Помоги проекту - поделись книгой:
Недоверчивым оком христианин должен взирать не только на то, что преподносится ему из внецерковного мира. К сожалению, и внутри церковной ограды велика вероятность того, что вместо хлеба получишь камень. Не всякая церковная газета, брошюра, книга несет в себе учение Церкви. Не всякая проповедь, сказанная с амвона, православна. Не всякая история, рассказанная прихожанами, верна. Именно многообразие церковной жизни делает столь настоятельным вопрос: где же именно Церковь высказывает именно свое учение?
Если вы сегодня увидите, как кто-то упрощенно отвечает на этот вопрос и начинает размахивать фразой «народ — хранитель Православия», будьте осторожны: это очередной «демократ-реформатор». Он себя и своих друзей отождествил с «церковным народом» и на этом основании чувствует себя «вселенским судьей».
На наших глазах снова складывается полуподпольное мирянское движение. Впрочем, в сегодняшней церковной ситуации есть изрядная и объективная новизна.
С одной стороны, никогда в истории Церкви не было такого числа знающих, грамотных, образованных людей. История еще не знала такого общества, которое сложилось в XX веке, — общества всеобщей грамотности.
С другой стороны, чрезвычайно дешево распространять информацию и потреблять ее, то есть купить или даже издать книгу, сегодня отнюдь не затруднительно. Книга, в том числе и церковная, никогда не стоила так мало, как сегодня (томики Ленина, напечатанные в советский период, не в счет).
С третьей стороны, никогда не было в Церкви такой свободы слова. Сегодня в ней отсутствует цензура: и внешняя (общецерковная), и внутренняя.
Как работала цензура «внешняя» (по отношению к распространителю некой книжки), рассказывается в книге Ирины Грицевской «Индексы истинных книг». Оказывается, житие Василия Нового с мытарствами Феодоры на Руси XVI—XVII веков относили к апокрифам: «А Василии же Новый и Андрей Уродивы и Мефодий Патрьский и странник подобает о сих вещаго и ведущаго вопрошати, аще истинна есть». Именно в житии Василия Нового содержится подробное описание видений о посмертных мытарствах… В XIX веке цензор, профессор Московской Духовной Академии П. С. Казанский, боролся с подобными текстами: «Чаще издаются повести, полные самых странных чудес, одним словом, духовные романы о мытарствах, жития Андрея Юродивого[234], Иоанна Новгородского и т. п. Все эти сочинения представляются большей частью безграмотными. Сколько приходилось исправлять или останавливать книжек, направленных к распространению суеверных понятий в народе! Сколько раз ко мне приносили житие Киприана и Иустины, домогаясь пропуска! Совесть не позволяла, хотя из Четьи-Минеи выбрали. Ругатели духовной цензуры знают ли эту неустанную службу цензуры духовному образованию народа?»[235] Св. Филарет Московский также предупреждал, что «видения, имеющие свою истину, не всегда удобно обращать в общие догматы. Вы догматствуете о мытарствах, а потом приводите изложение посмертных состояний из св. Макария, который ни слова не говорит о мытарствах. Отсюда родятся затруднительные вопросы»[236].
«Мытарства блаженной Феодоры», входящие в состав жития Василия Нового, — текст сомнительного происхождения и содержания. Догматически он неверен потому, что не оставляет места для Божия Суда. Спаситель сказал, что «Отец весь суд передал Сыну», но в этой книжке весь суд вершат бесы. Христу остается только вручить медали победителям. Подобно тому как вручает медали победителям чемпионата глава спортивной федерации, сам, быть может, болевший за другую команду.
Происхождение этого жития не вполне церковно и нравственно по той причине, что автор, Григорий, издевается в нем над святым — Константинопольским патриархом Николаем V Мистиком, который был «причислен к лику святых в Греческой и Римской церкви. В обеих Церквах память патриарха чтится 15 мая, в день его смерти»[237]. В житии же «имя этого патриарха Николая злонамеренно искажается в Агриколаос («мужик») и Эттилаос»[238].
Сегодня же именно эти «духовные романы» (дополненные уже прямыми «интервью» с бесами) заполонили церковные лотки.
И это потому, что нет еще и внутренней цензуры. Нет цензуры традиции, цензуры вкуса. Традиция — это вкус, то есть предрассудки. Предрассудки, в самом буквальном смысле слова, — то, что «перед рассудком», что впитано человеком прежде, чем начал работать его личный критический разум. Современные церковные люди — это поколение, о котором можно сказать словами Андрея Вознесенского: «Расформированное поколенье, мы в одиночку к истине бредем». Внутренняя цензура — это церковная традиция, впитанная человеком или с молоком матери, или полученная в ходе нормального, очного богословского образования.
Нет внутренней цензуры вкуса, нет цензуры официальной, но нет еще и цензуры образовательной. Сегодня среди издателей церковных книг или редакторов газет трудно найти человека хотя бы с семинарским образованием, не говоря уже о духовно-академическом. Поскольку большинство издателей и редакторов — неофиты, это означает, что маловат у них и личный опыт роста в Православной Церкви. В итоге от имени Церкви тиражируются «попса» и дурь. Тут уж не приходится удивляться, что к церковным прилавкам находят свой путь настоящие монстры — книги, содержащие самые дикие суеверия. Для примера: «Одному из моих друзей, никак не хотевшему расставаться с привычными страстями, старец сказал, что ему не удастся в этой жизни отмолить свои грехи, но по милости Божией ему предстоит родиться бычком. Бычок в смирении проживает свои год-два, жуя то, что дают, и идя туда, куда ведут, пока не зарежут и тем самым не освободят к лучшей жизни. Приятель этот рано умер… Вообще, блаженный утверждал, что почти вся домашняя скотина, за исключением собак, — люди. Лошадью отрабатывает грехи тот, кто мало трудился, коровы тоже люди, а волком становится тот, кто мучил людей»[239]. Увы, эта книга издана в православном монастыре, а не в бурятском дацане…
А на серафимовских торжествах 2003 года в Дивеево паломникам раздавали листовку следующего содержания:
«Свидетельства старца Самуила — Боговидца нашего времени. Пророку Ездре было велено Господом писать книги 40 дней. Взять с собой пять человек, которые быстро и красиво пишут, пойти в поле и писать. И написано было всего 94 книги. Из них 24 книги по повелению Божию Ездра бросил в народ, пускай все читают, достойные и недостойные, а 70 книг передал из народа мудрым. Этими книгами заканчивается странствие земной твари и самой земной природы, переход в нетление. Апостол Иоанн, написавший «Откровение», хотел уже пустить в народ эти 70 книг, но Господь рабу Своему запретил голосом с Неба: «Скрой и не пиши сего! Ибо сокрыты и запечатаны слова сии до последнего времени». Но вот пришел час раскрыть эти книги и читать их. И вот тайна: первые 24 книги, которые даны народу, чтобы читали, т. е. знали их, — это 12 пророков и 12 апостолов. Старый и Новый Завет — Библия. А 70 книг передали, как бы с народа, мудрым. Это будут и уже есть вблизи пришествия Христова 70 избранников Божиих в честь семидесяти апостолов, которых Господь избрал и послал на проповедь во время Его земной жизни. Вот вам тайна открыта. Ездра написал их, — т. е. наименовал книгами. А они — люди, через которых Дух Святый передает миру неизреченную премудрость Божию. Этим современным апостолам дано больше ведения о Боге, несмотря на то, что с теми вращался Христос. Господь возвестит избранникам Своим те тайны, которые до сих пор были сокрыты от земнородных. А теперь угодно Богу, да знают и люди то загробное, что знали до сих пор только Ангелы. И все эти 70 суть не только мужчины, но и женщины, и именуются они этим именем — Апостолы-Боговидцы. Одной из этих 70 книг был д. Самуил[240]. Но он говорил: «Я самый старший возрастом среди этих 70-ти. Это живые книги-люди, и самый большой дар мне дан. Нести его очень тяжело». Д. Самуил жил в Сумской обл., Тростянецком районе. В 50-х гг. д. Самуил получил дар Боговидения, после чего стал браться в Царствие Небесное и ад, видеть блаженства рая и муки ада. Отслужит в Земной церкви, а потом ему показывают, где мучились и как их выводили из ада, куда поместили эти души после причащения в Белградской церкви. Про ад он пишет: «Эти муки я видел многократно потому, что забирал благодатиею Божией из ада всех тех людей, которых повелел оттуда забрать и отвести в рай Сам Господь Иисус Христос». Господь милостив ко всем грешникам. И самоубийц милует, и некрещеных. Но, конечно, много зависит от земного ходатая. Господь через Самуила выводил и самоубийц, и иноверцев. Иисус Христос говорил д. Самуилу: «Когда служить обедню, оплачивай служебные просфоры и бери по 5 маленьких просфор. Тогда кровь с 5 ран Моих вопиет к Отцу Небесному, и Он прощает грешников». В небесную горницу дедушки Самуила (так называли хатку, где он жил, Ангелы) приходили и Иисус Христос, и Пресвятая Богородица, многие святые, Архангелы и Ангелы. Особенно много молился он о матерях, сделавших аборты. Он видел мучения абортных детей в аду, видел, как после покаяния их матерей деток из ада забирают Ангелы, а после службы в Земной церкви в Небесной церкви в присутствии Матери Божией Архангелы их крестят, нарицают имена, причащают и отводят на 3-е Небо. После его смерти (он отошел ко Господу 11.03.85 г.) остались дневники и письма его духовным чадам, из которых мы можем получить истинные знания о загробном мире. На исповеди нужно сказать священнику, что делала аборты и предохранялась. Сколько делала — говорить не надо. Так сказала Матерь Божия. Потому что сколько абортов скажет мать-убийца, столько Сатана и отдаст детей ее из ада ее Ангелу-Хранителю. А может быть, там больше чад безымянных. Ведь аборт один, а душ погублено может 2 или 3. При абортах мать-убийцу из Книги Жизни вычеркивают. После покаяния в абортах опять записывают. Как мама записала свое имя на обедню (или отец), ее (его) Ангел-Хранитель летит в ад и забирает деток, и отводит их на 1-е Небо. Там их переодевают из адской одежды в райскую и кормят. И там они будут ожидать до того дня, когда на Земле за них будет служиться обедня. И тогда Ангел-Хранитель несет деток в большую Белградскую церковь, которая находится на границе рая и ада. В ней непрестанно служат Архангелы в присутствии Матери Божией. Если мать некрещеная, то детей из ада забирает Сама Матерь Божия. Если им больше 7 лет, то они уже мучились, а до 7 лет они хотя еще и не мучаются, но томятся, ожидая мучения. Через эту Небесную церковь проходят все души, которые мучились в аду: и взрослые люди, и абортные. Все-все, кого вымолит Земная церковь, все заводятся в эту Белградскую церковь, и кто крещен, тех только причащают и отводят в рай, а абортных крестят и нарицают имена, потом причащают. Примечание: Обедни за абортных детей служат не все церкви. Самой известной из них является Макарьевская церковь г. Киева».
Ну где же современные этнографы? Неужели не понятно, что именно в таких местах, как Дивеево, куда стекаются народные паломники со всей страны, и надо исследовать народные верования? И к сожалению, надо сказать, что эти бредовые листовки паломники уносили, а не выбрасывали… Теневое сознание вышло на свет. Замечательно, теперь тень стала виднее, ее пристальнее можно разглядеть, а потому можно с ней дискутировать по дневным правилам — открыто.
Чем опасно отсутствие внутренней и внешней цензуры в эпоху грамотности и издательской дешевизны?
Если человек вообще неграмотен, живет своим огородиком, своей семьей, обычным приходским распорядком, то с него любая идеология сходит как с гуся вода. Он недоступен глубинному воздействию модных идеологем (ср. «пролы» в романе Оруэлла «1984»).
Человек, по-настоящему образованный, тоже недоступен идеологической обработке: он знает, что надо десять раз проверить, прежде чем поверить какой-то сплетне.
А вот человек полуграмотный, он научился читать на свою голову, но не научился дистанцироваться от прочитанного. Он охотно верит листовкам и газеткам. А значит, он становится управляемым. Его легко превратить в часть толпы, чего-то требующей и против чего-то протестующей (что требовать и когда протестовать — укажут листовки). Именно это является новым феноменом нашей церковной жизни.
В результате та теневая фольклорная культура, которая всегда была в Церкви, начала выплескиваться наружу. Всегда, во все времена алтарники сплетничали про попов, но только сегодня начали издавать свои газеты (типа «Русь православная», «Сербский крест», «Русский вестник» и т. п.). Всегда бабушки пугали друг друга рассказами про «сглазы» и «колдунов». Но только сегодня про это начали писать книжки. Всегда «калики перехожие» разносили по свету весть о его завтрашнем конце и уверяли, что они точно знают, что где-то на чужой стороне уже родился Антихрист и скоро он пожалует к нам. Но лишь сегодня их рассказы записываются на диктофоны, а потом публикуются в книжках типа «ИНН — печать Антихриста» да озвучиваются по радио голосом Жанны Бичевской.
Впрочем, уже и из уст монахов можно услышать проповеди о том, что архиереи — такой тормоз церковный, который не позволяет народному благочестию прославить народных святых (под коими опять же понимаются Иван Грозный и Григорий Распутин). При встрече с такими декларациями соглашаешься: да, батюшка в данном случае совершенно прав. Архиереи — это тормоз. Только слово «тормоз» — хорошее слово. Надо тормозить, не торопиться, потому что иногда, когда все сползает в какую-то пропасть, имеет смысл притормозить, чтобы не захлебнуться в этом вполне большевистском и протестантском пафосе. Мол, мы — народ, мы сейчас всей колхозной массой поднимемся на борьбу, всех одолеем, хотя темные силы с панагиями нас злобно гнетут… Это все тот же приступ обновленчества.
У этих людей уже сформировалась диссидентская привычка, привычка бунтовать. Когда я говорю о них, отчасти говорю и про себя самого. Потому что я легко мог бы оказаться в их рядах — вся инерция моего нецерковного воспитания меня туда толкает. Интеллигенту трудно быть вместе с властью. Для него неестественно власть поддерживать. Он себя очень уютно чувствует в диссидентском подполье, особенно если оно более или менее безопасное. Ты им фигу показал и спрятался, а на самом деле тебя никто и не преследует. То есть психологически я понимаю, почему эти люди там, но все-таки надо хоть чуть-чуть церковно взрослеть и церковно меняться.
Их листовки и газеты, проповеди и шепотки капля за каплей учат не доверять церковной иерархии: «Большинство из нынешних архиереев бесконечно далеки от всякой истинно-духовной жизни. Но Бог не без милости. Придет время, и Господь Сам укажет нам такового. И когда сие произойдет, то лжепастыри-клоуны в страхе будут сами бросать свои рясы и побегут из России… Зыбко наше положение — положение гонимых «маргиналов» и «экстремистов» в родной Церкви. А они, облеченные чинами и златыми ризами, твердо стоят на ногах. За ними — закон, официальное признание, земное основание, права, поклонение теплохладной паствы, непрерывная копеечка, гарантии, дружба с сильными мира сего! Так мы и маемся — по виду вместе, по духу — давно врозь! Враги Православия — вовсе не «заблудшие» — сознательно выбрали свой путь, и он не совпадает с нашим. В нынешних условиях мы просто не имеем права ждать пробуждения их совести, страха Божия — это преступление перед Богом и Отечеством! Они к покаянию не способны. Как же к ним относиться? Со святою ненавистью и кроткой беспощадностью!»[241]
В общем, сегодня революционные настроения столь сильны и массовы, что не замечать их уже нельзя. И тут я обращаюсь к архиереям и молвлю им на нашем, церковнославянском наречии: «Владыки, дорогие, да ведь под вашими афедронами кафедры уже горят!» А потому и заигрывать с «простецами» уже опасно.
«ГОСПОДЬ САМ ПРИВЕДЁТ!»
Есть такая странная вещь — конфессиональная слепота. У каждой конфессии свои бельма на глазах — места в Библии, которые эта конфессия не замечает и не вдохновляется ими.
Протестанты, например, полагают, что достаточно Библии, а церковные традиции излишни. И потому оказываются слепы к словам апостола Павла о преданиях, которым мы научены (см.: 2 Фес. 2,15). Протестанты отрицают иконы, а потому не замечают в Библии же рассказ о том, что Господь повелел Моисею сделать из золота двух херувимов (см.: Исх. 25,18).
Католики не замечают, что слова апостола о том, что на нем лежит забота о всех церквах (см.: 2 Кор. 11,28), сказаны Павлом, а не Петром, и потому глобалистские претензии Петровой, Римской Церкви необоснованны[242].
А православные не помнят слов Христа: убеди придти (Лк. 14, 23). Это в притче о званых на царский пир[243] господин говорит слуге: «Вот собери бомжей с улиц и понуди их внити сюда». В отличие от русского перевода, латинское слово compellere несет в себе оттенок понуждения. Греческий оригинал, в котором нетрудно расслышать знакомый нам всем термин «ананкэ» (судьба, необходимость), также несет в себе привкус активного воздействия. Тот же глагол стоит в греческом тексте Деян. 26,11: «И по всем синагогам я многократно мучил их и принуждал хулить Иисуса» — и в Деян. 28,19: «Я принужден был потребовать суда у кесаря». Церковнославянский перевод иногда звучал — «понуди внити»[244].
