одном отношении: когда они осваивали новые территории, и те и другие оказались в среде, емкость которой была на порядок выше размера популяции поселенцев. Если отталкиваться от этого опыта, то вполне вероятно, что в период высокой фертильности в мальтузианскую эпоху, когда эволюционные силы могли оказывать существенное влияние на состав населения, начинали преобладать индивиды с более выраженной предрасположенностью к вложениям в выживаемость меньшего количества потомства.
Такие колеса перемен вращались на скрытом от глаз уровне на протяжении всего существования человечества: технический прогресс способствовал увеличению популяции и запускал механизм ее адаптации к новой экологической и технологической среде; более крупные и адаптировавшиеся популяции способствовали, в свою очередь, созданию новых технологий и установлению контроля над окружающей средой. Вращение именно этих колес перемен в конечном свете привело к мощному взрыву инноваций в масштабах, невиданных ранее в истории человечества, – к промышленной революции.
Глава 4
Полный вперед
Как правило, промышленную революцию рисуют мрачной и безрадостной. Часто возникает образ стоящих на фоне некогда идиллического английского пейзажа текстильных фабрик, из труб которых идет черный дым. Другое клише – маленькие дети, которые занимаются изнурительным физическим трудом в загрязненной и опасной городской среде[84]. Подобные образы запечатлелись в общественном сознании благодаря таким писателям, как Уильям Блейк и Чарлз Диккенс, но они искажают суть этого уникального периода.
В конце концов, если заводы, загрязнявшие воздух и реки, были главным новшеством промышленной революции, почему же именно там и именно тогда ожидаемая продолжительность жизни стремительно возросла, а младенческая смертность резко снизилась? Если промышленная революция превращала жизнерадостных земледельцев в несчастных поденных работников, почему же земледельцы по всему миру по собственной воле переезжали в крупные промышленные города? И если промышленная революция предполагала эксплуатацию детей, то почему именно в этот период появилось законодательство, которое запретило детский труд и учредило публичные начальные школы, и почему ввели его именно в самых развитых в промышленном отношении регионах и странах?
Промышленность дала этому периоду название, поскольку ее развитие стало самой новой и яркой чертой времени, но, чтобы в полной мере осознать последствия промышленной революции, важно понять, что индустриализация как таковая играла в ней второстепенную роль. Экономический историк Дейдра Макклоски описала это так: “Промышленная революция не была ни эпохой пара, ни эпохой хлопка, ни эпохой железа. Она была эпохой прогресса”[85].
Ускорение технического прогресса
Прогресс в эту эпоху принимал разные формы, одна из которых максимально прозрачно связана с феноменом индустриализации, и это ошеломляющее ускорение технологического развития, подобного которому не зафиксировано в истории. Каждое из изобретений, появившихся в этот период, заслуживает отдельного почетного места в технологической летописи человечества. Наблюдавшийся тогда почти невообразимый всплеск темпов технического прогресса начал подготавливаться еще в годы Просвещения и продолжался в последующие несколько сотен лет, когда в Европе и Северной Америке было сделано больше важных изобретений, чем было придумано человеческой цивилизацией на протяжении тысячелетий до этого. Технологический ландшафт этих регионов полностью изменился.
Еще более примечательно возникновение за столь короткое время целого цунами идей в одном географически ограниченном регионе. Но опять же невозможно выделить какой-то один решающий толчок или одно изобретение, которое запустило эту волну. С самого начала промышленной революции и на всех ее этапах производительность экономики Великобритании повышалась постепенно и непрерывно[86]. Со стороны кажется, что добиться столь значительного прогресса удалось в одночасье, однако на самом деле на это понадобилось время, превышающее человеческую жизнь.
Поделиться книгой: