Помоги проекту - поделись книгой:
Андрей Богданов
СКАЗАНИЕ
О ВОЛКОНСКИХ КНЯЗЬЯХ
Художник Стефания КОМАРОВА
© Издательско-полиграфическое объединение
ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия»
Библиотека журнала ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия», 1989
№ 25 (388)
Выпуск произведений в «Библиотеке журнала ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия» приравнивается к журнальной публикации
Столетиями ждут своих подвижников архивы. Бесценные сокровища скрывают фолианты Центрального государственного архива древних актов, Исторического музея, библиотек Ленина и Академии наук, Публичной библиотеки имени Салтыкова-Щедрина, сотен других архивохранилищ России. Этому богатству «несть числа». Так считалось до недавнего времени. Трагические события февраля-марта 1988 года (я имею в виду пожар в Библиотеке Академии наук СССР) опровергают успокаивающий нас афоризм о том, что «рукописи не горят». Они горят. Бесследно исчезает великая культура. Но — увы! — немногие исследователи вдохновляются задачей принести целительную влагу памяти истомленному духовной жаждой народу. К числу этих немногих и принадлежит Андрей Богданов. Уже более десяти лет он прилежно изучает летописи и древние документы, делая их доступными для широкого круга читателей.
«Сказание о Волконских князьях» — новый и, я думаю, важный шаг на пути познания и осмысления нашей истории. «Сказание» включает в себя несколько древних страниц из истории славного рода Волконских князей, восстановленной автором по опубликованным, а большей частью по архивным материалам. Достаточно убедительно и обоснованно отображено на страницах «Сказания» главное. Родовое воспитание Волконских формировало глубокое убеждение в том, что честь каждого россиянина неразрывно связана с честью Русской земли. Ставя выше земных благ служение России, род Волконских влиял на нравственное состояние русского народа,
Памяти Павла Капитанца посвящаю
СКАЗ О ТОМ, ОТКУДА ПОШЛИ ВОЛКОНСКИЕ КНЯЗЬЯ
Жил в XIII веке князь Михаил Черниговский. И было у него семеро детей, пять сынов и две дочери. Старший сын, Ростислав, уехал в чужедальние страны и женился на дочери венгерского короля Белы IV. Его потомки были в родстве с царями Болгарии, королями Польши и Чехии. Второй сын Михаила, Роман, положил начало роду князей Осовицких. Третий сын, Семен, занял земли Глуховские и Новосильские. Он породил князей Новосильских, славных воевод Одоевских и Воротынских. От четвертого сына, Мстислава, пошли князья Масальские, Хотетовские, Огинские, Горчаковы, Елецкие, Звенигородские, Волховские, Рюмины и Токмаковы. Дочь Михаила Черниговского, Мария, вышла замуж за храброго князя Василька Ростовского, а другая дочь, Феодулия, стала известна как святая Ефросиния.
Был у князя Михаила и младший сын — Юрий. Пошел он на реку Оку, и сел там по течению речки Тарусы, и поставил город, и стал зваться тарусским князем. Тяжелое тогда было время на Руси. Грабили ее ордынские ханы, убивали и жгли степные разбойники. Часто садился князь Юрий Михайлович на коня и рубился с татарскими отрядами на переправах через Оку-реку, а с ним пятеро сыновей, храбрых витязей. Старший сын, Семен, был убит в бою. От второго сына, Всеволода, пошли князья Барятинские и Мезецкие. От третьего сына, Михаила, пошли князья Мышецкие.
Больше всех прославился Юрьев младший и любимый сын Константин. Породил он мужественных ратоборцев и мудрых воевод, славных в думе и на бранном поле князей Долгоруковых, Горенских, Золотых и Серебряных, Кашиных и Курлятевых, Лыковых и Нагоевых, Овчинитых, Ленинских и Телепневых, Шафыревых, Щепиных и Ярославских. Из этих родов немногие уцелели уже к XVII веку: многие полегли от мала до велика на границе Руси, щедро напитали ее своей кровушкой.
Не раз тяжело ранен был и четвертый сын Юрия Михайловича — Иван, по прозвищу Толстая Голова. Прозвище это он заслужил после боя на реке Оке. С немногими воинами заступил Иван брод татарскому отряду, который бежал с русской стороны под мечами его отца и братьев. Порубил Иван с товарищами врагов многое множество, но и самого его стоптала татарская конница. Спасла княжича крепкая броня, только голова была сильно по-бита-поранена. Вырастил Иван хороших сыновей, которые построили свои крепости и стали князьями Тарусскими, Спажскими и Волконскими.
Потомки князя Юрия Михайловича крепко стояли на границе и никому не кланялись. Князья Тарусские и Спажские погибли со своими родами. Волконские же сильно рубились с неприятелями на речке Волконе и выстояли. Их герб двухцветный: голубой и золотой. На голубом поле выписан серебряный ангел с обнаженным мечом и золотым щитом, а на золотом — черный орел нес на плече тяжелый крест. Что значит сей герб, понять нетрудно. Носившие его должны были с чистым сердцем закрывать собою рубежи Святой Руси.
Тяжел был крест на орлином плече. Федор и Мстислав, сыновья Ивана Толстой Головы, пали на Куликовом поле. Внук его Федор погиб в походе русских князей на хана Улуг-Мухаммада. Другие внуки, Борис и Михаил, не отбились от татар за дубовым тыном Павшина городища, полегли вместе с семьями. Двести лет стояли Волконские на южной границе, не отступая в неравных боях. Еще и в XVI веке защищали свою отчизну в Алексинских местах на Волконе князья Василий Ус, Федор Ястреб и Василий Черный.
СКАЗ О СЛУЖБЕ ВОЛКОНСКИХ ВЕЛИКИМ КНЯЗЬЯМ И ЦАРЯМ МОСКОВСКИМ
Как растоптал великий князь Иван III ордынский ярлык да пошло вширь Московское государство, тут и стало приближаться для князей Волконских великое облегчение. При великом князе Василии III московские полки вышли на южный рубеж для защиты от крымских татар. Тогда, по словам летописца, воеводы великого князя послали впереди себя искушенных в битвах Волконских князей и велели им со всех сторон татарам мешать, дабы не воевали, а сами воеводы пошли следом за ними. И Волконские окружили татар со всех сторон, не дали им воевать и многих людей у них побили.
А как стал род Волконских разрастаться, поехали многие из них на службу великим князьям и царям, служили полковыми воеводами. Князь Петр Верига водил Передовой полк на Литву и не раз отбивал крымского хана от Тулы. А Пронск, Калугу и другие южные города защищали воеводы Большого полка из князей Волконских: Михаил Жмурка, Андрей Чайка. Их знамена победно развевались в сечах у Смоленска, Могилева, Шклова и Орши, при Яжлобицах и Вендене, Чествине и Кеси, у берегов Балтики и Белого моря.
Особым мужеством прославился князь Василий Иванович Волконский, отличившийся в боях под Полоцком: он открыто вступился за знаменитого полководца Ивана Васильевича Большого Шереметева, когда Иван Грозный вздумал обвинить того в «измене». В то время Андрей Романович Волконский Бык отражал неприятеля от Торопца, Заволочья, Чернигова, Ливен и Белгорода Северского. При Годунове Андрей Бык пришел на реку Донец и поставил там передовую крепость Белгород.
Случилось так, что пошел на Русь крымский хан Казы-Гирей по прозванию Буря. Тихо крался он с ордой по пустым местам, нежданно хотел перелезть через Щеголовскую засеку[1]. Но уловили его дозоры Андрея Быка в Диком поле, встретили орду на Руси. Не больше трети ордынцев ушли из сечи при Молодях. Побежали они старою дорогой на Щеголовскую засеку, на ворота Малиновые, хотели подобру-поздорову в Дикое поле утечь. Но в воротах Малиновых на Черной горе стоял воевода князь Григорий Васильевич, а с ним мордовских богатырей и казаков до двух сотен.
И была в воротах сеча зело лютая. Сам лихой хан Казы-Гирей с воинами числом в тринадцать тысяч рвались наружу — а князь Волконский их не выпускал. Прорубил он кровавую дорожку к хану, лошадь ханскую перерубил, щит ханский рассек, а с ним и руку Казы-Гирееву левую. Тут Волконский князь и смерть нашел, и воины его все полегли, не отступив, не попятившись. А хан приехал в Крым на телеге с позором небывалым и сказал всему своему басурманству такие слова: «Был-де я на Москве — и меня там не потчевали, гостям не рады!»
Много послужили князья Московскому государству, да немного чести выслужили. Слишком поздно прибыли они ко двору, слишком высоко ценили честь своего рода и по этим причинам слишком медленно (да и то не все) приобретали необходимую для карьеры гибкость спинного хребта. Молодые княжата росли в честной бедности, насыщаясь не заморскими яствами, а преданиями былой славы.
СКАЗ О МИХАИЛЕ ХРОМОМ ОРЛЕ
Князь Михаил Константинович Волконский с детства хромал на левую ногу. Он стал знаменитым воеводой, но так и носил прозвище Хромой. Князь Михаил рос без отца. Константин Романович погиб в осадном бою в Рыльске. С детства Михаил заставлял себя много ходить и стал так скор на ногу, как ни один из московских воевод. Потому, когда пришла из Сибири весть о гибели Ермака Тимофеевича, приказал царь Федор Иоаннович Михаилу Хромому собираться в дальний путь.
Снарядил князь Волконский храбрую дружинушку московских стрельцов, набрал опытных в боях и походах казаков, да и пошел из Перми в Сибирь. Через Уральские горы перешел он по зарубкам, оставленным первопроходцами. И, осмотревшись, перво-наперво построил город Пелым. А как только в городе русские люди обжились и с тутошними жителями дружбу наладили, пошел Михаил Хромой в Обский край. Там поставил он Березовский городок, жителей с Руси призвал и все нужное обзаведение устроил. Потом пошел в Тобольск в товарищи к сибирскому воеводе Меркурию Щербатову.
Не от хорошей жизни столь беспримерно быстро осваивали русские люди Сибирь. Великое разорение Руси Иваном Грозным не прекратилось при его преемнике Федоре Иоанновиче. Истребляемое и разоряемое карателями население бежало на окраины и за рубежи государства. Не удержало его и крепостное право, введенное Борисом Годуновым. Приближался час расплаты за злодеяния правителей. С началом нового, XVII столетия в России вспыхнула невиданная по масштабам гражданская война.
Выполняя свой долг, Волконские воеводы стойко обороняли вверенные им города. Князь Федор Константинович был убит на осадном бою в Путивле. Князь Владимир Федорович погиб в Угличе. В критический момент пришел на помощь Москве князь Михаил Хромой. Он носил теперь уже новое прозвище — Орел, — которое заслужил в Сибири. И, прийдя к Москве, послан был князь Михаил Волконский воеводой в Боровск.
А к Боровску уже подступали полки нового Лжедмитрия — Тушинского вора. Воеводы царя Василия Шуйского бросали города и бежали до самой Москвы. Они сдали Волхов, Козельск, Калугу, Можайск, Звенигород. Видел Хромой Орел, что и в его городе шатость, укрепил он Пафнутьевский монастырь и засел там с разных чинов людьми. Он отбил много великих приступов, но был предан товарищами. Воеводы Яков Змиев и Афанасий Челищев открыли монастырские ворота литовским людям. Ворвались неприятели в крепость, стали собравшихся там людей сечь и убивать.
Тогда князь Михаил Хромой Орел, видя наглую измену товарищей-воевод, Собрал людей в соборную и апостольскую церковь, сам же стал в церковных дверях. Он рубился с литовскими людьми не один час, пока не изнемог от великих ран. И враги ворвались в церковь и убили всех, кто в ней собрался. А кровь князя в церковных дверях видна до сих пор и отскрести ее никто не может: прожгла в камень.
В честь князя Орла — Волконского дан был Боровску герб. На том гербе серебряное поле означает непорочность, червленое сердце — верность, а вкруг сердца лавровый венец — вечная слава.
СКАЗ О ФЕДОРЕ ИВАНОВИЧЕ ВОЛКОНСКОМ МЕРИНЕ, КАК ОН ЦАРЯ СВЕРГ
Пошел слух о гибели Хромого Орла по Руси и дошел до Козельского уезда, до Меринищенской волости, до села Меринища, до мирного человека князя Волконского Федора Ивановича, что звался по наследному своему селу Мериным. Встал князь Федор с завалинки, созвал жену и детушек, попрощался, да и поехал со двора.
Кликнул Мерин по всей южнорусской окраине, велел собираться к себе Передовому полку. И начали съезжаться к старому своему воеводе многие воины, приходить конные и пешие. Князь же Федор Иванович пришедших разбирал. Кто ходил к Москве с Ивашкою Болотниковым и Болотникову изменил — тех гнал долой. «Предали, — говаривал, — холопа, предадут и князя!» Не брал Федор Иванович в свой полк также и ведомых разбойников и грабителей. Людей же честных и за Русь пострадать готовых строил в сотни с сотниками да в пятисотни с пятисотскими. И дал тому полку знамя: на лазоревом поле серебряный ангел.
Как пришел Волконский с полком в Москву к царю Василию Ивановичу, царь со всеми своими боярами обрадовался. «То, — говорят, — будет в нашем войске наипервейший Сторожевой полк. Стоять-де ему в Коломенском, чтобы неприятеля к Москве не пускать. А наши все полки будут за ним стоять». Так оно и вышло. Начал полк Волконского Мерина что ни день из Коломенского выходить и с неприятелем биться-рубиться.
Бьются люди Волконского месяц, бьются год — не могут одолеть вражью силищу. К Лжедмитрию-то в Тушино все шляхта из Польши да из Литвы идет, со всей Руси воры-изменники собираются[2]. Как Федор Иванович неприятеля ссечет, глядь — на его месте уже двое новых стоят. Как Сторожевой полк какое войско с поля стопчет — ан на другой день там два появляется? Московские же силы все у Москвы стоят и покой царя Василия Ивановича оберегают.
Рассердился князь Федор Иванович, поехал к царю и говорит: «Почто, государь, не пускаешь в поле свои сильные полки? И так уже вражья сила пол-России разорила, Владимир и Суздаль сожгла, Ростов и Ярославль высекла, Тотьму и Галич выграбила, Белоозеро и Великий Устюг осаждает! Где было жилье человеческое — там ныне логова звериные. Люди как твари бессловесные живут по лесам, ходят ночами при свете пожаров, днем прячутся. Надобно дать ворогу главный бой!»
Покивал на такие слова царь Василий Иванович и велел всем боярам готовить полки к сражению. Начинать указано было Сторожевому полку князя Федора Ивановича. За ним скакал Передовой полк князя Григория Константиновича Волконского. Нашли они рать самого злого тушинского воеводы Лисовского у Медвежьего брода. Началась сеча великая. Сбили полки Волконских неприятеля с поля, гнали и секли на семи верстах.
Подскакали князья Волконские со своими храбрыми ратоборцами к тушинскому лагерю, хотели было самого Лжедмитрия взять и гнездо его разорить. Обернулись назад — а за ними русских войск нет! Ждали они прихода больших полков, ждали — да и пошли обратно к Москве. Видят, что все царские большие полки у стен Москвы стоят, не двигаются, потому что бояре в тушинский лагерь обедать уехали.
Сильно закручинился князь Федор Иванович, не знал, чем Руси помочь. Чуть было руки на себя не наложил. Ведь бояре из одного рода служили: кто царю Василию Ивановичу, кто Тушинскому вору, чтобы — кто ни победит — в проигрыше не быть.
Неприятели тем временем новые города разоряли, людей грабили и убивали. Но родич Мерина — Григорий Константинович имел ум востер, говорил он Федору Ивановичу: «Нам до прихода Скопина-Шуйского надо продержаться. Он Вора побьет, тогда бояре образумятся, тогда и время очищать Россию придет!»
Стал князь Федор Иванович снова биться с ворогами. Месяц бьется-рубится, год сражается, видит — в Сторожевом его полку людей почти не осталось. А враги уж вторую половину Руси разоряют, Троицу осадили. Стали вставать по всей стране ополчения, да, не имея оружия и опытных воевод, гибли во множестве. Пришел в Москву храбрый воевода князь Михайло Васильевич Скопин-Шуйский, Тушинского вора отогнал, но вдруг умер. Сказывали, отравил его царь Василий Иванович с родичами из зависти, боясь свой престол потерять. Пошли по Москве сыски и казни, царю везде измена мерещилась. А тем временем польский король Сигизмунд с сыном королевичем Владиславом и панами гетманами сам на Русь выступил.
Была беда большая, настала еще больше. Народ стал от самозванца отпадать и против иноземного нашествия вставать. Да где было отдельным отрядам с армиями справиться. Царские же полководцы войны не вели, только о почестях препирались, от сражений ноги уносили. Царь-то был боярский, из рода Шуйских избранный одной Москвой, без совета с землею. Ладно ему было и так на троне сидеть, до всей Руси дела не было. Знай себя оберегай, за крамольные речи головы руби.
Собрал тогда князь Федор Иванович свою храбрую дружину шку Сторожевой полк, а осталось в том полку тридцать восемь человек. Объявил он товарищам, как надумал Руси помочь. Сели они на лихих коней и поскакали в Москву. Приехали в Кремль на царский двор, а там народу видимо-невидимо. Холопы снуют, стража оружием блестит, кого-то рубить волокут, где-то бочки с медом на честной пир катят.
Как ударили храбрые Мериновы ратники на весь тот скоп — побежали царские слуги верные во все стороны. Вошли Федор Иванович с товарищами на Красное крыльцо — с крыльца стражу поскидывали, пошли в царские хоромы — в окошечки стражу повыбрасывали. Взяли они царя Шуйского за бороду, вывели на широкий двор, велели к смерти готовиться. Отплатить хотели царю-шубнику[3] за беды Святой Руси, что через его нерадение сделались. Да не поднялась рука на старика плачущего, не захотел никто поганить меч кровью труса злохитростного.
Свез Волконский с товарищами Шуйского в монастырь и велел постричь в монахи наскоро. А по Москве объявил, что надо-де послать гонцов по всей Русской земле, собирать народ на Земский собор, избирать соборно царя доброго. Всенародный-де царь силу русскую подымет, иноземным войскам даст отпор, со своими изменниками посчитается. Тогда-де будет мир и правда на всей земле.
Храбр был Мерин Волконский — воевода, да того не уразумел, что земский царь был боярам ненадобен. Пока в Москве народ на радостях пил-гулял да Земского собора ждал, собрали бояре верных людей, составили свое боярское правительство. И порешили отдать Московский престол королевичу Владиславу польскому. С тем и послов к королю Сигизмунду послали, что в ту пору русские пределы воевал. А Волконского с товарищами казнить велели.
СКАЗ О ТОМ, КАК ВОЛКОНСКИЙ МЕРИН МОСКВУ ОЧИЩАЛ
От такой боярской измены содрогнулась вся Русская земля, охватил людей ужас великий. Князь Волконский вскочил на лихого коня и поехал из Москвы вон, с боярами не прощаясь. Понес его конь в город Переславль-Залесский. Улицы города травой заросли, жители попрятались, но, увидя Федора Ивановича с товарищами, вышли из захоронок и вслед пошли. Так доехал князь до города Костромы. С воеводой вошло в город новое ополчение и стало на месте сгоревших улиц лагерем. Сосчитал князь Волконский своих людей и привел к кресту за православную веру и Московское государство, чтоб им польскому королю и королевичу креста не целовать и не служить, друг за друга стоять единомысленно. Начал князь учить воинов каждый день пехотному бою, а иных конному сражению.
Бояре в Москве не дремали: призвали в город польские войска, сдали им Кремль, казну, государственные дела. Стали просить у короля награды, а против русских городов войска. Полетел по Русской земле удачливый воевода Петр Павлович Сапега с литовскими конниками[4], иные города на саблю брал, большие же прелестью захватывал. Обещал при иноземном королевиче жизнь мирную, сытую, Московскому государству за шляхетской саблей покой и тишину, всем же непокорным — смерть без пощады.
Услыхал про то князь Федор Иванович, кликнул своих ополченцев и пошел навстречу Сапегину воинству. Быстро скачет удалой литовский полк, удилами побрякивает, броней посвечивает, сабельками поигрывает. Медленно шагает земская рать, лаптями скрипит, догоняющих и встречных в свои ряды становит. Не сошедшимся еще ратям, шлет Сапега свое послание князю Волконскому: «Производили вы всею землею королевичу Владиславу крест целовать. А ныне вы государю изменили. А неведомо для чего. И хотите на Московское государство неведомо кого. Ведаете вы и сами польских и литовских людей мощь и силу. Кому с ними биться?! Лучше бы вам обратиться к государю Владиславу и вины свои принести. Обещаю своим честным словом, что государь вас пожалует и разоренья вам никакого не будет. И вам бы смириться без крови!»
Прочло ополчение это письмо и послало ответ: «Так тебя, Петр собачий сын, и разэдак!»
За сим двинулась лапотная рать дальше и сошлась с неприятелем под Александровой слободой. Ударил в сабли храбрый Сапегин полк, хотел мужиков-ополченцев с поля сбить и конем стоптать. Ан, мужики-то стоят, не разбегаются! Удивился Петр Павлович, послал свой полк в напуск[5] во второй раз. А мужики палят из пищалей, конников на копья да рогатины берут. Развернул тут Сапега свое знамя, поскакал в напуск впереди полка, ударил по мужикам всею силою. Да только уперлись ополченцы, хотят смерть принять, не хотят бежать от удалой литовской конницы!
Остановился Сапега, решил назад пойти — а идти-то и некуда. Обступили ополченцы его полк со всех сторон. Насилу вырвались литовцы, да немногие от меча ушли. Рубила их конница Волконского на пятнадцати верстах. Сам Петр Павлович от той погони насилу ускакал.
После великой победы пошло войско князя Федора Ивановича в город Ростов. Вслед за Ростовом многие другие города стали от присяги Владиславу отказываться. Поехали по всей Русской земле вестники, и куда приедут — там поднимается ополчение, вооружается народ на очищение Москвы от неприятеля. Страшно стало в Кремле изменникам-боярам слышать, как идет на них с храбрыми воеводами вся Русская земля.
Идут Ростов, Кострома и иные со славным князем Федором Ивановичем Волконским.
Идут Рязань, Зарайск, Пронск и южные города с мужественным князем Дмитрием Михайловичем Пожарским и Прокофием Петровичем Ляпуновым.
Идет Муром с князем Василием Федоровичем Литвиным-Масальским, Казань и Астрахань с князем Репниным, Галич с князем Мансуровым, Ярославль с дворянином Волынским.
Идет Вологда и все Поморье с Василием Пронским, Козловским и Нащокиным.
Идет Суздаль с Артемием Измайловым.
Идет все степное порубежье и казаки с князем Дмитрием Тимофеевичем Трубецким и атаманом Иваном Мартыновичем За-Руцким.
А откуда еще не идут полки — там собираются.
Задрожали в Кремле бояре, зашевелились волосы под шлемами у слуг королевича Владислава. Страх заливают кровью. В морозный зимний день пошли восемь тысяч наемных немцев, с ними и польские хоругви резать людей по улицам. Загудела Москва набатом, восстали горожане на иноземцев и бояр. Совсем было одолела Москва, да бояре решили город зажечь. Поднялась над городом буря, ветер понес пламя. В два дня не стало Москвы.
Сидят бояре внутри каменных стен в Белом городе, в Китае да в Кремле. Вокруг них куда ни глянь — пепелище снегом заметает. Одни трубы печные да церкви обгорелые торчат. Люди все разошлись. Обрадовались бояре и стали ждать, когда король Сигизмунд Смоленск возьмет и в Кремль придет, сына на престол посадит или сам будет на Москве царем.
Радовались бояре, да недолго. Зимним утром увидели на Ярославской дороге земское ополчение под голубым знаменем с серебряной искоркой — ангелом.
Остановилось земское ополчение у пепелища в недоумении: где же Москва?
«Боятся, лапотники!» — закричали иноземные командиры п пошли со многими пешими и конными людьми на вылазку сразу из трех ворот, чтобы с разных сторон на ополченцев напасть. Войско же князя Волконского и с ним съединившиеся ярославцы Волынского пришли в великую ярость. Наступили они на иноземцев страшным напуском, так что мало кто смог и за стенами спастись.
Видя такое лютое истребление, зело польские воеводы ужаснулись, но вскоре утешились: без пушек, дескать, и прочего осадного снаряда на стены ополченцам не взойти, а стоять зимой под стенами негде. Потому — знать, скоро это войско от Москвы вспять пойдет.