Ну как это совместить с модной ныне церковной присказкой: «Кого надо, Господь Сам приведет»?[245]
Выходит, Господь Сам должен пойти на улицу. Мы же подождем во дворце, когда Царь подведет к нам тех, кого Он найдет снаружи. И в самом деле — не пачкать же нам свои рясы уличной грязью, а наши благоуветливые уста уличным языком!
И вот такого сорта апология собственной бездарности и лености считается благочестивым рассуждением. Как хорошо, что апостолы не были похожи на нынешних отцов благочинных! Если бы апостолы жили по этому благочинному принципу («кого надо — Господь Сам приведет»), то они ограничили бы свою проповедь узким кружком спонсоров, наладили бы добрые кумовские отношения с местной администрацией, построили бы два десятка храмов с золотыми куполами. И сидели бы, ждали, когда придет кто-нибудь, желающий совершить требу.
На этом история христианства и кончилась бы. Ибо христианство несовместимо с язычеством не на уровне треб, а на уровне проповеди, философии. Наши требы нравятся всем. Все колдуньи приходят за крещенской водичкой. Даже атеисты приходят венчаться. Язычникам не нравится наша философия. Язычников царапала апостольская проповедь. А если бы проповеди не было — не было бы и конфликта Церкви и империи. И вместе они мирно бы стухли в общеязыческом болоте.
Наша Церковь должна ощущать себя апостольской не только по своему происхождению, но и по своему призванию. Христос завершает Свою земную проповедь призывом: идите и учите все народы[246]. Он не сказал: «Сидите на приходе в ожидании дохода!»
Уже давно православная жизнь болеет психологическим монофизитством в понимании миссионерства, считая его делом исключительно Божиим.
И все же не ангелы разносят Евангелие по земле. В «Луге духовном» есть редкий в нашей традиции антимонофизитский, синергийный рассказ о миссии. Там повествуется о святом старце, который совершал литургию с употреблением еретического Символа веры, но в сослужении ангелов. Встретив возражение со стороны православного, старец спросил ангелов, почему они сами не предупредили его об опасности. «Бог так устроил, чтобы люди были исправляемы людьми же», — был ему ответ[247].
Можно вспомнить и другую дивную монашескую историю. Некий старец пришел в гору Синайскую и услышал жалобу тамошнего монаха: мы скорбим, авва, о бездожии. Старец говорит ему: почему не молитесь и не призываете Бога? Брат сказал ему: и молитву творим и прошение, — но нет дождя. Старец говорит: почему же не молитесь с усилием? Хочешь ли знать, что это такое? Встанем на молитву. И, простерши на небо руки, помолился, — и тотчас сошел дождь (см.: Древний патерик, 12,17).
Вот он, ясный критерий разграничения Божия и человеческого соучастия в синергии: по твоей молитве идет дождь — значит, ты молитвенник, не оставляй ни на минуту этого твоего чудотворного делания. А коли дождя на твои молитвы нет — нечего придуриваться, бери ведро и таскай воду.
Так и в проповеди. Если твои глаза не пробуждают в людях немедленного желания молиться вместе с тобой, придется идти долгим путем человеческого объяснения. Путем диалога. И поистине — как призывать Того, в Кого не уверовали? как веровать в Того, о Ком не слыхали? как слышать без проповедующего? (Рим. 10,14).
Есть евангельский эпизод, очень многое говорящий о соотношении действия Божия и усилий человеческих. Это концовка Евангелия от Иоанна[248]. Апостолы безуспешно ловят рыбу на Тивериадском море, а воскресший Иисус является им и спрашивает: есть ли у вас что снедное? Апостолы признаются в неудаче: нет. И тогда с берега Христос говорит апостолам, которые были метрах в шестидесяти от берега: закиньте сеть. Они бросают и вытаскивают полные сети. И вот лодка, перегруженная этими рыбами, плывет к берегу… И что же — достигнув берега, они начинают чистить рыбу и жарить ее? Нет! Оказывается, ужин уже готов. Вот что удивительно в этом евангельском рассказе. С одной стороны, Господь сотворил чудо. Он Сам дал апостолам рыбу, как некогда Он Сам умножал хлеба. Но Он не просто накормил апостолов без их труда. Он сказал: «Вы сначала пойдите и потрудитесь…»
Итак, человеческое усилие, стремящееся добиться понимания, должно быть у миссионеров (хотя на него и не стоит чрезмерно полагаться).
Есть интересная новизна евангельского текста в сравнении с ветхозаветным. В Евангелии сказано: «возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душею твоею и всем разумением твоим» (Мф. 22,37). Вроде бы это цитата из ветхозаветного Писания — Втор. 6,5: «и люби Господа, Бога твоего, всем сердцем твоим, и всею душею твоею и всеми силами твоими». Но есть нюанс: там, где Ветхий Завет говорит о силе, Евангелие говорит о разуме. Значит, мы должны использовать и этот Божий дар.
В праве есть упоминание о таком деянии, как «оставление в опасности». Законодательство это деяние квалифицирует как преступное. Могут ли те люди, что замораживают миссионерские инициативы по принципу «кого надо — Господь Сам к вере приведет», быть уверены, что на Божьем суде они не услышат об этом своем «благочестии» осуждающий приговор?
Ну, как можно сложить с себя миссионерскую заботу? Святитель Иоанн Златоуст, рассуждая о православных и сектантах, говорил: «И не говори мне таких бессердечных слов: «Что мне заботиться? У меня нет с ним ничего общего». У нас нет ничего общего только с дьяволом, со всеми людьми мы имеем очень много общего. Они имеют одну с нами природу, населяют одну и ту же землю, питаются одной и той же пищей, имеют Одного и Того же Владыку, получили одни и те же законы, призываются к тому же самому добру, как и мы. Не будем поэтому говорить, что у нас нет с ними ничего общего, потому что это голос сатанинский, дьявольское бесчеловечие. Не станем же говорить этого и покажем подобающую братьям заботливость. А я обещаю со всей уверенностью и ручаюсь всем вам, что если все вы захотите разделить между собою заботу о спасении обитающих в городе, то последний скоро исправится весь… Разделим между собою заботу о спасении наших братьев. Достаточно одного человека, воспламененного ревностью, чтобы исправить весь народ. И когда налицо не один, не два и не три, а такое множество могущих принять на себя заботу о нерадивых, то не по чему иному, как по нашей лишь беспечности, а отнюдь не по слабости, многие погибают и падают духом. Не безрассудно ли, на самом деле, что если мы увидим драку на площади, то бежим и мирим дерущихся, — да что я говорю — драку? Если увидим, что упал осел, то все спешим протянуть руку, чтобы поднять его на ноги; а о гибнущих братьях не заботимся? Хулящий святую веру — тот же упавший осел; подойди же, подними его и словом, и делом, и кротостью, и силою; пусть разнообразно будет лекарство. И если мы устроим так свои дела, будем искать спасения и ближним, то вскоре станем желанными и любимыми и для самих тех, кто получает исправление»[249]. «Нет ничего холоднее христианина, который не заботится о спасении других… Никто не был осужден за собственные грехи, но за то, что не был полезен другому»[250].
Или: «Если двенадцать человек «заквасили» всю вселенную, подумай, сколь велика наша никчемность, если мы, пребывая в таком количестве, не в состоянии исправить оставшихся — а ведь в нас должно было хватить закваски на тысячи миров… Но то, скажешь, были апостолы. Что же из этого? Разве они Ангелы были? Но, скажешь, они имели дар чудотворения. Долго ли эти чудеса будут служить для нас прикрытием нашего нерадения?.. Какое знамение сотворил Иоанн, привлекший к себе многие города? Что он не чудодействовал, о том послушай евангелиста, говорящего: Иоанн не сотворил никакого чуда (Ин. 10,41)» (Святитель Иоанн Златоуст. Беседы на Евангелие от Матфея, 46,2—3).
А великий средневековый книжник Алкуин, живший в VIII веке, говорил, что «труды священников, занимающихся евангельским благовестием, должны оцениваться выше, чем любые чудеса»[251].
К сожалению, в Византии чудеса апостолов переживались как нечто более важное, чем проповеднический труд апостолов. Отсюда следовало, что подражать Апостолам нельзя: ведь это Господь их вел, Господь обращал сердца язычников. Человеческое усилие по достижению понимания на столь Божественном фоне меркло, становилось чем-то неважным и неинтересным. Миссия считалась делом прежде всего чудесным. А чудотворению научиться нельзя… Миссия в истории Православной Церкви почти всегда переживается как чудо и почти никогда — как систематическая работа.
Так что создание в современном Тихоновском богословском институте миссионерского факультета, а в Белгороде — миссионерской семинарии надо честно признать шагами столь же необходимыми, сколь и модернистскими.
Поэтому я свои семинарские лекции по миссиологии начинаю с предупреждения: «Я ни одного человека к вере не привел. Вам это тоже не удастся. Только у Творца есть возможность касаться этой глубины человеческого сердца. Без благодати, помогающей проповеднику, наше слово не дойдет до этой глубины… Ну, вот и все. Больше вы от меня о благодати ничего не услышите. Стяжанию Духа Святого на лекциях в семинарии вообще научить нельзя. И не важно — это лекции по догматическому богословию, по литургике или по миссиологии. Научить можно только тому, что в пределах человеческих сил. Вот об этом мы и будем с вами говорить все следующие годы. Как самому не стать препятствием на пути действия Просветителя. Как помочь разобрать эти препятствия, уже нагроможденные другими людьми или самим невером. А практикума по чудотворению у нас не будет».
Надо честно заметить зазор между нуждами современного миссионерства и тем образом апостольства, который существовал в византийской церковной памяти. В многотысячестраничном дневнике равноапостольного (!) святителя Николая Японского постоянно говорится о проводимых им проповедях и беседах. Но нет рассказа о чудесах, которые он творил для уверения японцев в истине Православия.
Преп. Макарий Алтайский также говорил о том, что дело Божие совершается «под покрывалом обыденности» (поясняя, что явных чудес Господь не дает ради нашей же немощи — чтобы Его миссионеры не впадали в гордость)[252].
А много ли известно чудес из жизни св. Иоанна Златоуста? На чудо ли он надеется? «Но почему, — говорят некоторые, — ныне чудес не бывает?» А ныне я не имею нужды в знамениях. Почему? Потому что и без чудес научился веровать Господу. Залога требует тот, кто не верит, а я, как верующий, не требую ни залога, ни чудес. Поэтому им давались знамения не как верным, но как неверным, дабы они уверовали. Таким образом, и св. Павел говорит: знамения суть не верующим, но неверным (1 Кор. 14,22). Видите, что не для бесчестия нашего, но паче для большей почести Господь сократил явление чудес своих. Он творит так, желая открыть нашу веру, что мы веруем Ему без залогов и без всяких чудес. Те люди, не получив предварительно видимых знаков и залога, не поверили бы Ему касательно предметов невидимых, а я и без того показываю Ему всю веру. Вот причина, почему теперь не бывает чудес»[253].
Значит, Господь может помогать миссионеру не через внешние чудеса, а через его речи. Чудо будет в подборе слов и аргументов, в верной интонации, в достижении понимания.
Проповедовать же надо словами и аргументами. Причем и слова, и аргументы должны быть понятны не только однокурсникам по Духовной Академии, но и тем внецерковным людям, ради которых и ведется христианская проповедь.
В истории Церкви известны чудеса миссионеров. В VI веке неподатливость язычников вынудила св. Лаврентия покинуть Англию. Приняв решение, «он велел на ночь постелить ему постель в храме блаженных апостолов Петра и Павла. Вознеся множество молитв и пролив немало слез о печальном состоянии Церкви, он лег и уснул. И во сне явился ему блаженнейший предводитель апостолов и в тишине ночи бичевал его долго и тяжко. Потом он спросил с апостольской строгостью, почему Лаврентий бросает вверенное ему стадо и какому пастырю собирается он препоручить овец Христовых, покидая их среди волков. «Неужели ты забыл мой пример? — добавил он. — Ведь для блага малых сих, доверенных мне Христом ради любви Его, претерпел я цепи, бичи, темницу и всяческие муки. Наконец я принял смерть, даже смерть крестную, от рук неверных и врагов Христа, дабы сподобиться венца вместе с Ним». Глубоко тронутый бичеванием и словами блаженного Петра, слуга Христов Лаврентий рано утром отправился к королю саксов и, подняв одеяние, показал ему следы ударов. Изумившись, король спросил, кто осмелился нанести ему эти увечья, и, узнав, что нанес их ради его спасения апостол Христа, исполнился великого страха. Тогда же он оставил служение идолам, отослал прочь свою незаконную сожительницу, принял веру Христову и крестился; впредь он изо всех своих сил служил делу Церкви» (Беда Достопочтенный. Церковная история народов англов, 2,6).
В Хронике Видукинда (III, 65) говорится, что однажды датский король Харальд (X век) стал свидетелем долгого и яростного спора между его приближенными и миссионером Поппо. Даны признавали Христа богом, но утверждали, что асы куда могущественнее его. Поппо отвечал, что есть только один Бог, Отец, Сын его Иисус Христос и Святой Дух, а асы — это сонм демонов. Харальд предложил миссионеру доказать свою правоту ордалией, на что епископ, уверенный в успехе, сразу согласился. На следующий день Поппо прошел ордалию раскаленным железом, и конунг, убедившись, что на ладонях епископа нет и следа ожогов, тут же признал Христа единственным истинным Богом и согласился, что только Его следует почитать в Дании.
В IV веке святитель Спиридон Тримифунтский так доказывал троичность Бога тем, кто сомневался, что Три могут равняться Одному: он сжал кирпич, и из руки потекла вода, на которой была замешана глина, в руке осталась сама глина, а вверх взвился огонь, которым глина была обожжена[254].
Житие св. Патрика Ирландского повествует о встрече святого с языческим жрецом Лусетмаилом. Патрик в ту пасхальную ночь хотел говорить о Воскресении Христа и любви Его, но никто не собирался слушать. Ему, впрочем, предложили остаться и преподнесли чашу. Святой, предвидя новое испытание, воспользовался приглашением и сел за стол. Тогда Лусетмаил бесцеремонно встал, подошел к св. Патрику и на глазах гостей вылил в его чашу какую-то жидкость из своего кубка. Это был вызов. Все в ожидании замерли, а святой, не проронив ни слова, осенил крестным знамением потир, и его содержимое превратилось в лед. После этого он осторожно перевернул чашу, из которой вытекла та самая капля, что влил друид. Поставив потир на место, св. Патрик вновь наложил крестное знамение, и лед мгновенно растаял. Это чудо поразило всех в зале, но друид не собирался сдаваться. Он предложил выйти за стены города для продолжения состязаний.
— Что же ты собираешься делать? — спросил его святой, когда они вышли.
— Давай покроем землю снегом, — предложил Лусетмаил.
— Это против воли Божией, — возразил св. Патрик. — Не мы распоряжаемся временами года.
— Как хочешь, а я сделаю так, чтобы снег выпал на долину. Тебе это, видимо, не под силу.
И друид принялся за свои магические заклинания. Прошло совсем немного времени, и белый свежий снег укрыл долину, да так, что люди по пояс стояли в нем. Собравшиеся были поражены, но св. Патрик остался невозмутимым и сказал: «Хорошо, мы видим снег, а теперь сделай так, чтобы он исчез». Друид нахмурился: «Его можно убрать, но через сутки. Надо подождать». «Так я и предполагал, — произнес святой, — у тебя получается делать только зло или пустые фокусы, а к добру ты беспомощен, потому что Господь тебе не помогает». После этих слов св. Патрик благословил долину, и снег немедля исчез, причем ни дождя, ни грязи, ни ветра при этом не случилось. Те, кто только что замерзал в снегу, восторженно хвалили св. Патрика, а многие и уверовали.
В другой раз друид, возможно другой, заставил тьму опуститься на землю. «Прогони ее», — предложил святой, но друид не смог. Тогда св. Патрик, совершив молитву, благословил небо, и тьма тотчас исчезла, светило солнце, а король, все это видевший, сказал: «Возьмите и бросьте свои книги или святыни в воду. Те, что не утонут, мы и будем почитать». Св. Патрик согласился, но друид возразил королю: «Мой повелитель, я не стану это делать, ведь все знают, что этот человек поклоняется воде как Божеству» (так он понимал таинство Крещения и освящения вод на молебнах).
— Тогда соглашайся на испытание огнем, — ответил король.
— Я готов, — выступил вперед св. Патрик.
— А я нет, — возразил друид, — этот человек в разные годы поклоняется то воде, то огню. Нужно другое испытание.
И св. Патрик, видя хитрость и упорство друида, сам предложил следующее: «Давай сделаем так, раз ты не веришь, что сила Божия, а не мое умение совершает чудеса, пусть один из учеников займет мое место. Мы построим надвое разделенный глухой дом. Одна половина будет из сырого дерева, а для второй подберем совершенно сухой материал. Я отдам тебе свой плащ, и ты войдешь в сырую часть дома. В сухую отправится мой ученик-христианин, одетый в твою одежду». Друид согласился. Дом был быстро построен, и испытание началось. Вместо св. Патрика в сухую половину удалился юноша по имени Беннингнус, как и договаривались, в плаще друида, а в сырой части заперли друида. Св. Патрик пел псалмы и молитвы. Зажгли огонь, но пламя, вопреки всем законам природы, поглотило друида, причем плащ святого остался нетронут. Беннингнус, хотя и сидел за сухими стенами, вышел целым и невредимым, лишь одежда друида сгорела. Тогда св. Патрик обратился к королю твердым голосом: «Если ты и теперь не поверишь, то тут же умрешь, ибо гнев Божий опустится на твою голову». Король был в смятении, да и вся Тара трепетала, видя удивительные чудеса. Лоэгайре собрал всех своих старейшин, советников и сказал им: «Лучше мне принять Христа, чем умереть». В тот же день св. Патрик крестил его и многих других людей[255].
Сегодня, как и всегда, важнейшим аргументом миссии является «схватка сил» — явление силы Духа Святого, превозмогающей потуги языческих магов и их духов. Тут бывает важно не только самому вымолить чудо, но и своей молитвой помешать явиться чуду с противоположным духовным зарядом.
В самом конце XIX века русский иеромонах-миссионер был на сеансе магии, который демонстрировал индийский факир для европейских туристов на Цейлоне. Чудеса факира были столь поразительны, что, по признанию рассказчика, «я совершенно забыл о том, что я священник и монах, что мне вряд ли приличествует принимать участие в подобных зрелищах. Наваждение было так необоримо, что и сердце и ум молчали. Но мое сердце тревожно и больно забилось. Все мое существо охватил страх. Мои губы сами собой зашевелились и стали произносить слова: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного!» Я почувствовал немедленное облегчение. Казалось, что какие-то невидимые цепи, которыми я был опутан, начинали спадать с меня. Молитва стала более сосредоточенной, и с ней вернулся мой душевный покой. Я продолжал смотреть на дерево, как вдруг, будто подхваченная ветром, картина затуманилась и рассеялась. Я больше ничего не видел, кроме громадного дерева, озаренного светом луны, и факира, сидящего под деревом, в то время как мои спутники продолжали рассказывать о своих впечатлениях, вглядываясь в картину, которая для них не исчезала. Но вот что-то как будто стало твориться и с самим факиром. Он свалился набок. Встревоженный юноша подбежал к нему. Сеанс неожиданно прервался. Глубоко взволнованные всем увиденным, зрители поднялись, оживленно обмениваясь впечатлениями и не понимая, почему все так внезапно и неожиданно оборвалось. Юноша объяснил, что факир устал, а тот уже сидел, опустив голову и не обращая никакого внимания на присутствующих. Уже уходя, я невольно в последний раз обернулся, чтобы запечатлеть в памяти всю сцену, и вдруг я содрогнулся от неприятного ощущения. Мой взгляд встретился со взглядом факира, полным ненависти. Это произошло в кратчайший миг, и он снова принял свою прежнюю позу, но этот взгляд раз и навсегда открыл мне глаза на то, чьей силой в действительности произведено это "чудо"»[256]. Не столь яркие, но подобные случаи доводилось мне слышать и от современных священников, да и самому порой приходилось ощущать и оккультную угрозу, и защитную силу молитвы.
Но если потребность в миссионерском ответе и действии есть, а чудо негарантировано? Если ты не уверен в том, что чудеса будут каждый раз сопутствовать тебе при всякой полемике, в которую ты вовлечен?
Хорошо бы сотворить явное чудо (сокрушить перстом языческого идола или сжать кирпич так, чтобы из него исшел огонь и истекла вода) или своей внутренней молитвой повернуть сердце спорщика. Но если это нам не под силу, должны ли мы просто сдаться и замолкнуть с осознанием своего недостоинства? Нет. Немощь сердца в этом случае должна быть подкреплена усилием мысли и речи. Бог благодатно помогает людям, но не заменяет наш труд, в том числе и труд интеллектуальный, труд проповеднический.
«Как Павел приводил в замешательство иудеев, живущих в Дамаске, когда он еще и не начинал совершать знамений? Как преодолел эллинистов? Не потому ли, что сильно побеждал словом? Тогда он еще не начинал творить чудес; и никто не может сказать, что народ удивлялся ему по молве о его чудотворениях; доселе он побеждал только словом своим» (Св. Иоанн Златоуст. О священстве, 4,7).
Или: «Нам не угрожают ни темницы, ни власти, напротив, мы сами начальствуем. И при всем том мы не побеждаем» (На Матфея, 33,5). «Если двенадцать человек «заквасили» всю вселенную, подумай, сколь велика наша никчемность, если мы, пребывая в таком количестве, не в состоянии исправить оставшихся — а ведь в нас должно было хватить закваски на тысячи миров… Но то, скажешь, были апостолы. Что же из этого? Разве они Ангелы были? Но, скажешь, они имели дар чудотворения. Долго ли эти чудеса будут служить для нас прикрытием нашего нерадения?..» (На Матфея, 46,2—3).
«Не всегда все совершала благодать. Ведь если бы этого не было, то можно было бы уподобить апостолов просто деревьям. Поэтому многое и сами они совершали своими действиями» (На Деяния, 20,4)[257].
Златоуст ясно говорит о синергии в апостольском труде: «Чтобы не все казалось делом одной благодати и чтобы они не думали, что получат венцы ни за что, — говорит: будьте мудры как змеи и кротки как голуби» (Беседы на Евангелие от Матфея, 33,2)[258]. «Иной скажет: Он им дал власть очищать прокаженных и изгонять бесов. А я на это скажу, что это-то самое и должно было привести их еще в большее смущение, когда, несмотря на данную им власть воскрешать мертвых, им следовало терпеть бедствия на судилищах, нападение от всех, общую ненависть вселенной и подвергаться таким бедствиям, имея власть творить чудеса» (На Матфея, 33,1).
Апостолам не нужно было знание иностранных языков ради проповеди Евангелия. Но наши миссионеры и богословы должны учить языки, а не выжидать вторую Пятидесятницу. Преподобный Сергий Радонежский получил дар чтения и разумения книг через вкушение просфорки, преподанной ему ангельской рукою. Но стоит ли этот эпизод делать законом для Церкви и системы церковной учебы? Стоит ли вместо уроков греческого языка вводить ежедневные посещения просфорни?
Не надо надеждой на чудо отменять свой собственный труд.
Можно ли представить себе священника, который, приступая к строительству храма, отклоняет необходимость получения им хотя бы базовых представлений о строительных технологиях ссылкой на то, что «Господь Сам созиждет Свой дом и сохранит его»? А те семинаристы, что не видят смысла в миссионерских усилиях, неужто столь же благочестиво-равнодушны к урокам по финансовой дисциплине? Неужто и финансовые отчеты они будут составлять «как Бог на душу положит»?
ПРАВОСЛАВНЫЕ ИЛИ ПРАВОСКУЛЯЩИЕ?
Михаил Булгаков. Киев-город
О грустных глазах наших прихожан знают все. Шила в мешке не утаишь: в нашей Церкви произошла «революция бассет-хаундов». Это такая собачка с вечно-грустными большими еврейскими газами…
Отчего-то в 90-х годах, на исходе XX столетия, уже выйдя из полосы гонений, мы где-то потеряли Православие. Произошла революция унылых пессимистов. «Ферапонтов» дух явно оттеснил дух «Зосимов» (если говорить терминами «Братьев Карамазовых»). Серафимово Православие, умеющее радоваться Богу, Пасхе и человеку, стало редкостью.
Греческое слово «ортодоксия» имеет два смысла: правоверие и право-прославление. Можно быть правоверным и неправославным. Быть православным — значит стяжать умение правильно славить Господа, жить молитвой, радоваться ей.
Есть три типа молитвы. Самый распространенный и самый низкий — просительный. Почему самый низкий? Потому что просить Бога может даже атеист. Я помню свою первую молитву в жизни, когда я был еще юным пионером и атеистом: «Господи, хоть бы учительница заболела!»
Вторая молитва, более высокая, — благодарственная: «Господи, благодарю Тебя за те дары, что Ты мне дал». Здесь память о Боге уже начинает теснить заботу о себе, любимом. Такая молитва встречается гораздо реже просьб. В Евангелии сказано, что только один из десяти исцеленных Христом прокаженных вернулся благодарить (Лк. 17). Но и в просительной молитве, и в благодарственной «я» на первом месте, Бог — на втором.
А вот третья, славословящая, молитва бескорыстна. Но главное в ней то, что ее нельзя творить вдали от Бога. Просить Бога можно из греховного и мрачного далека: «Из глубины воззвах к Тебе, Господи». Но славословить Бога можно только внутри Бога. Славить Бога, петь может только сердце, которого Господь уже коснулся.
В Евангелии мы видим два случая, когда люди не просят Бога и не благодарят, а именно радуются Ему: при встрече апостолов с воскресшим Спасителем «горело… в нас сердце наше» (Лк. 24, 32). И так же было на Фаворе: «Господи, хорошо нам здесь быть» (Мф. 17, 4). Вот эта радость встречи — это и исток Православия, и его цель.
С другой стороны, еще с апостольских времен известно и обратное: «Молитва печального человека не имеет силы восходить к престолу Божию» (Ерм. Пастырь. Заповедь, 5,10). «Нельзя верить, стиснув зубы: это очень ненадежно и это оскорбление Господу… Великий подвиг сейчас — сохранить веру, и не угрюмую, точно загнанную в какой-то подвижнический тупик, а веру-любовь, любящую веру, веру, веселящуюся о своем Христе»[259].
У Иоанна Лествичника есть упоминание о людях, которые «одержимы бесом печали» (Лествица, 5,29). А преподобный Серафим Саровский говорил, что «как больной виден по цвету лица,так обладаемый страстию обличается от печали»[260]. И напротив, «Волю же Божью узнать легко по следующему признаку: если после молитвы, после серьезных размышлений Вы не чувствуете тяготы, печали, отвращения к делу, а чувствуете себя легко, с улыбкой, с легким сердцем помышляете о предлагаемом Вам деле, то — явный признак, что оно не против воли Божией» — делился своим опытом улыбки св. Николай Японский[261].
В годы моей семинаристской учебы я водил экскурсии по Троице-Сергиевой Лавре. Официальные светско-советские экскурсоводы рассказывали историю монастыря так, как будто это была история какого-то строительно-монтажного управления: «Этот храм построен тогда-то; высота колокольни такая-то». Я же старался познакомить именно с монастырем, с людьми. И в конце такого дня я потом не раз спрашивал своих гостей: «Скажите, а что для вас было самым неожиданным из того, что вы сегодня увидели и услышали?» И очень многие люди, для которых тот день был днем первого соприкосновения с Церковью, по раздумье отвечали: «А знаешь, самым неожиданным оказалось то, что монахи — это, оказывается, радостные люди».
В те времена Лавра действительно была уникальнейшим местом на земле по концентрации счастливых людей на квадратный километр территории. Такая светлая, спокойная радость была в тогдашних монахах… И в самом деле — «Блажени людие, ведущие воскликновение» (Пс. 88,16).
Поделиться книгой: