Владыка подземных недр

— А по чести, что им от рождения — все сокровища подземные, а нам — кожа да кости? Нет уж, если тебя, свое племя, заставил хлеб отрабатывать, то крысу эту за каждый краденный сухарь, за каждую шкварку изведу. Ну? — он затряс мешком. — Отведёшь в сокровищницу или нет?

***

Повела их Гница по штрекам. Из мешка ее не выпускали и дорогу указывала она ослабевшим голосом. Как ни раздумывал Збышек, чем ей помочь, но ничего он придумать не мог: знал, что скрутят его горняки в три погибели, если посмеет пойти против их воли.

Долго горняки плутали по ходам и противоходам, пока не уперлись в глухую базальтовую стену, которую ни обушком, ни громовой смесью не возьмёшь. Прошептала Гница что‑то, и камень заскрежетал, разошлась скала, будто морские воды.

Горняки ахнули, зашептались.

Стал протаскиваться промеж них Збышек, и предстала перед ним необъятная пещера. От края и до края заполняли ее деревья, холмы и горы — все из халцедона, яшмы, хризолита, аквамарина. Промеж холмов текла настоящая речка, били фонтаны, журчали ручейки. Сталактиты и сталагмиты срослись, образуя колонны, подпирающие высокий свод, а по нему двигалось чёрное солнце. Лучи его чёрной вуалью накрывали пещеру и как могли берегли глаза гостей от нестерпимого сияния камней.

Одного здесь не было — жителей. Выглядело все так, будто в далекую‑далёкую пору собрались они с духом и покинули эти края. Другой, верно, порадовался бы этой брошенной красоте или богатствам под ногами, но Збышеку стало только грустно — при мысли, что Гница жила здесь одна‑одинешенька.

— Ну, братцы… — Горемыка достал из‑за пояса кайло и тюкнул ближайшее дерево. С громким звоном брызнули прозрачно‑зелёные осколки. — Вот мы и нашли самую главную жилу.

С этими словами он швырнул мешок у входа и стал командовать горнякам — кому и где камни дробить, кому выносить их наружу.

Стали мужики обушки вытаскивать и вгрызаться в подземные богатства. Закипела, загремела работа, но мешок никто и не думал открывать. Збышек ждал, что Гница мышкой обернется и стенку прогрызет, но та не шевелилась — видно, крепко ей серебряным обушком досталось.

— Что же, пане, — обратился Збышек. — Пора и вора отпустить?..

Горемыка удивлённо и даже недовольно посмотрел на Збышека.

— А ты что же? Торбу набивай! Или всю жизнь в слугах ходить хочешь?

— Так‑то оно так, но не должно же обещания нарушать.

Горбун засмеялся, и молочно‑голубые глаза его превратились в щелочки.

— Это какие? Разве я говорил, что отпущу ее?

— Да ведь мы уже здесь!

— А если заколдует? А если пещеру эту закроет от нас? Ты‑то со своим рыцарем весной уйдёшь да на орденских харчах проживешь. А нам что? Всю жизнь спину гнуть, пока не сломается она от лет прожитых? Ну так мы лучше сейчас все возьмём — столько, чтобы уж совсем не возвращаться сюда. Чтобы детям нашим, матерям — ни дня не работать.

— А потом что?

— Как, «что»? — Горемыка взмахнул кайлом в сердцах. — Ты меня не слушал, поди? Жить припеваючи! Голода не знать! О матери не тревожиться!

— А внутри что будет? На сердце?

— А это уж наше дело, — зло ответил Горемыка и стукнул себя пальцем в грудь. — А ты — коли не хочешь помогать, так иди‑ка подобру‑поздорову.

Збышек помолчал, раздумывая над следующими словами, но Горемыка не дал ему ответить:

— Иди‑иди. Кому сказал! Нечего тебе тут больше ошиваться. Коли не по сердцу мы тебе, так и не место тебе рядом с нами. Ну? Чего встал?

Збышеку стало дурно. Он понял запоздало, что разговор свернул в какую‑то глушь, в болотину, и горбун смотрел уже совсем с неприязнью.

— Ну‑ка, братцы, покажем ему, где выход?

По знаку Горемыки несколько мужчин подошли к Збышеку и стали теснить к выходу из пещеры, а потом и вовсе вывели из штольни прочь.

***

Горняки выносили драгоценные камни до следующей ночи и лишь тогда, обессиленные, с впавшими, но горящими глазами, вернулись в замок.

Мешок был при Горемыке.

Збышек давно рассказал все Ольгерду, но тот не знал, как помочь. Их было двое, а горняков, плавильщиков и кузнецов — почти тридцать человек, не считая женщин и детей.

Оставалось выкрасть Гницу, когда все будут спать. Збышек дождался самого тихого часа, когда иссиня‑чёрное небо на востоке ещё только начинало сереть, и пробрался в замковую кухню.

По всему было видно, что сторожить мешок оставили краснощёкого Марцина, но тот заснул — то ли не совладал с усталостью, то ли не поверил в опасность.

Тихо приблизился Збышек к Гнице, шепнул «я это, не дёргайся» и потащил мешок на себя. Тот давался с трудом, и тянулась, дрожала шедшая от него верёвка — Збышек не сразу ее приметил.

Ум‑м! — загремел в утренней тишине колокол.

УМ‑М‑М! — эхом ответили древние стены.

УМ‑М! — понеслось по пустым залам и комнатам. Вскочили горняки, продрал глаза Горемыка, заблеяли козы; захрюкали свиньи.

— Ах ты, крысеныш! — прошептал горбун и вынул из‑за пазухи кайло. — Трепки давно не получал?

Стали и другие горняки подниматься: вытаскивали обушки, крепче перехватывали и шли к Збышеку. У него похолодело внутри. Он вжался в край очага и судорожно принялся развязывать мешок. Не себя спасёт, так хоть девчушку.

Один узел поддался, второй…

Тут навалились со спины, спереди за шкирку схватили. Потянули за волосы, под рёбра обушком ударили — в глазах заискрило, в голове заиндевело.

— Остановитесь! — проревел вдруг кто‑то.

Збышек уже не мог видеть говорившего, но узнал трубный, нечеловеческий голос Ольгерда. Надежда придала сил, и Збышек попытаться вывернуться из хватки горняков.

Он толкнул локтем в одну сторону, наступил на ногу другому. Боднул кого‑то затылком. Вдруг давление ослабло, и Збышек вырвался на свободное пространство.

Вдохнул.

Огляделся.

Ближайших к нему горняков оплетали какие‑то ветви и тянули прочь. До Збышека не сразу дошло, что в эти ветви разрослись руки Ольгерда — будто десятки побегов вышли из одного ствола.

— Збышек! — ветром ночным проревел рыцарь. Похоже было, что и сам он не ожидал от себя такого и не знал, сколько сможет удерживать горняков.

Збышек не заставил себя ждать и побежал к рыцарю, на ходу развязывая мешок. Вот вытащил он серебряный обушок и отбросил прочь, вот показалась из пыльных недр помятая Гница. Потерла шишку на лбу, чихнула, и по рукам Збышека вскарабкалась ему на плечо.

Остановились они на пороге рядом с рыцарем. Ни ряса, ни капюшон более не скрывали его тела, будто выточенного из цельного куска дерева. На вид это было странное существо — нечто в мантии, сросшейся с кожей, нечто, распустившее ветви‑руки; нечто, венчанное короной с загнутыми назад лучами, острыми, как копья. Испугались его, казалось, все: и Гница, и горняки. Лишь Горемыка, которого тоже прижали к стене ветвящиеся руки Ольгерда, зарычал и крикнул:

— И куда ты, «рыцарь», пойдёшь? Мы по такому снегу где угодно вас нагоним. И девку вашу на солнце выставим. И вас рядом положим.

Столько злости было в его голосе, что передалась она и Збышеку:

— Убей их. Убей их всех.

Безличье Ольгерда повернулось к нему.

— И женщин? И детей?

Не понял сперва Збышек вопроса, а потом будто вода холодная вылилась на него. В лицо хлынула краска, сердце заполнил стыд и страх.

— Я не знаю… — Збышек отер лицо от пота. — Я не то хотел…

— Мне‑то что делать?! — загремел Ольгерд, и зал задрожал от его голоса, зазвенела посуда, забеляли козы.

— Лучше я скажу. — Гница успокаивающе погладила Збышека по уху, обратилась к Горемыке и показала на корытца драгоценных камней. — Хотели вы эти сокровища? Пугали меня вашим солнцем? Так и храните до самой смерти, а света больше не увидите!

И она щелкнула пальцами. Збышеку показалось, будто невидимые струны пронзили воздух и едва слышно зазвенели в ночи.

— Похлебка, сваренная из лжи, — проговорил Горемыка и сплюнул.

— Как есть брешет, — проговорил другой горняк.

Збышек скосил глаза на Гницу и понял, что та не врала: глаза ее горели, будто два каганца во тьме штрека. Очертились скулы, сжались губки — не иначе, королева в гневе.

— Пойдём, Збышек, — проговорила девчушка и удобнее уселась на его плече. — И друг твой пусть с нами уходит.

Они шагнули за порог. Ольгерд оглянулся и тоже отступил. Ветви его ослабли, отпустили горняков и соскользнули на сено, которым была устлана кухня. Мужчины зашевелились, зашептались.

— Похлебка из лжи! — завопил пуще прежнего Горемыка.

Руки Ольгерда стали втягиваться и уменьшаться числом, и тут горняки бросились в погоню.

Едва успели Ольгерд и Збышек отбежать на несколько шагов от дверного проёма кухни, как выскочил следом Горемыка.

— Похлебка собачья!.. — закричал он, занося свое серебряное кайло, но уже не договорил. Застыл, затерялся в движении. Посерел, поблек… медленно обратился в гранит.

Поднялся потом дикий шум, зазвучали сильнее голоса, затопали ноги — горняки один за другим побежали к выходу. Толкаясь, наползая друг на друга, пытались они вырваться на волю и тут же превращались в камень. Через несколько ударов сердца кухня оказалась намертво замурована этой живой когда‑то стеной, и только изнутри доносились ещё крики перепуганных женщин и детей.

***

— Точно ты этого хочешь? — спросила Гница.

Они вернулись в пещеру подземного народа. Черное солнце медленно закатывалось за край скал, и сияние камней делалось нестерпимым, резало глаза. Збышек держал ростовое зерцало из твердыни, укрытое тканью; Ольгерд — зерцало Лугвена.

На вопрос девчушки оба, не сговариваясь, кивнули. Гница опустила взгляд и тихо сказала:

— Три раза я тебя спросила. И трижды ты ответил. Не пеняй мне потом, что другого хотел.

— Не стану.

— Ну так снимай, — велела девчушка и показала на ткань.

Збышек стянул ее с зерцала и черные лучи подземного солнца лизнули поверхность металла, будто расплавляя и раскаляя его.

Гница придирчиво осмотрела раму, зашептала что‑то, щёлкнула пальцами. Загремело над головами, заскрежетало, и в своде пещеры разверзлось отверстие.

Далеко‑далеко там виднелась луна: то пряталась за клоками туч, то вырывалась на свободу. Вот она показалась вновь, и голубоватое сияние коснулось ока Лугвена. Засветился выгравированный месяц и будто поплыл сам по себе. Задрожала поверхность, замутилась, будто кто‑то подышал на неё, и Збышеку захотелось протереть око рукавом.

По знаку Гницы Збышек и Ольгерд направили зерцала друг на друга, и туман ожил, задвигался. Он закручивался в сердцевине, будто что утягивало его в некий омут, и из воронки той вылезало… вылезало… нутро деревенского сруба. За бычьим пузырём окошка мутно качались сосны и светила луна. В доме было сумрачно. Посреди очага тлели два поленца, и бледно‑алый свет углей едва отделял от теней некое хозяйство, которое проще было бы назвать побоищем. С потолка свисали коренья и перья, на полках беззубо скалились остовы зверья, блестели подковы, подсвечники, стеклянные трубки, бутылки, склянки. Пылилась у зажженного очага лисья шкура, на ней терпел крушение трёхногой табурет со следами птичьего помёта, а на нем, на самой седушке, брезгливо свесилась за край книга.

«Книга. В деревянном срубе», — отметил удивленный Збышек про себя и вгляделся снова.

Порядка во всем этом не виднелось никакого. Это было чистопородное воронье гнездо, куда тащили все, что плохо лежит, и Ольгерд первым высказал догадку:

— Женская хорома.

Збышек не ответил. Он следил за комнатой пристально, словно боялся упустить малейшую деталь, и наконец приметил на сундуке спящую фигуру. Мужчина? Женщина? Полумрак все скрывал, и время уходило, и кожу жгло, и глаза слезились от нестерпимого блеска каменной долины.

— Ярчит, — сказала Гница. — Пора вам идти, пока наше солнце не село.

Збышек посмотрел на девчушку и хотел отблагодарить, но что‑то в ее взгляде его остановило.

— Трижды я спросила тебя, чего ты хочешь, Збышек. Трижды ты выбрал прошлое, хотя в дни черного солнца мог и ты пожелать мою руку. Был бы ты владыкой подземного мира, жил бы без горя… — она не закончила и только смотрела на него пристально.

Збышек растерялся и поначалу не знал, как ответить. Потом улыбнулся.

— Вот была бы пара: дубина стоеросовая и карлица‑красавица. Ваш народ бы со смеху помер.

Ни тени веселья не показалось в личике Гницы, а только будто ещё пуще окаменело оно. Подняла девчушка руку и щелкнула пальцами. Завертелась, закружилась, поднялась в воздух и стала жгутом тянуться в стороны. Расползалась, вырастала…

Мгновение спустя перед Збышеком стояла хорошенькая‑прехорошенькая девушка: в горняцком кожаном шлеме, в мужской одежде, будто лет восемнадцати. С шишкой на лбу. Ничто не отличало ее от человека, кроме глаз: красных, горящих, будто угли, блестящих, будто свежепролитая кровь.

— Вот что упустил ты, Збышек. Трижды упустил. Ну так и ищи теперь свою луну!

С этими словами она снова щелкнула пальцами и, прежде чем Збышек успел сказать хоть слово, превратилась в мышку. Мышка юркнула в тень яшмового дерева и там пропала.