Настала ночь. Безлунная, тихая. Повалил хлопьями снег: князю Волконскому на подмогу. И пошел он со своей ратью на Белый город. Полезли земские воины на стены, кто как мог. Всю ночь шла злая сеча, наутро взял Федор Иванович Белый город на саблю. Люди королевича, кто остался жив, бежали в Китай-город и в Кремль. Но не успокоился князь Волконский. Послал земских ратников к Новодевичьему монастырю, где стояли немецкие солдаты. Монастырь от тех солдат очистили.
Поднял Федор Иванович голубое знамя над Покровскими воротами и поклялся перед всеми людьми, что с этого места не сойдет, пока изменников-бояр и иноземцев из Кремля не вынет и Москву от их скверного духа не очистит.
Слово свое Волконский сдержал. Стоял у Покровских ворот со своим воинством, когда к столице сошлись рати всей Русской земли во главе с Трубецким, Заруцким и Ляпуновым. Стоял и тогда, когда по наущению Гонсевского казаки зарубили храброго вождя Ляпунова и многие дворяне побежали от Москвы прочь. Стоял Волконский, и когда холоп Иван Шваль сдал шведам Новгород, и начался в земском войске голод, и многие побрели из него по домам.
Уж лето дошло до средины, а знамя Волконского торчало в глазах бояр-изменников как заноза. На помощь осажденным в Кремле пришел гетман Петр Павлович Сапега с новыми полками. Он не стал обходить Покровские ворота, но пошел в напуск прямо на Волконского. А из Кремля напал на княжеских ополченцев сам Гонсевский. В жестоком бою нанес Волконский Сапеге удар по голове прикладом мушкета, от которого тот, недолго проболев, помер.
Осенью пришел к Москве литовский гетман Ян-Карл Ходкевич с воеводой Яном Потоцким и искушенными в битвах полками. Стали они под Андрониковым монастырем. И пошел по Руси печальный слух, что быть, видно, православным под польским королем. Послал своих служек по стране Троице-Сергиев монастырь, призвал всех православных идти на помощь Москве, где бился с неприятелями Федор Иванович Волконский. Кузьма Минин, заслышав призыв, стал в Нижнем Новгороде казну собирать и вольных людей вооружать.
Князь же Волконский с ростовцами, костромичами, ярославцами и людьми переславль-залесскими нисколько не устрашились. Стали они к польскому лагерю подъезжать, на отряды Ход-кевича нападать всякими вымыслами, денными и нощными напусками неприятеля изводить. И так Ходкевича довели, что сам он от Москвы пошел прочь.
Вновь настала зима суровая. Князь Федор Иванович все стоял на своем месте у Покровских ворот. По весне собралось в Ярославле великое Земское ополчение, стали бумаги писать и клятвы приносить, выбрали воеводой князя Пожарского. Прискакал Волконский на общий съезд, подписал грамоту ополчения выше подписи Пожарского и вернулся к Москве, на свое место у Покровских ворот.
К лету сошлось вокруг Кремля Второе ополчение, а на Поклонной горе укрепился гетман Ходкевич, что вез к осажденным в Кремле запасы. Много дней билось земское войско с иноземцами: от выстрелов днем и ночью небо было в зареве. Увидел Кузьма Минин, что воеводы с неохотой в бой идут, собрал три сотни дворян и прорубился с ними сквозь неприятеля до самого польского стана. Тут бы ему и смерть пришла, да поднял Волконский пехоту и пошел за Мининым. Вместе гнали они неприятеля до Воробьевых гор. Ходкевич отошел от Москвы во второй раз несолоно хлебавши.
Голубое знамя над Покровскими воротами стало изменникам-боярам и иноземцам в Кремле черным казаться. Оголодали они вконец, ели падаль и человечину. Князь Дмитрий Михайлович Пожарский копал в Замоскворечье ров, чтобы в случае чего от неприятеля отсидеться можно было. Посмотрели на эти приготовления Трубецкой и Волконский, да и пошли со своими людьми на Китай-город. И в жестоком бою прошел князь Федор Иванович с ополченцами всю Никольскую улицу, отбил Заиконо-спасский монастырь, поднял свое знамя у самых ворот Кремля. Кончилась надежда у кремлевских сидельцев, увидали они смерть неминучую, побежали в сторону князя Пожарского сдаваться.
Когда же Москва была от неприятеля очищена и на престол избран Михаил Романов, многие бояре-изменники получили награды. И такова была их ненависть к Федору Ивановичу Волконскому, что уговорили они Романова наградой его обойти, сослать с глаз долой на дальнее воеводство, чтобы не мешал дележке славы освободителей Руси. Тому был причиной и особый с Волконскими случай.
СКАЗ О ВОЛКОНСКИХ ПРЯМЫХ И ОДНОМ КРИВОМ
Как избрали на престол царя Михаила Федоровича из фамилии Романовых, собралось московское дворянство на почестей пир. Стали царские стольники бояр, и окольничих, и думных дворян, и всех остальных по местам рассаживать. Кто какой чин имел — тот на своем месте и посажен был. Кто в бояре Тушинским вором пожалован или боярином в измене с поляками стал — тот в боярстве сел. Кто в земском войске без чинов служил и за искоренение измены чина не получил — тот за нижним столом посажен был. Так же и наградами за освобождение Москвы царь многие роды, не поминая зла, жаловал.
По такому случаю пило-ело московское дворянство, радовалось: нет-де среди нас фамилий запятнанных. Не порушилась честь многих знатных родов службой тушинской, иноземным прислужничеством. Все-де служили на свой лад Русской земле и за то государем пожалованы.
Выше всех Волконских сидел князь Григорий Константинович. Он два года в Кремле с поляками сидел и всякую осадную нужду терпел, зато и честь принял высокую: заведовать стал Казенным двором. Хотя отощал князь Григорий в кремлевском сидении, но уже оправился, глядя на нижний стол, хвастался:
— Насмотрелся я, как Федор Иванович Меринов с сыном своим Федором лапотниками командовали. Видел, как лихо Иван да Семен Федоровичи Чермные сабельками помахивали. Храбро родич мой, Федор Федорович Шериха, на литву наступал. Но я послужил престолу поболе сродников. Посидели бы с мое в неприятельском логовище да поберегли бы царскую казну в ежечасном страхе убиения! Я на все сокровища, что выдал на жалованье польским, литовским и немецким ротам, составил тайно ведомость с оценкою. И по той ведомости царские венцы, скипетры и держава отобраны были у них сполна!
Так хвалился Григорий Константинович перед князьями Волконскими. И, выслушав его речь гладкую, встал из-за нижнего стола князь Федор Иванович, развернул широкие плечи, возвысил воеводский глас на всю палату, так что слышно стало и в Золотых сенях:
— Хорошо тебя наградили за твою службишку! Поклонись боярам за такое пожалование. Поклонись и прямым князьям Волконским за дорогое отличие. Жалую тебя именем — Кривой! Им ты будешь от нашего славного рода выделен. Его и потомкам передашь.
Встали из-за стола Волконские князья: три Федора, Иван да Семен — и вышли вон. А оставшиеся стали криком кричать, Волконских князей поносить за невежество и злопамятство, а Григория Константиновича утешать и чествовать. Только прозвище с него не смогли смыть. Прижилось оно и даже в документах стало писаться.
СКАЗ О ПОХОДЕ КОРОЛЕВИЧА ВЛАДИСЛАВА К МОСКВЕ И О ТОМ, КАК ВОЛКОНСКИЕ ЭТОМУ ПРОТИВИЛИСЬ
С избранием на царство Михаила Федоровича не утихла война на русских рубежах. Горела земля по всей западной границе. Прорывались отряды иноземные к Торжку и Старице, Устюжне и Кашину, доезжали с грабежом до Углича. А там и королевич Владислав, что боярами на русский престол избран был, дожил до совершенных лет. Стал Владислав скликать охотников с ним на Русь идти, обещанный ему престол добывать.
Стали под знамя Владиславово храбрые магнаты с дружинами:
Лев Сапега, великий канцлер литовский;
Петр Опалинский, староста шремский;
Станислав Журавинский, каштелян бельцкий;
Константин Плихта, каштелян сохачевский;
Балтазар Стравинский, староста мозырский;
Яков Собеский, отец будущего короля Яна, — и иных многое множество.
Поделиться книгой: