Лев Эль’Джонсон: Повелитель Первого

Клерк развернулся и показал на эскадрилью сверхтяжелых посадочных модулей, совокупность которых не уступала размерами целому земельному массиву и заполняла все пространство перед глазами Гримна. Окружали их люди, танки и самоходные артиллерийские платформы, напоминающие выброшенный за борт груз.

— Тогда вам к тяжелому челноку «Монарх» в отсеке девять.

— Я имел в виду — после этого.

Клерк пожал плечами.

Гримн съежился в своей толстой шинели так, словно его удостоили чести выполнить критически важное задание, а он все провалил. Разочарование обрушилось на маршала-адъютанта тяжким грузом, когда клерк добавил в планшет заметку и спустился по рампе. Оказавшись на настиле палубы, чиновник дал водителю «Дракосана» сигнал закрыть бронемашину. Люк с лязгом захлопнулся, и Гримн вновь оказался наедине с собственными мыслями. Чувствуя себя опустошенным, он снова обратил свое внимание на покрывающие стены волокна.

— Постой… — пробормотал маршал-адъютант, хотя и не мог сказать, к кому именно обращается. — Очень скоро мы узнаем.

А затем в дальней части десантного отделения «Дракосана» мелькнуло нечто. Нечто холодное. Тогда Гримн слабо улыбнулся, ощутив, как его сознание вновь погружается в волоконную мозаику.

V

Никто не останавливал Энит Форсаулт, когда она попала на командную палубу через вспомогательную аппарель ауксилии и оттуда спустилась на операционные субпалубы. Ее разрешения были в порядке, а приказы оказались действующими. Сейчас шла не смена Энит, но среди тех, кто служил легиону, любопытство не приветствовалось, да и она пользовалась хорошей репутацией у своих непосредственных руководителей, поэтому никого не обеспокоило, что Форсаулт так рано приступила к исполнению долга.

Гнездо с оборудованием, располагающееся на вершине аппарели доступа, представляло собой набор черно-белых пикт-экранов и парящих три-И гололитов, изображающих систему Муспел. Вокруг сновали около дюжины одетых в форму младших офицеров, а время от времени они даже проходили сквозь мигающие изображения.

Энит недавно рекрутировали во флотской схоле на Гравеллаксе, и она была специалистом по авгурам и ауспектории. До своего перевода на Четвертую и практически мгновенного повторного перевода на Две тысячи третью она думала, что состав смертного экипажа «Непобедимого разума» окажется отражением состава самого легиона: преобладающее число калибанцев с оставшимся ядром офицеров-ветеранов с Терры в старших чинах. Однако Энит не приняла во внимание одного факта — до своего обнаружения около ста лет назад Калибан был псевдофеодальным миром смерти. Большинство населяющих его людей не смогли бы смастерить из подручных материалов рекафмашину или истолковать показания авгура даже перед лицом грозящей им гибели. Так или иначе Великий крестовый поход шел так долго, что с Калибаном «Непобедимый разум» не имел связи десятилетиями, а с Террой не контактировал практически никогда, поэтому члены экипажа набирались отовсюду. Все они походили друг на друга лишь одеяниями и соблюдением немногочисленных общепринятых порядков.

Мысленно паря в собственной голове, Энит наблюдала, как нечто — судя по всему, некий разум внутри разума — просеивает ее знания, воспоминания, подсознательные связи и изучает их.

Женщина в простых одеяниях и фуражке мичмана с головизором покинула свой пост на перископии и подошла к ней. Энит знала ее. Она извлекла из воспоминаний имя.

Мередет Галион.

— И что привело тебя на мостик? — спросила Мередет.

— Легион готовит какую-то операцию. Находящихся не на службе членов экипажа отозвали обратно на свои посты.

— Это для меня новость.

— Ты же знаешь, каким может быть легион.

Мередет улыбнулась и уже собиралась развернуться, когда в ее взгляде появилось беспокойство, а вокруг глаз образовались морщинки. Она наклонилась вперед и прищурилась, так как в помещении работала лишь крапчатая подсветка, которую Темные Ангелы предпочитали использовать вместо открытых источников света.

— Когда ты в последний раз проходила медосмотр? Выглядишь бледной.

Мередет провела большим пальцем по щеке подруги.

— Трон, я почти могу нащупать вены в твоей…

Мичман осеклась. У Энит возникло странное и чудесное ощущение объединения, когда нечто отцепилось от ее разума и посеяло свои семена в голове подруги.

— Что планирует легион? — спросила Энит.

— Я… не знаю, — промямлила Мередет, не разрывая зрительного контакта. — Мы не задаем вопросов, а легионеры никогда нам ничего не говорят.

На посту Галион с резким отрывистым звуком загорелся сигнал тревоги, и она помотала головой, словно только что заклевала носом над своим пультом. Хлопая глазами, Мередет повернулась к нему и начала водить пальцами, погрузив их в парящие ячейки изображения и гололитовый свет. Работать с показаниями авгура мичману помогали механорецепторные перчатки. Вставшая сбоку от подруги Энит чувствовала себя гак, будто нечто слишком крупное и очень, очень холодное надевало на себя пальто из ее кожи. Она бывала на множестве кораблей, посещала самые лучшие учебные заведения и, в отличие от среднестатистического калибанца, умела истолковывать показания авгура.

— Что это? — спросила Энит, хотя глубоко внутри прекрасно знала, свидетелем чего стала.

Она смотрела на ковчег Механикума с флотилией военных транспортов и сопровождающих их фрегатов. То была настоящая армада, которая, судя по движению создаваемой ею ауспик-тени, летела к Муспелу со стороны точки Мандевиля системы, развивая скорость самого медлительного и разваливающегося грузовоза. В самом же центре того облака… в самом центре… Прищурившись, Энит взглянула на расчетное три-И изображение. Исходя из очертаний корабля, он явно был не имперским, а длина его составляла несколько километров. Корпус судна оказался настолько узким, что лишь один из миллиона сигналов авгура мог хоть что-нибудь засечь. Это была рептилия, таящаяся в косяке незначительной добычи и рыскающая на холодных внешних границах сенсорного диапазона.

— Ерунда, — тихо сказала Мередет.

Затем она отключила тревогу.

Глава четвертая

I

Через затемненную панель из звуконепроницаемого стекла Аравейн наблюдал за работой апотекария Сатариила. Его дополнительные приспособления с торчащими скальпелями поблескивали в приглушенном свете, пилы жужжали, а поверхность белого доспеха была скрыта под костной пылью и пятнами крови. Очистительные масла в металлизированных колбах горели синим пламенем, портя дымом остатки пригодного для дыхания воздуха. Апотекарий трудился и суетился, будто какое-то насекомое, но наблюдающие за ним библиарии не слышали ни звука.

— Я до сих пор пребываю в неведении, почему ты вызвал меня с «Неистовства» на это вскрытие.

Старший библиарий Эликас был облачен в доспех голубоватого, как у цветка белладонны, оттенка. Поверх него он носил изящный бело-серый балахон. Поблескивала пурпурная металлическая бейка, а саму ткань украшала вышивка в виде символов из загадочной ночи древнего Калибана. Капюшон был плотно затянут, и Аравейн почти не видел лица под ним: только крупный острый нос и глубокие морщинки, выдающие хмурость Эликаса.

— Могу предположить лишь следующее: ты подозреваешь, что ведьма либо коснулась этого бедняги, либо стоит за его действиями на борту «Обрина». — Скрываемый тенью капюшон Эликаса повернулся обратно к окну апотекариона. — Однако я не ощущаю ни того ни другого.

— Поверьте, у меня есть на то причины, господин, — произнес Аравейн.

— Хорошо, но я сказал то, что чувствую, и жду от тебя как минимум того же. Твой дар всегда заключался в угадывании скрытого. Вот почему капелланы Крыла Огня забрали тебя в свое братство, в то время как большинство библиариев служат в Крыле Ужаса. — Едва заметно кивнув, он показал в сторону лежащего на столе апотекариона тела. — Брат, ты ощущаешь в этом трупе нечто скрытое? Возможно, что-то, чего еще не случилось?

— Наоборот, мой господин.

Эликас вновь повернул лицо к Аравейну, но вопроса не последовало.

Аравейн нахмурился, но смотрел он не на старшего библиария, а на собственное отражение в затемненном стекле. Темный Ангел хранил преданность многим воинам легиона, и его верность походила скорее на паучью сеть, нежели на четкую и неразрывную цепь.

— Да, там был элемент предостережения, — сказал Аравейн, аккуратно подбирая слова подобно тому, как человек переставляет ноги, шагая по тонкому льду. — Однако это скорее не отголоски будущего, а эхо прошлого — событий, случившихся после Каркасарна, когда Лев только недавно разделил и рассеял легион, чтобы расширять Крестовый поход и множить победы Первого на просторах Галактики своего Отца.

— Помню, — произнес Эликас. — Вместе с капитаном Телиалом из Двадцать первого ордена я летел к Тау-Аспередин, и к примарху меня призвали лишь во время второго ксеноцида рангданцев. В тот момент я мог разрыдаться. Меня лишили возможности оказаться в компании генного отца, и на протяжении столь многих лет завоеваний я страстно желал оказаться рядом с ним.

Взор Аравейна устремился куда-то вдаль.

— Меня и тактическую группу Девятого послали в направлении края Галактики, к северным границам сегментума Обскурус и Вурдалачьих звезд. Моя баржа входила в состав флотилии, которая должна была стать подкреплением Девятнадцатому на Индра-суле, после отбытия Вороньего лорда. То, что я там увидел…

Аравейну не требовалось закрывать глаза, чтобы четко восстановить в памяти эту картину. Люди. Даже после освобождения Гвардией Ворона миллиарды людей вели себя словно скот, ибо целые поколения интенсивной психической жатвы, проводимой голодными ксеносами, оставили все население планеты с технически мертвыми мозгами. Для Аравейна подобный вид деградации был худшим из всех возможных, а у жителей мира даже отсутствовало сознание, чтобы понять это. Омерзительные ксеносы, которые так долго держали планету в своей хватке, видели в людях лишь инкубаторы для психических энергий, употребляемых тварями в пищу. Итераторы, высадившиеся вместе с Темными Ангелами из Девятого ордена, пришли в ужас и объявили, что у выживших нет надежды на спасение, после чего порекомендовали Механикуму направить население мира на сервитуде имперпетуис в качестве лоботомированных рабов-сервиторов.

Великий крестовый поход слишком поздно добрался до Индра-сула.

Если говорить об Аравейне, то, по его мнению, последний акт милосердия был самым меньшим, что Темные Ангелы могли предложить населению планеты в знак своего покаяния.

— В чем дело, брат? — спросил Эликас, побуждая Аравейна к ответу. — Что ты видел?

— Простите, владыка… Должно быть, испытанное на борту «Обрина» сбило мой настрой. Я уже открыл вам больше, чем стоило.

Скрытый тенью старший библиарий внимательно изучал Аравейна. Эликас был довольно могущественным псайкером, способным проникнуть в разум бывшего ученика и достать оттуда любые ответы, какие только пожелает, если бы любопытство толкнуло его на это.

Тем не менее он так не поступил и повернул голову обратно к стеклу апотекариона.

— Важность секретов я постиг ближе к концу Объединительных войн, — произнес Эликас с отчужденным видом. — Даже тогда мы уже были сыновьями своего отца, как он был Его сыном.

Аравейн нахмурился, но, прежде чем он успел подумать, уместно ли переспросить, что терранец имеет в виду, находящийся по другую сторону затемненной панели Сатариил жестом указал на библиариев. Отступив от изуродованного человеческого трупа на апотекарионском столе, он снял шлем, и Аравейн увидел длинные волосы цвета тикового дерева, ангельски красивые черты лица и глаза с холодным и острым, как иголки зимних сосен, взглядом.

— Вы подкинули мне головоломку, кодиций, — сказал Сатариил. Встроенная в звуконепроницаемые стены вестибюля аугмиттерная система делала его голос металлическим и дребезжащим. — И после долгого варп-путешествия, уведшего нас от добытой на Улланоре славы, я благодарен вам за нее.

— Подробнее! — потребовал Аравейн, наклонившись к вмонтированному в подоконник панели воксу.

— Причина смерти вполне ясна. Ранение от попадания реагирующего на массу снаряда в живот и последовавшее за ним обильное внешнее кровоизлияние. Однако странность заключается именно во времени наступления смерти. Я бы сказал, что человек умер спустя тридцать минут после того, как журнал шлема брата Пелиата зафиксировал выстрел.

— Крепкий, — сказал Эликас.

— Мы с вами способны выказать подобную стойкость, находясь при смерти, — произнес Сатариил. — Но смертный человек? Он должен был умереть мгновенно.

— Мог ли журнал шлема допустить ошибку? — поинтересовался Аравейн.

— Возможно, хотя и маловероятно. Тем не менее это далеко не самое странное.

— Не самое странное?

— Нет.

— Говори, апотекарий.

— Этот человек умер за много дней до того, как его поразил выстрел Пелиата.

— Что? — спросил Эликас.

— По крайней мере, он должен был умереть. — Сатариил показал окровавленной рукой на оттянутые назад крылья клиновидной кости в черепе смертного. — Он страдал от обширного неврального рубцевания, и прежде я не видел ничего подобного. Очень похоже на то, как если бы почти в каждой доле его мозга одновременно возникла дюжина аневризм. Лишь для того, чтобы сохранить работу функций организма, за которые отвечает вегетативная нервная система, потребовалось бы серьезное искусственное поддержание. А что насчет бега по палубам до прибытия брата Пелиата…

Когда закованный в доспехи апотекарий пожал плечами, из аугмиттерных щитков вырвался искаженный визг.

Эликас повернулся к Аравейну:

— Тебе это о чем-нибудь говорит, брат?

Лицо Аравейна оставалось неподвижной маской.

— Головоломка, мой господин, — ответил он. — Тут апотекарий прав.

— Такое чувство, будто нечто пожирало разум этого человека, — пробормотал Эликас, поворачиваясь обратно к стеклу, — и держало его живым. Лев поступил мудро, захватив муспельские корабли для дальнейшего изучения. Я посовещаюсь с примархом по поводу отправки сил библиариума в сопровождении интеремпторов, чтобы более обстоятельно прочесать «Обрин».

Поначалу Аравейн замешкался, подбирая слова для ответа, но потом решил, что лучше и безопаснее позволить Эликасу провести расследование так, как он считает нужным. Кодиций практически не сомневался: старший библиарий тоже обладает доступом к знаниям и ресурсам, которыми не может поделиться. По крайней мере, пока.

В итоге Аравейн лишь поклонился:

— Благодарю за помощь в этом деле, господин. Прошу прощения, но меня ждут другие обязанности.

Эликас также на мгновение замешкался, но потом наклонил голову в ответ.

Аравейн в последний раз бросил взгляд на искалеченный труп за стеклом, после чего, накинув капюшон, вернул себе безликость и покинул апотекарион.

II

Аравейн стоял на коленях перед резным саркофагом, а его твердые наколенники с хрустом давили на плиты из крупнозернистого камня.

В усыпальнице стояла тишина, ибо это было место размышлений, где рыцарь мог почтить память погибших или преклонить колени во время вигилии под взором тех, чей долг уже закончился в смерти. Если рыцарь чувствовал необходимость в уединении, то покидал своих братьев и приходил медитировать в этот лабиринт павших, и здесь непоколебимость мертвецов неизменно умеряла оптимизмом меланхолию воина. Другие являлись сюда каяться, подвергнутые старшими офицерами наказанию за недостаток решимости или доблести. Им надлежало подумать над своими слабостями среди останков героев легиона. Это место было святыней, пусть никто в легионе и не говорил об усыпальнице, используя такие устаревшие понятия. Сакральная земля. Священная. Тут не дежурили стражи, но одного лишь тревожного чувства, которое вызывал вид темных обтесанных камней, девственно-чистых помещений и трепещущего пламени жаровней, хватало, чтобы убедить большинство смертных обратить свое любопытство куда-нибудь в другое место.

Саркофаг, перед которым преклонялся Аравейн, был вырезан в форме облаченного в доспехи рыцаря. Фигура, судя по всему, изображала смертного воина, лишенного гигантизма, усиленной костной структуры и более мощных мимических мышц измененных легионеров. Доспех древнего типа был незнаком Аравейну. Рыцарь держал цепной меч вдоль груди, а острие оружия смотрело вниз. Мастерство исполнения было потрясающим. Первый легион редко давал выход своему эстетическому чувству, но когда Темные Ангелы все-таки создавали предметы почитания, то превзойти сынов Льва в искусности могли лишь воины-ремесленники Третьего или Девятого, даже если от работ легионеров Первого веяло мрачностью и тоской. Гравер все сделал превосходно, вплоть до запечатленного в образе воителя гнева, и казалось, будто поклонение Аравейна вот-вот выведет погребенного рыцаря из себя. На простой табличке, приделанной к эфесу оружия, виднелись извивающиеся буквы, что складывались в имя. Сар Кастис. Также была указана и дата смерти. 869.М30.

Причину гибели изложили просто: Служба Императору.

Аравейн не знал ни воина, ни причины, по которой его почтили захоронением в усыпальнице. Он пал почти за восемьдесят лет до вознесения кодиция в ряды легиона. Судя по виду саркофага, сюда приходили не так часто, как к местам погребения других воинов. Конечно же, за ним неустанно ухаживали причетники, но ему недоставало редких клятвенных бумаг или амулетов в виде сложенных листьев, которые свисали с саркофагов Джерема, Мелиана или Гектора Тране, будто колыхающиеся опознавательные знаки.

В сообщении предписывалось ждать именно здесь, и Аравейн ждал.

— Нужно чтить деяния героев прошлого, даже если их битвы тускнеют в памяти.

Голос раздался из зала за спиной Аравейна, но кодиций не слышал, чтобы кто-то приближался, он даже не ощущал предостерегающего психического ощущения.

— Люди не вечны и обречены на забвение, но совершенные ими подвиги воплощают собой их отвагу, что живет в последующих поколениях.

— До тех пор пока память о заслугах героев хранит хоть один человек, — закончил Аравейн малоизвестную цитату из «Размышлений» и обернулся через плечо.

Другой легионер носил белый балахон. Одеяние полностью скрывало опознавательные знаки боевого доспеха, а капюшон — лицо. Аравейну не удалось узнать его даже по голосу. Единственной приметной деталью оказался серебряный талисман, который легионер носил поверх балахона: гроздь дубовых ягод, сработанных из полированного стекла. Похожее изображение было вытравлено на доспехе Аравейна — по поверхности его набедренника поднимались зеленые лозы, и там, где поворотные кольца мышц-сгибателей бедра встречались с нижней частью плакартной пластины, растение распускалось и рисунок перенимал те же самые мотивы, что и талисман неизвестного. Узор символизировал собой смертельно опасное знание, но для непосвященных он казался ничего не значащим художественным изыском.

— И потому шествию истории воспротивится либо храбрец, либо заблудший, — сказал Аравейн.

— Таков долг рыцаря, — отозвался другой легионер. Кодиций достал из-под балахона похожий талисман. — Круциатум, — представился Аравейн так, как звали его в ордене.

Неизвестный внимательно изучил талисман кодиция.

— Идем со мной, брат, — произнес он.

III

Аравейн и его загадочный проводник шли по усыпальнице среди мрачных изваяний воителей. Одни гробницы прятались в нишах за гранитными колоннами и суконными портьерами, другие венчали памятники — великолепно выполненные изображения кариатид. Доносились лишь шипение силовых доспехов и топот сабатонов, опускающихся на каменные плиты. Оказавшись под устремленным ввысь зенитным фонарем из украшенного меццо-тинто стекла и барьерных полей, Аравейн остановился и взглянул наверх. Окна с простыми бело-серыми узорами были темны, но их упрочненная кристаллическая структура заманивала в свою ловушку яркий блеск звезд, огни кораблей и вспышки от столкновения орбитального мусора с щитами. Эту старую и тесную галактику обезображивали поля битв, отгремевших в древнюю доисторическую эпоху, и переполняли трупы разрушенных империй. Если встать здесь, где-то в Рукаве Стрельца в сегментуме Ультима и посмотреть назад в направлении Орионова отрога, можно было увидеть звезду, которая согревала атмосферу Старой Земли еще сотню тысяч лет назад: прошлое настолько глубокое и черное, что ни один прогностивидец не осмелился бы прощупать его.

Муспел был вовсе не настолько стар, но у него имелись свои собственные темные секреты.

Аравейн чувствовал это.

Проводник повернул в сторону, вышел из-под зенитного фонаря и поднялся на лестничный марш, частично скрытый за декоративной тканью. Короткий пролет лестницы поднимался полуспиралью к небольшому алтарю — одному из многих скрытых помещений, предназначенных для рыцарей, чьи деяния и скромность воспрепятствовали их погребению в основных променадах усыпальницы.

На последнем повороте путь Аравейну преградил еще один безликий легионер в капюшоне. Он сотворил в воздухе половину символа, а кодиций его закончил.