Покончив на сей раз со своими обязанностями, мы начали спускаться в кубрик, и мой друг попытался меня утешить в случившемся такой грубой поговоркой, что я не решаюсь повторить. Когда мы достигли середины трапа, мистер Морган, еще не видя нас, ощутил носом приближение чего-то весьма необычного и заорал:

— Господи, помилуй мои органы чувств! Должно пыть, враг атакует нас в горшке с нечистотами!

Затем, отнесясь к стюарду, от которого, как он полагал, исходит этот запах, он сурово его укорил за вольности, какие тот позволяет себе в присутствии джентльменов по рождению, и угрожал окуривать его серой, как барсука, если он когда-нибудь осмелится оскорбить своих ближних такими ароматами. Стюард, убежденный в своей невиновности, с горячностью ответил.

— Сдается мне, что запах-то от вас!

Это замечание послужило вступлением к резкому диалогу, причем валлиец пытался доказать, что, если даже зловоние, вызвавшее его жалобы, не исходитот стюарда, последний, тем не менее, повинен в нем, потому что отпускает экипажу испорченные припасы, например вот этот гниющий сыр, который один только может вызвать испускание столь отвратительных запахов. Вслед за этим он принялся восхвалять хороший сыр и произвел исследование его свойств, перечислив различные сорта этого продукта, методы его изготовления и хранения, и, в заключение, заявил, что в производстве отменного сыра графство Гламорган может соперничать с самим Чеширом и значительно превосходит его в разведении мелкого и крупного рогатого скота.

Из этого разговора я понял, что не буду желанным гостем, еже ли появлюсь в своем теперешнем виде, и потому попросил мистера Томсона итти впереди объяснить мое затруднительное положение: в ответ на это первый помощник выразил сочувствие и тотчас же отправился на палубу, держа путь через главный люк, чтобы не столкнуться со мной, и приказал мне тотчас же почиститься, ибо он намеревался услаждаться блюдом сальмагунди и трубкой. Итак, я занялся этим неприятным делом и скоро обнаружил, что у меня больше причин сетовать, чем я воображал, так как нашел на себе нескольких гостей, почтивших меня своим обществом, посещение которых я не считал своевременным. К тому же они не намеревались спешно меня покинуть, ибо завладели моей штаб-квартирой, где всласть питались моей кровью. Сообразив, что куда будет легче истребить эту лютую колонию на заре их поселения, чем позднее, когда они размножатся и привыкнут к земле, я последовал совету моего друга, во избежание сей беды брившегося наголо, и приказал нашему юнге обкорнать мне волосы, которые сильно отросли с той одры, как я покинул службу у Лявмана, а второй помощник дал мне взаймы старый парик с косичкой, чтобы возместить отсутствие этого прикрытия.

Когда с этим делом было покончено и, насколько позволяли мне обстоятельства, все приведено в порядок, вернулся потомок Карактакуса и, приказав юнге принести кусок солонины, отрезал от него ломтик, добавил столько же луку, сдобрив его умеренным количеством перца и соли, и приправил маслом и уксусом. Отведав стряпню, он уверил нас, что сие есть лучшее сальмагунди, какое ему приходилось делать, и предложил ее отведать с такой сердечностью, которая обязывала оказать честь его хлопотам. Едва я проглотил кусок, мне показалось, что внутренности мой зажглись, и только потоп слабого пива мог потушить вызванный ими пожар. Когда мистер Морган, поужинав, выкурил две трубки и возместил выплюнутую им слюну двумя кружками флипа, причем мы все приняли участие в выпивке, мои зевки напомнили мне, что самое время расплатиться сном за ущерб, понесенный мной от недостатка покоя в прошлую ночь; это было замечено моими сотрапезниками, которым уже пришла пора отойти ко сну, и они предложили завалиться, иными словами — лечь спать.

Наши койки, висевшие параллельно одна другой у наружных стен каюты, были немедленно отвязаны, и я увидел, как мои сотоварищи очень ловко вспрыгнули каждый в свое гнездо, где остались лежать, по-видимому, не без удобств, скрытые от постороннего взора. Но прошло некоторое время, прежде чем я решился вверить свое тело висевшему на таком расстоянии от земли узкому мешку, из которого, как я опасался, я вылечу при малейшем движении во сне с риском поломать себе кости. Все же я дал себя убедить и, прыгнув на койку, подброшен был вверх с такой силой, что, не уцепись я за койку Томсона, мне пришлось бы хлопнуться головой об пол по другую сторону мешка и, по всем видимостям, разбить череп. После нескольких неудачных попыток, наконец, я преуспел, но сознание опасности, угрожавшей мне, мешало заснуть вплоть до утренней вахты, когда, несмотря на все мои страхи, сон одолел меня, хотя недолго пришлось мне наслаждаться приятным покоем.

Я был пробужден звуками, такими громкими и пронзительными, что, казалось мне, лопнут мои барабанные перепонки, затем последовала грозная команда, отдаваемая каким-то грубым голосом, но слова я не мог разобрать. Пока я раздумывал, будить ли мне моего приятеля и разузнать причину переполоха, один из каптенармусов, проходивший мимо с фонарем в руке, сказалмне, что напугавший меня шум подняли помощники боцмана, вызывающие вахту левого борта, и что он будет повторяться каждое утро в этот самый час. Уверенный теперь в своей безопасности, я заставил себя снова уснуть и проспал до восьми часов; пробудившись, я встал, позавтракал бренди и сухарями вместе с сотоварищами, навестил больных и выполнил, как раньше, все предписания, после чего мой добрый друг Томсон объяснил мне и преподал другие мои обязанности, которые были мне неизвестны.

Утром, в назначенный час, юнга обошел все палубы, потрясая колокольчиком, и стихами, сложенными для сего случая, пригласил всех, у кого есть болячки, собраться у мачты, где помощник доктора позаботится о том, чтобы сделать им перевязки.

Глава XXVII

Я приобретаю дружбу лекаря, который добывает для меня приказ и презентует кое-какую одежду — Бой между мичманом и мною — Лекарь покидает корабль — Капитан появляется на борту с другим лекарем. — Диалог между капитаном и Морганом — Приказ о доставке больных на шканцы для осмотра — Последствия сего приказа. — Сумасшедший обвиняет Моргана и получает свободу по распоряжению капитана, которого внезапно атакует и безжалостно колотит

В то время как мы с приятелем занимались этим делом, случайно проходил мимо доктор и, остановившись, чтобы понаблюдать за мной, казалось, остался весьма доволен моей сноровкой в уходе за больными; когда все было кончено, он послал за мной с приглашением явиться к нему в каюту, где, расспросив меня о моих познаниях по хирургии и о моей судьбе, в такой мере проявил свое расположение ко мне, что посулил помощь в получении мною приказа о назначении, ибо я уже прошел испытание в Палате хирургов для занятия должности, которую исполнял на корабле; он еще более укрепился в решении оказать мне добрую услугу, когда узнал, что я прихожусь племянником лейтенанту Баулингу, к которому он питал особое уважение. Из его разговора я уразумел, что он не намерен итти снова в море вместе с капитаном Оукемом, относившимся к нему, по его мнению, не с должным вниманием во время последнего плаванья.

В ожидании повышения я жил сносно, но все же не без огорчений, причиняемых мне не только грубостью матросов и младших офицеров, среди коих я был известен под кличкой «лекарский посыльный», но и нравом Моргана, который, хотя и был в общем дружески ко мне расположен, но часто досаждал своим чванством, требуя от меня повиновения, и услаждал себя перечислением милостей, полученных мной из его рук.

Примерно через шесть недель после моего появления на корабле лекарь пригласил меня в свою каюту и вручил приказ о зачислении меня третьим помощником на борт «Грома». Этот приказ он исхлопотал в военно-морском ведомстве и там же добыл для себя другой о переводе его в лекари второго ранга. Я поблагодарил его в самых горячих выражениях и выразил сожаление о том, что мне придется лишиться такого ценного друга, которому надеялся и вдальнейшем зарекомендовать себя старательным и почтительным поведением. Но его великодушие этим не ограничилось, ибо, прежде чем покинуть корабль, он подарил мне сундучок и кое-какую одежду, позволявшую мне поддержать звание, какое он мне исхлопотал. Добрая фортуна вселила в меня бодрость духа; теперь я был офицер, готовый защищать честь своего звания против любых посягательств или оскорблений.

Вскоре мне представился случай применить на деле свое решение. Мой старый недруг мичман, которого звали Крэмпли, питавший неукротимую вражду ко мне за унижение, которому он подвергся из-за меня, не упускал с той поры случая поносить меня и насмехаться надо мной, пока отсутствие чина не позволяло мне ответить тем же за плохое обращение. Но даже тогда, когда я был внесен в списки как помощник лекаря, он не помышлял умерить свою наглость.

Однажды, в то время как я в его присутствии перевязывал ногу матросу, он затянул песенку, крайне обидную для чести моей родины; в ответ на это я выразил свое негодование, заметив, что шотландцы уже привыкли встречать врагов среди невежд, а также людей злобных и ничтожных. Столь неожиданнаямоя уверенность разъярила его до такой степени, что он ударил меня по лицу, едва не раздробив скулу; я не остался в долгу, и дело становилось нешуточным, как вдруг появились случайно мистер Морган и один из помощников капитана; они тотчас же вмешались и, выяснив причину попытались нас примирить; но мы оба были так взбешены и не склонны притти к соглашению, что нам дали совет либо оставить вашу распрю впредь до завершения ее на берегу, как подобает джентльменам, либо найти подходящее место на борту и довести ее до конца в кулачном бою.

Это последнее предложение было охотно принято нами обоими; нас немедленно проводили в надлежащее место, мы разделись в один момент и вступили в отчаянный бой, причем скоро я почувствовал, что уступаю своему врагу не столько силой и ловкостью, сколько искусством, коему он обучался в школах Хокли-ин-Холл и Тоттенхем Корт. Мне пришлось не раз опрокидываться наземь, ударов под ложечку я получил без числа, и, наконец, когда я уже почти не мог дышать, а стойкость моя иссякла, я в отчаянии собрал все свои силы в один порыв и с таким бешенством ударил врага — головой, руками, ногами, — что он отлетел на три шага и угодил прямо в главный люк, где, ударившись головой и правым плечом, остался лежать неподвижный и без чувств.

Морган заглянул вниз, увидел его в таком положении и закричал:

— Могу поклясться, для него все питвы уже позади! Но призываю вас в свидетели, никакого вероломства не пыло, ему изменило военное счастье!

С этими словами он спустился вниз посмотреть, в каком состоянии находится мой противник, а я остался не очень-то довольный своей победой, так как не только был жестоко избит, но и рисковал быть призванным к ответу за смерть Крэмпли. Но этот страх рассеялся, когда Морган, пустив ему кровь из шейной вены, привел его в чувство и, ощупав его тело, крикнул мне, чтобы я не беспокоился, так как мичман не получил никаких повреждений кроме такого прекрасного вывиха os humen[54], какой только можно пожелать. Узнав об этом, я ползком добрался до кубрика и рассказал о происшедшем Томсону, который, захватив бинты и все необходимое, поднялся наверх помочь мистеру Моргану вправить плечо.

Благополучно справившись с этим, они поздравили меня с исходом поединка, и валлиец, заметив, что, по всей вероятности, древние шотландцы и бритты были единым народом, посоветовал мне «вознести хвалу погу, вложившему пыл в мое чрево и силу в мышцы, чтопы выдержать этот пой». Благодаря этому поединку (длившемуся двадцать минут) я приобрел такую репутацию, что все стали куда более осмотрительны в обхождении со мной, хотя Крэмпли, с рукой на перевязи, говорил громкие слова и грозил при первой возможности восстановить на берегу честь, потерянную им благодаря случайности, которую поистине я не могу ставить себе в заслугу.

Тем временем капитан Оукем, получив приказ о выходе в море, явился на борт и привел с собой другого лекаря, своего соотечественника, который скоро заставил нас почувствовать потерю, понесенную нами с уходом доктора Аткинса, ибо он был крайним невеждой, нестерпимо самонадеян, фальшив, мстителен и злопамятен — безжалостный тиран в обхождении с ниже его стоящими, гнусный льстец перед высшими.

Наутро, по возвращении капитана на корабль, Морган, по обычаю, явился к нему со списком больных, который сей суровый командир просмотрел и воскликнул с грозной миной:

— Проклятье! Больных шестьдесят один человек на моем корабле! Эй вы, сэр! Я не потерплю ни одного больного на борту! Клянусь богом!

Валлиец отвечал, что он и сам был бы очень рад не иметь на борту больных, но раз дело обстоит не так, он только исполнил свой долг, представив список.

— Отправляйтесь с вашим списком ко всем чертям! — сказал капитан, бросая ему лист, — Говорю вам: пока я командую этим кораблем, на нем не будет больных!

Раздраженный таким обращением, мистер Морган сказал, что негодование его должно обратиться против господа всемогущего, посылающего людям болезни, а не против него, делающего все возможное для их излечения.

Деспот, непривычный к такому поведению своих офицеров, был разъярен этим сатирическим замечанием; топнув ногой, он обозвал Моргана дерзким негодяем и пообещал пришвартовать его к палубе, если тот осмелится произнести еще хоть слово. Но дух Карактакуса, уже достаточно разгоряченный, пренебрег этим приказом и дал о себе знать в таких выражениях:

— Я, знаете ли, капитан Оугем, шентльмен по рождению, и, может пыть, я Польше…

Тут его речь была прервана стюардом капитана; будучи соотечественником Моргана, он вытолкал его из каюты, прежде чем тот успел еще больше разъярить своего командира; так оно и случилось бы, ибо доводы и мольбы приятеля едва удержали негодующего валлийца, желавшего вернуться, чтобы снова бросить вызов капитану Оукему. Однако в конце концов он успокоился и спустился в нашу каюту, где, застав Томсона и меня за приготовлением лекарств, приказал нам бросить работу и развлекаться, ибо капитан единым своим словом, властью и командой послал к чорту все болезни, и на борту нет больше больных.

С этими словами он выпил четверть пинты бренди, трижды горестно вздохнул, воскликнул: «Помилуй пог мое сердце, печень и легкие», а затем с серьезной миной затянул торжественно валлийскую песню. Я не мог понять смысл этого странного феномена, а по физиономии Томсона, покачавшего головой, видел, что он опасается, не свихнулся ли бедняга Кадваладер{44}. Тот, видя наше изумление, пообещал объяснить тайну, но при этом просил запомнить, что за все сорок лет, в течение которых он был и мальчишкой, и холостяком, и женатым, и вдовцом, ни один мужчина, ни один сын своей матери во всей вселенной не опошелся с ним так плохо, как капитан «Оугем». Вслед за сим он передал нам приведенный выше диалог и только-только кончил, как получил от лекаря записку с приказом принести на шканцы список больных, так как капитан распорядился вызвать их туда для обозрения.

Бесчеловечное это распоряжение сильно смутило нас, ибо нам было известно, что некоторых больных нельзя доставить на палубу без неизбежного риска для их жизни; но, сознавая также тщету нашего протеста против приказа, мы все отправились взглянуть на этот необычайный смотр, а по дороге Морган заметил, что капитан скоро пошлет на тот свет немало свидетелей для дачи показаний против него.

Когда мы пришли на палубу, капитан приказал доктору, стоявшему, почтительно склонясь, по правую от него руку, посмотреть на этих бездельников, сукиных детей, которые только и делают на борту, что жрут королевские харчи и поощряют леность в притворщиках. Лекарь одобрительно улыбался и, получив список, стал выслушивать жалобы больных по мере того, как они приползали в назначенное место.

Первым представшим на судилище был несчастный парень, которого только что отпустила лихорадка, столь его измучившая, что он еле держался на ногах. Мистер Макшейн (так звали доктора), пощупав его пульс, заявил, что он здоровехонек, и капитан сдал его боцманмату, приказав немедленно всыпать ему на шкафуте дюжину горячих за обман; но, прежде чем сия экзекуция была произведена, парень рухнул на палубу и едва едва не испустил дух под руками палача. Следующий пациент, подвергшийся осмотру, болел четырехдневной перемежающейся лихорадкой и в этот день, свободный от приступов, не имел иных симптомов болезни кроме исхудавшего, бледного лица и истощенного тела; ом был признан годным для исполнения обязанностей и передан боцману, но, решив покрыть доктора позором, на следующий день, во время приступа, умер на полубаке.

Третий пожаловался на острую боль в боку в области плевры и кровохарканье; доктор Макшейн прописал ему работу у помп, чтобы вызвать отхаркиванье, но то ли такое лечение было негодно, то ли больной надорвался — я не ведаю — но не прошло и получаса, как он захлебнулся потоком крови, хлынувшей из легких. Четвертый, с трудом вскарабкавшийся на шканцы, был болен водянкой, столь раздувшей ему грудь, что он почти не мог дышать; но его болезнь была истолкована, как ожирение от обжорства и лености, и ему приказали с целью вызвать испарину и расширить грудную клетку, незамедлительно лезть на мачту; напрасно это неуклюжее существо заявляло о полной своей неспособности — одному из матросов приказано было хлестать его кошкой-девятихвосткой. Острая боль заставила беднягу напрячь все силы, и ему удалось добраться до стень-вантов; но, когда громадная тяжесть его тела не получила никакой опоры кроме слабых рук, то ли назло, то ли по бессилию он разжал руки и бухнулся в воду, где, конечно, потонул бы, не будь там, у борта, матроса в шлюпке, который спас ему жизнь, удерживая на поверхности, пока его не подняли талями на борт.

Скучно и не весьма приятна было бы описывать судьбу каждого несчастного, пострадавшего от бесчеловечности и невежества капитана и лекаря, без причин принесших в жертву жизнь своих ближних. Многих доставили во время приступа лихорадки, и сие причинило им такой вред, что они впали в беспамятство. Кое-кто испустил дух в присутствии наблюдателей, а другие, которым было приказано вернуться к своим обязанностям, через несколько дней ослабели на работе среди своих товарищей, а засим отправились на тот свет без всяких церемоний. В общем количество больных сократилось до десятка, и виновники такого сокращения воздавали себе хвалу за услугу, оказанную королю и родине, когда боцманмат сообщил капитану, что внизу лежит еще матрос, привязанный к койке по приказанию помощника лекаря, и что он настаивает на своем освобождении; по его словам с ним так плохо обошлись только потому, что мистер Морган имеет против него зуб, тогда как он так же здоров, как любой человек на борту.

Услышав это, капитан метнул грозный взгляд на валлийца и приказал немедленно доставить матроса, против чего Морган запротестовал с большой горячностью, заявляя, что этот человек так же безумен, как мартовский заяц, и просил бога ради по крайней мере связать ему руки во время осмотра, дабы он никому не повредил. Эту просьбу капитан уважил ради свой безопасности, и доставленный больной столь веско заверял нас в полном здравии своего рассудка, что все мы склонны были ему поверить, кроме Моргана, призывавшего не доверять видимости, ибо он сам введен был в заблуждение поведением его два дня назад, сам освободил его и за свои старания едва не был убит. Сие было подтверждено показаниями одного из служителей, сообщившего, что он оторвал больного от помощника лекаря, которого тот повалил и едва не задушил.

В ответ на это больной сказал, что Морган по злобе подговорил свидетеля выступить против него, так как он раскрыл всем на корабле, что жена Моргана содержит кабачок на ветошном рынке. Такое забавное сообщение заставило всех рассмеяться над валлийцем, который сказал, пылко качая головой:

— Какое это имеет значение! Но, видит пог, это вранье!

Не колеблясь, капитан Оукем велел снять цепи с больного и пригрозил Моргану, что прикажет ему поменяться ролями с больным в наказание за его злобу. Как только бритт услышал решение капитана в пользу умалишенного, он бросился по вантам бизани вверх, крича Томсону и мне, чтоб мы спасались, так как тот окажется почище самого дьявола. Мы не подумали пренебречь этим предостережением и помчались на ют, откуда могли наблюдать, как сумасшедший, только-только его освободили, налетел на капитана, как фурия, с криком «Я вам покажу, негодяй, что я командир на этом корабле!» — и безжалостно стал его тузить. Лекарь, пришедший на помощь своему начальнику, разделил ту же участь, и только с большим трудом удалось одолеть безумного после того, как он изрядно поколотил тех, кто ему сопротивлялся.

Глава XXVIII

Капитан взбешен, грозит собственноручно убить сумасшедшего — Доводы и уговоры первого помощника и лекаря отвращают его от этого решения — Мы направляемся к Сент-Элен, присоединяемся к флоту под командованием сэра К О и идем в Вест-Индию — Нас настигает страшная буря — Мои приятель Джек Рэтлин ломает себе ногу при падении с грот-реи — Поведение доктора Макшейна — Джек противится ампутации ноги и находит в этом поддержку у Моргана и у меня, берущихся за лечение и успешно его завершающих

Капитан, препровожденный в свою каюту, был в таком бешенстве от того, как с ним обошлись, что приказал доставить парня к нему, чтобы он мог собственноручно его застрелить; и в самом деле, ему удалось бы удовлетворить свою жажду мести таким образом, если бы его первый помощник не восстал против этого, заявив, что, по всей видимости, парень отнюдь не сумасшедший, но отъявленный преступник и нанят кем-либо из врагов капитана, чтобы его убить, а потому должно заковать его в цепи до передачи военному суду, который, без сомнения, произведет тщательное расследование, благодаря чему могут быть сделаны важные открытия, а засим вынесет преступнику смертный приговор, соответствующий его вине.

Такие доводы, совершенно невероятные, возымели нужные последствия, ибо рассчитаны были на мыслительные способности капитана, в особенности после того, как доктор Макшейн одобрил это решение, согласное с прежним его утверждением, что парень отнюдь не является умалишенным.

Когда Морган увидел, что больше ничего худого не произойдет, он не мог скрыть удовольствия, отражавшегося на его лице, прикладывая примочки к физиономии доктора, он отважился спросить, каково его мнение о том, кого на корабле больше — сумасшедших или дураков. Но от такой шутки ему лучше было бы удержаться, ибо его пациент старательно сложил ее в памяти, чтобы извлечь в более подходящее время.

Между тем мы подняли якорь и шли к Даунсу; сумасшедший, содержавшийся, как преступник, воспользовался случаем, когда часовой провожал его на нос корабля, прыгнул за борт и расстроил капитану планы отмщения.

В Даунсе мы оставались недолго, но при первом попутном восточном ветре пошли в Спитхед, где взяли на борт полугодовой запас провианта и отплыли от Сент-Элен вместе со всем флотом, снаряженным для Вест-Индии в памятную экспедицию к Картахене{45}.

Не без глубокой скорби я увидел, что вот-вот могу очутиться в далеких местах с нездоровым климатом, лишенный малейших удобств, которые могли бы облегчить такое путешествие, да к тому же во власти неограниченного тирана, чьи приказы были почти нестерпимы. Но поскольку большинство находящихся на борту жаловалось на то же самое, я решил смиренно подчиниться своей судьбе и, насколько возможно, обеспечить себе сносное существование.

Мы вышли из Канала при попутном бризе, который вдруг прекратился, оставив нас штилевать лигах в пятидесяти от Лизэрд{46}. Но это бездействие недолго продолжалось; в следующую ночь парус грот-марса разодрало ветром, который к утру превратился в ураган.

Я пробудился от ужасающего грохота, который производили наверху пушечные лафеты, треск переборок, вой ветра в вантах, шум судовой команды, дудки боцмана и его помощников, рупоры лейтенантов и лязг цепей от помп.

Морган, никогда еще доселе не бывший в море, с великой поспешностью вскочил с криком. «Господи, смилуйся над нами! Мне кажется, мы вторглись во владения самого Люцифера и всех чертей!», а бедняга Томсон остался лежать на своей койке и, дрожа, воссылал мольбы к небесам о нашем спасении.

Я встал и присоединился к валлийцу, с которым (предварительно подкрепившись бренди) поднялся наверх; но если раньше мой слух был потрясен, то какое же страшное зрелище явила буря моим взорам!

Море вздымалось валами вышиной с гору, на вершине которой наш корабль висел иногда так, словно собирался вот-вот низринуться в самую бездну! По временам мы погружались между двух валов, встававших по обе стороны от нас выше топ-мачты и угрожавших сомкнуться и в один момент нас сокрушить.

Из всего нашего флота, состоявшего из ста пятидесяти судов, может быть, дюжина была видна, но и они шли без парусов по воле бури Мачта одного из них подломилась и со страшным грохотом рухнула за борт. Судьба нашего судна казалась не более утешительной; офицеры и матросы метались, как безумные, орали во все горло, не ведая, что они должны делать в первую очередь. Некоторые взбирались на реи, пытаясь отдать паруса, разодранные на тысячи кусков, хлопавших на ветру; другие старались убрать те из парусов, какие еще сохранились в целости, в то время как мачты, при броске корабля, гнулись и дрожали, как ветви, угрожая разлететься на бесчисленные щепки

В то время как я взирал на это с изумлением и ужасом, один из главных брасов сломался, и от толчка двое матросов слетели с нока в море, где и погибли, а бедный Джек Рэтлин сброшен был на палубу и сломал ногу.

Морган и я кинулись к нему на помощь и увидели, что осколок берцовой кости от удара прорвал кожу. Поскольку этот перелом грозил опасными последствиями и требовалось вмешательство доктора, я спустился к нему в каюту сообщить ему о несчастном случае, а также взять все необходимые перевязочные средства, которые мы всегда держали наготове. Я вошел в каюту доктора и в мерцающем свете лампы разглядел его стоящим на коленях перед чем-то, напоминающим распятие; но на этом я не настаиваю, не желая показаться рабом молвы, которая толкала меня на такое заключение, утверждал, будто доктор Макшейн принадлежит к римско-католической церкви. Как бы там ни было, но он поднялся в смущении, вызванном, возможно, тем, что его благочестие было нарушено, и мгновенно убрал предмет, пробудивший мои подозрения.

Извинившись за свое вторжение, я ознакомил его с состоянием Рэтлина, но мне не удалось заставить его подняться на палубу, где тот лежал. Он поручил мне передать боцману его приказ отрядить людей для переноса Рэтлина в кубрик, а тем временем Томсон должен был приготовить все для перевязки. Когда я растолковал боцману требование доктора, тот изрыгнул страшное проклятие и заявил, что не может отпустить с палубы ни одного человека, ибо каждую минуту мачта грозит рухнуть за борт. Это известие не весьма меня успокоило, однако, поскольку мой приятель Рэтлин очень жаловался на боль, я с помощью Моргана перетащил его на нижнюю палубу, куда, наконец, после долгих просьб рискнул притти мистер Макшейн в сопровождении Томсона, принесшего ящик, полный перевязочных средств, и своего собственного слуги, тащившего целый набор превосходных инструментов.

Он осмотрел перелом и рану и по багровому цвету ноги заключил, что угрожает гангрена и надлежит незамедлительно ампутировать ногу. Это был страшный приговор для больного, который, подкрепившись щепоткой жевательного табаку, сказал со страдальческим видом:

— Как?! Другого средства нет, доктор? Я останусь обрубленным? Вы не можете ее сплеснить?

— Право же, доктор Макшейн, — вмешался первый помощник, — со всем моим уважением к вам и понимая, так сказать, различие между нами, и со всем почтением к вашим способностям и к превосходству и все такое прочее, но я должен сказать, что, на мой взгляд, нет нужды немедленно отрубать ногу этому бедняге.

— Господь да благословит вас, валлиец! — воскликнул Рэтлин. — Да будет вам во всех ваших делах ветер попутный! И дай вам господи в конце концов стать на якорь в небесной обители!

Макшейн, весьма раздраженный открытым несогласием помощника с его решением, ответил, что не обязан давать ему отчет в своих заключениях, и строгим тоном приказал ему пустить в ход турникет{47}. Увидя его, Джек, приподнявшись, закричал:

— Стойте, подождите! Лопни мое сердце, если вы станете тыкать в меня своими ножами, прежде чем я узнаю зачем! Мистер Рэндом, неужто вы не пошевельнете рукой, чтобы спасти мою ногу? Помяните мое слово, если бы здесь был лейтенант Баулинг, он не дал бы отрубить Джеку Рзтлину ногу, словно она старый канат.

Этот патетический призыв ко мне, а также желание услужить моему достойному другу и основания считать безопасной отсрочку ампутации, заставили меня заявить о согласии с первым помощником и утверждать, что ненатуральный цвет кожи вызван воспалением, происшедшим от контузии, и весьма обычен в таких случаях, нисколько не предвещая близкой гангрены. Моргану, бывшему высокого мнения о моем искусстве, явно пришлось по вкусу мое чувство товарищества, и он спросил Томсона о его мнении, надеясь усилить наше сообщество также и его помощью; но тот, слабый духом, то ли испугался вражды лекаря, то ли следовал собственному своему убеждению, но в осторожных выражениях присоединился к мнению Макшейна, который, поразмыслив тем временем, порешил поступить так, чтобы избегнуть осуждений и в то же время отомстить нам за нашу дерзкую попытку противоречить ему. С этой целью он спросил нас, берем ли мы лечение ноги на свой страх и риск, иными словами, отвечаем ли мы за последствия.

На этот вопрос Морган ответил, что человеческая жизнь в руках господа ислучай, над которым властен только его создатель, он может взять на свою ответственность в такой же мере, в какой доктор может пообещать излечение всех больных, обращающихся к его помощи; но ежели больной отдаст себя на наше попечение, мы позаботимся довести его лечение до благоприятного конца, чему не видим в настоящее время никаких препятствий.

Я выразил согласие, и Рэтлин безмерно возрадовался и, потрясши нам обоим руки, поклялся, что никто другой не прикоснется к нему, а если он умрет, то пусть его кровь падет на его собственную голову. Мистер Макшейн, льстя себя надеждой на нашу неудачу, удалился и оставил нас поступать так, как нам заблагорассудится.

Мы отпилили осколок, торчавший наружу, вправили кость, перевязали рану, стянули ее бинтами и заключили ногу в ящик, secundum artem[55]. Все произошло так, как мы того желали, и мы не только спасли бедняге ногу, но и вызвали презрение к доктору у судовой команды, которая не спускала с нас глаз во время лечения, завершившегося через шесть недель.

Глава XXIX

Злоба Макшейна. — Я схвачен и закован в цепи как шпион. — Морган разделяет ту же участь. — Томсона подбивают дать против нас показания — Он с презрением отвергает сии предложения и подвергается дурному обхождению за свою честность — Моргана освобождают для помощи лекарю во время боя с несколькими французскими военными кораблями — Я остаюсь прикованным на юте, беззащитным против вражеского огня, и от страха прихожу в исступление. — После битвы меня утешает Морган, который откровенно говорит о капитане; его подслушивает часовой, доносит на него, и Морган снова закован в цепи. — Томсон приходит в отчаяние и, несмотря на увещания мои и Моргана, бросается ночью за борт

Между тем шторм перешел в свежий ветер, который отнес нас в жаркие широты, где погода стала невыносимой, а команда начала тяжело хворать. Доктор не пренебрегал ничем, чтобы отомстить валлийцу и мне. Он навещал больных под предлогом их осмотра, но с целью собрать жалобы, которые могли бы нам повредить; потерпев неудачу в своих ожиданиях благодаря расположению к нам больных, которое мы заслужили нашей человечностью и старательностью, он порешил подслушивать наши беседы, спрятавшись за парусиной, отделявшей нашу каюту.

Здесь он был обнаружен юнгой, сообщившим нам о его поведении; и вот однажды вечером, когда мы обгладывали огромную говяжью кость, Морган, заметив, что за парусиной нечто шевелится, и догадавшись, что это доктор, подмигнул мне и показал на то место, где можно было различить фигуру стоящего человека. Тогда я схватил кость и метнул ее изо всех сил в него с такими словами:

— Кто бы ты ни был, получай за свое любопытство!

Это возымело желаемые последствия, так как подслушивающий упал, а затем уполз в свою каюту. Мне весьма понравился мой подвиг, который обернулся одним из самых неудачных поступков в моей жизни, так как с той поры Макшейн решил меня погубить. Неделю спустя после этого подвига, когда я делал обход больных, меня арестовали и потащили к унтер-офицеру корабельной полиции на ют, где тот меня приковал цепями к палубе по обвинению в шпионаже и в заговоре на жизнь капитана.

Сколь ни смехотворно было это обвинение, мне пришлось претерпеть все, что выпадает на долю самых тяжких преступников, ибо в таком жалком положении я выносил днем палящие лучи солнца, а ночью нездоровую сырость в течение двенадцати дней, но меня не судили и не подвергали допросу по возбужденному против меня обвинению. Как только я обрел возможность размышлять, каковой лишился совершенно ошеломленный происшедшим, я послал за Томсоном, который, выразив мне соболезнование, намекнул, что я обязан своей бедой ненависти доктора, донесшего на меня капитану, вследствие чего меня арестовали, а бумаги мои захватили.

Я стал клясть свою непостоянную судьбу и вот тут-то увидел Моргана, поднимавшегося на ют под охраной двух капралов, заставивших его сесть рядом со мной, дабы приковать и его таким же манером, как и меня. Несмотря на свое положение, я едва мог удержаться от смеха при взгляде на физиономию моего сотоварища, который безмолвно позволил просунуть свои ноги в кольца, назначенные для этой цели, но когда капралы собрались положить его на спину, он впал в неистовство и, вытащив из кармана большой couteau[56], пригрозил вспороть брюхо первому, кто приблизится к нему, чтобы обойтись с ним столь недостойно. Они готовы были расправиться с ним весьма сурово, когда лейтенант окликнул их со шканцев и приказал оставить его в покое. Тогда он подполз ко мне и, взяв за руку, посоветовал «возложить упования на пога». Взглянув на Томсона, сидевшего с бледным лицом и дрожавшего рядом с нами, он сказал ему, что для его ног есть еще два кольца и что он был бы весьма рад увидеть его в такой доброй компании.

Но у нашего врага не было намерения обречь второго помощника на ту же участь; его он предназначал для грязной работы по уходу за больными — и, если возможно, для показаний против нас. С этой целью он старался выяснить обиняком его мнение, но, найдя его неподкупным, начал так к нему придираться, что жизнь стала невтерпеж для этого кроткого создания.

Пока я и мой товарищ по заключению утешали друг друга в наших горестях, адмирал обнаружил с подветренной стороны четыре корабля и дал сигнал нашему судну и четырем другим пуститься в погоню; вслед за этим все приготовились к бою, и Макшейн, предвидя, что одного помощника будет ему недостаточно, освободил Моргана, а я, в том же плачевном положении, должен был подвергнуться всем опасностям боя. Было почти темно, когда мы нагнали корабли и, окликнув их, узнали, что это французские военные суда, после чего капитан Оукем приказал им прислать своих людей к нему на корабль; но они отказались, заявив, что если у него есть какое-нибудь дело до них, то он может явиться к ним; тогда он пригрозил открыть огонь всем бортом, а они пообещали ответить тем же. Обе стороны сдержали свое слово, и завязался яростный бой.

Читатель может догадаться, как я проводил время, лежа, беспомощный, среди ужасов морского сражения, ожидая каждый момент, что вражеский залп разорвет меня пополам или разнесет на части.

Я пытался успокоить себя, насколько возможно, рассуждениями о том, что я ничуть не меньше защищен, чем те, кто занимают свои места около меня; но, видя, как они без передышки досаждают врагу, поддерживая друг в друге мужество и ободряя один другого, я легко мог заметить различие между их положением и моим. Все же я скрывал, насколько мог, свое волнение, пока голова офицера морской пехоты, стоявшего неподалеку от меня, оторванная ядром, не угодила прямо мне в лицо и мозги его не ослепили меня; тут я больше не выдержал и заревел во всю силу легких; барабанщик направился ко мне и спросил, ранен ли я, но, прежде чем я успел ответить, он получил заряд в живот, разворотивший ему внутренности, и упал плашмя мне на грудь.

Этот несчастный случай окончательно лишил меня сдержанности, я удвоил свои крики, потонувшие в шуме битвы; на меня никто не обращал внимания, я потерял всякое терпение и впал в неистовство. Я изливал свою ярость в проклятиях и богохульствах, пока силы мои не иссякли и я остался лежать недвижим, не ощущая навалившегося на меня тела.

Бой длился до бела дня, когда капитан Оукем, убедившись, что не извлечет из него ни выгоды, ни славы, притворился, будто только теперь он выведен из заблуждения, увидев флаг противника; окликнув корабль, с коим дрался всю ночь, он заявил, что раньше принял его за испанца, и, когда пушки замолкли с обеих сторон, велел спускать шлюпку и отправился к французскому коммодору. Наши потери достигали десяти убитых и восемнадцати раненых, из которых большая часть вскоре отправилась на тот свет.

Как только мои сотоварищи, помощники лекаря, покончили со своим делом в кубрике, они явились ко мне, исполненные дружеского сочувствия. Морган, взобравшись первым и увидев мое лицо, залитое кровью и мозгами, заключил, что я не жилец на этом свете и с большим волнением предложил Томсону подойти и сказать последнее прости своему товарищу и соотечественнику, который отправляется в «полее удопное место», где нет ни Макшейнов, ни Оукемов, чтобы позорить его и мучить.

— Да, — сказал он, беря меня за руку, — вы отправляетесь в страну, где оказывают Польше уважения неудачливым шентльменам, — там вы пудете удовлетворены, увидев, как ваши враги качаются на волнах горящей серы.

Томсон, перепуганный этим обращением, поспешил туда, где я лежал, и, усевшись подле меня, спросил со слезами на глазах, что со мной произошло. Теперь я уже настолько пришел в себя, что мог разумно говорить с моими друзьями, которых, к их великому удовольствию, незамедлительно разуверил в опасении, будто я смертельно ранен.

После того как я смыл кровавое месиво, которым был залит, и подкрепился питьем, принесенным моими друзьями, мы пустились в рассуждения о тяжких лишениях, нами претерпеваемых, и весьма откровенно поговорили о виновниках наших несчастий; но наша беседа подслушана была часовым, поставленным около меня, и, как только его сменили, он передал каждое слово нашего разговора капитану, согласно полученному им приказу. Последствия этого доклада скоро обнаружились с приходом унтер-офицера корабельной полиции, водворившего Моргана на прежнее место и предупредившего Томсона, чтобы тот держал язык за зубами, если он не хочет разделить с нами наказание.

Томсон, предвидя, что вся тяжесть ухода за больными и ранеными, а также злоба Макшейна падет на него, пришел в отчаяние от таких видов на будущее, и, хотя я никогда раньше не слышал от него ругани, он излил страшные проклятия на головы своих мучителей, предпочитая, по его словам, скорее распроститься с жизнью, чем подчиняться дольше таким жестоким людям.

Я был весьма удивлен его волнением и приложил старания облегчить его жалобы, описав, не скупясь на преувеличения, мое собственное положение, которое он мог сравнить со своим и убедиться, что несчастье мое куда тяжелей, а также взять с меня пример стойкости духа и покорности до той поры, когда мы сможем добиться удовлетворения, каковая пора, как я надеялся, не за горами, ибо дня через три мы должны достичь гавани, где получим возможность принести наши жалобы адмиралу.

Валлиец присоединил свои увещания к моим и старался доказать, что каждому надлежит во имя долга и ради собственной своей пользы ввериться воле божьей и рассматривать себя как часового, не имеющего права покинуть пост, пока его не снимут. Томсон слушал внимательно, но в заключение залился слезами, покачал головой и удалился, ничего не сказавши. Часов в одиннадцать вечера он пришел еще раз взглянуть на нас; лицо у него было очень мрачное, и он сообщил, что с той поры, как мы расстались, ему пришлось мною работать, в награду за что доктор грубо оскорбил его и обвинил в сообщничестве с нами с целью лишить жизни и самого доктора и капитана. После взаимных увещаний он встал, потряс мою руку с необычной горячностью, воскликнул: «Да поможет вам обоим бог!» — и покинул нас, удивив сим странным прощанием, которое произвело на нас глубокое впечатление.

Наутро, когда наступил час обхода больных, этот несчастный молодой человек исчез, и после тщательных поисков возникло подозрение, что он ночью бросился за борт, так оно и было в самом деле.

Глава XXX

Мы оплакиваем судьбу нашего сотоварища — Капитан предлагает Моргану свободу, от которой тот отказывается — Нас доставляют к нему, и мы подвергаемся допросу. — Моргана отсылают снова под стражу куда отправляют также и меня после диковинного судебного разбирательства

Такое известие невыразимо опечалило моего сотоварища и меня, так как наш несчастный приятель своим мягким нравом приобрел любовь и уважение нас обоих, и чем больше мы сожалели о его безвременной смерти, тем большее отвращение испытывали к злодею, бывшему, без сомнения, виновником ее.

Но этот отъявленный негодяй не обнаружил никаких признаков сожаления о смерти Томсона, хотя должен был бы сознавать, что своим дурным обращением побудил его принять фатальное решение. Он попросил капитана снова освободить Моргана для ухода за больными, и капрал был послан расковать Моргана; но тот заявил, что отказывается от освобождения, пока не узнает причины своего ареста: ни для одного капитана в мире он не станет ни теннисным мячом, ни воланом, ни рабом, ни поваренком. Оукем, столкнувшись с его упорством и опасаясь, что безнаказанно не сможет дольше нас тиранить, решил устроить подобие суда и приказал привести к нему на шканцы нас обоих, где он торжественно восседал с клерком по одну сторону и со своим советчиком Макшейном по другую.

Когда мы подошли, он приветствовал нас так: — Будьте вы прокляты, джентльмены! Любой капитан приказал бы вас обоих вздернуть на рею без всякого суда за преступления, в которых вы повинны. Я, будьте вы прокляты, слишком добр, разрешая таким собакам, как вы, говорить в свою защиту!

— Капитан Оугем, — сказал мой сотоварищ по мучениям, — Поистине в вашей власти (покуда, плагодарение господу!) вздернуть нас всех по вашей воле, желанию или прихоти! И для кое-кого из нас, может пыть, лучше пыть вздернутым, чем выносить мучения, на которые мы опречены. Так и фермер может повесить козлят для своей запавы, удовольствия или развлечения. Но все же, если не на земле, то на непе, есть такая вещь, как справедливость, которая покарает огнем и серой всех тех, кто отнимает жизнь у невинных людей по прихоти и по злопе (опратите внимание!). Итак, я хотел пы знать, в чем мои преступления, и увидеть того, кто меня опвиняет.