Чёрная лента

– Постой, – сказала она с некоторой тревогой.

Я замерла, ожидая приказаний. Миссис Вильерс смотрела на письмо в моей руке с такой внимательностью и таким подозрением, словно бы пыталась взглядом прожечь его, испепелить так, чтобы и пылинки его не осталось в этом доме. Я ждала. Странное внимание госпожи к этому письму пробудило тревогу и во мне. Я надеялась, что вот-вот госпожа скажет опустить письмо в ящик, но она молчала. Прошло по меньшей мере три минуты, прежде чем госпожа снова заговорила.

– Прочти, – произнесла она с неожиданной решительностью.

Я отчётливо слышала, как билось сердце миссис Вильерс в тот момент, когда я ножом вскрыла конверт и извлекла из него свёрнутую в несколько слоёв бумагу. Я сразу же поняла, что это не было обычным дружеским посланием. Бумага письма была другой, более жёсткой и грубой. Несмотря на то, что лист был большим, послание, адресованное госпоже, содержало всего несколько строк. Внизу страницы стояла печать.

Я пробежалась взглядом по содержимому письма и замерла, не в силах произнести ни звука.

– Ну, – нетерпеливо поторопила меня миссис Вильерс. – Почему ты не читаешь?

Казалось, что горло моё сжала чья-то мощная безжалостная рука. Дыхание перехватило. Я не знала, как произнести то, что было написано в этом письме. Как вообще я могла озвучить такое! Казалось бы, в моих руках всего лишь листок бумаги с написанными на нём буквами, но этот листок, эта жалкая бумажка грозила навсегда разрушить жизнь моей госпожи.

– Читай же, – приказала миссис Вильерс.

– Госпожа, – начала я, дрожащей рукой убирая в сторону злополучный листок. – Здесь написано, что корабль, на котором мистер Вильерс отправился во Францию, в море настигла буря. Судно затонуло. Погибли все, кто был на борту.

Миссис Вильерс словно бы и не услышала моих слов. Какое-то время она смотрела в окно, будто размышляя о чём-то своём. Затем она неторопливо поднялась, видимо, желая подойти к столу и лично прочесть странное послание, которое я так не хотела озвучивать. Но, едва поднявшись и сделав один шаг в направлении стола, она вдруг всем телом задрожала. Глаза её закатились, а ноги внезапно ослабели. В эту же секунду госпожа упала без чувств.

   3 августа 1850 года. Десять часов после полудня.

Сегодня в книге я прочитала выражение «тень дома». Таким необычным сочетанием слов именовалась не та тень, которая падает от дома на землю в солнечный день, а некий загадочный призрак, обитавший в старинном, полном тайн особняке. Прочитав это выражение, я сразу же подумала о миссис Вильерс, так как с момента гибели мистера Вильерса моя госпожа стала не чем иным, как «тенью дома». Я понимала это и раньше, вот только до сего дня не могла найти такому её состоянию подходящего названия.

Смерть мистера Вильерса очень переменила госпожу. Она никогда не была слишком веселой, но теперь улыбка с её лица совсем исчезла. Миссис Вильерс замкнулась в себе. Она отказалась от любимых привычек, словно бы решила, что с кончиной супруга окончилось и её существование. Нет, она не помышляла о самоубийстве. Её вера не позволяла этого. Просто она убедила себя в том, что никакие мирские радости больше ей не нужны, да и недоступны. Она сама отгородила себя от всего мира, и это её самопровозглашённое затворничество проявлялось даже, казалось бы, в совершенно ничего не значащих мелочах.

В прежние времена госпожа ежедневно совершала длительные прогулки по саду. Теперь же и в самые погожие дни миссис Вильерс не выходила из дому, а если и выходила, то только для того, чтобы дойти до надгробия супруга, побыть возле него несколько минут и снова вернуться в дом. Впрочем, задерживаться у надгробия надолго не имело для неё никакого смысла. Это был пустой камень. Дань памяти почившему супругу, не более. Дело в том, что тело мистера Вильерса затонуло вместе с кораблём, на котором он плыл во Францию. Госпоже нечего было положить в могилу и не с кем было проститься. Родственники и друзья мистера Вильерса, конечно, настояли на том, чтобы в саду усадьбы было установлено надгробие, к которому можно было бы прийти, чтобы почтить память усопшего. Но это был лишь камень. Мёртвый бездуховный камень.

Впрочем, миссис Вильерс не возражала. По просьбе родственников она указала место в саду, где можно было бы установить памятный элемент. Надгробную плиту водрузили рядом с той беседкой, где миссис Вильерс раньше предпочитала завтракать.

Теперь же она приходила сюда крайне редко, а перед этим обычно просила меня срезать в саду свежие цветы. В беседку она всегда шла одна.

Дни, когда желания посетить надгробие супруга у госпожи не возникало, она проводила в своей спальне, а с наступлением темноты, дождавшись, когда все слуги отправятся спать, выходила из комнаты и до рассвета в одиночестве бродила по пустынным коридорам особняка. Её тяготило любое общество, и она почти не занималась делами дома. Да и вообще казалось, что любые вопросы, заставляющие госпожу возвращаться из иллюзий в мир живых людей, вызывали в ней раздражение и тревогу. Даже самые простые житейские вопросы вроде пожелания относительно блюд, приготавливаемых к обеду, вызывали в ней нервную дрожь и приступ внезапного головокружения. Постепенно заботы о доме полностью перешли в руки миссис Харрис, которая, впрочем, принимала все решения, опираясь на свой многолетний опыт и знания прежних привычек госпожи. Миссис Харрис всеми силами пыталась сделать так, чтобы, несмотря на все случившиеся несчастия, течение жизни в господском доме не изменилось. Она была одинокой скалой, оказавшейся на пути бушующих морских волн. Как ни старалась миссис Харрис, как ни противилась судьбе, жизнь в особняке всё же не могла остаться прежней.

Все эти месяцы миссис Вильерс плохо спала и почти ничего не ела. Мне стоило огромных усилий заставлять её поесть хотя бы один раз в день. Впрочем, даже соглашаясь, она лишь делала вид, что поглощает пищу. Подобно капризному ребёнку, она в задумчивости размазывала еду по тарелкам, крошила хлеб и делала всё, чтобы с неё сняли эту неприятную пищевую повинность. Подобная диета, конечно же, сказывалась на здоровье госпожи. И без того бледная кожа её стала желтовато-пепельной. Морщины, которых ранее не было заметно, вдруг проявились, да так резко, что превратили её прежде молодое лицо в старушечье. Она очень исхудала. Платья, что раньше столь элегантно подчеркивали фигуру госпожи, теперь висели на ней, словно на собранной из веток кукле, которую устанавливают в деревенских огородах для того, чтобы пугать птиц. Впрочем, старые свои платья госпожа больше и не надевала. Теперь в её гардеробе существовал только один цвет – чёрный.

Миссис Вильерс отдалилась не только от друзей и дальних родственников, но и от собственных детей. Она забросила традиционные ежедневные занятия с мисс Джоан и почти не видела юного Джорджа. Занятия со мной она тоже прекратила. Теперь, вопреки обыкновению, даже заметив меня с книгой в руках, она не интересовалась, о чём я читаю, не говоря уже о том, чтобы завязать со мной длительную беседу о героях книги или социально-значимых аспектах повествования.

Казалось, весь внешний мир исчез для неё в один миг, и она заперла в свою душу в холодной темнице собственного тела.

Изредка в дом прибывали гости. Это были родственники мистера Вильерса или давние друзья семьи. Все они с присущей им искренностью беспокоились о здоровье миссис Вильерс. Любыми способами они старались вывести её из того состояния глубокой апатии, в котором она пребывала. Некоторые из них даже настоятельно рекомендовали миссис Вильерс переехать вместе с семьёй в Лондон, но все убеждения были тщетны. К тому же все эти уговоры очень утомляли миссис Вильерс. Постепенно она отказалась от приёма гостей, и тех, кто всё же решался посетить усадьбу, встречала юная мисс Джоан. Именно от неё гости и узнавали о печальном состоянии хозяйки дома.

Со временем гости стали прибывать всё реже, а затем и вовсе забыли дорогу в дом миссис Вильерс.

Единственным человеком, которого госпожа всегда позволяла приглашать к себе, был отец Браун, пожилой настоятель нашего прихода. Вообще, после кончины мистера Вильерса госпожа, и прежде бывшая достаточно религиозной, сделалась особенно набожной. Закрывшись в своей спальне, она часами напролет молилась, а из всех книг теперь предпочитала Библию. Длительные религиозные беседы с отцом Брауном действовали на миссис Вильерс успокаивающе. После его посещения у госпожи всегда появлялся аппетит, и даже бледность лица становилась не такой уж мертвенной. Отец Браун приходил не чаще одного раза в неделю, но все мы были бесконечно благодарны ему и за это.

    27 мая 1851 года. Шесть часов после полудня.

Сегодня были похороны миссис Харрис.

Около пяти недель назад нашу незаменимую управляющую свалила тяжёлая лихорадка. Все мы – как прислуга, так и господа – ожидали, что миссис Харрис, всегда обладавшая поистине богатырским здоровьем, скоро поправится, но с каждым днём ей становилось только хуже. Странно было видеть, как эта сильная, крепкая женщина иссыхает на глазах. За неделю болезни она уменьшилась почти вдвое. Усугубляла лихорадку ещё и необычная засуха, установившаяся в наших краях в эти дни. В доме было невыносимо жарко и душно. Открытые настежь окна не способствовали появлению прохлады. Лишь поздней ночью возможно было отдохнуть от этого пекла.

При всей суровости миссис Харрис в эти печальные недели сложно было найти среди прислуги тех, кто не желал бы её скорейшего выздоровления. Даже те, кому чаще всего доставалось от управляющей, за вечерней трапезой вместе с остальными молились о её здоровье. Миссис Вильерс тоже очень переживала. Тревога о здоровье управляющей на некоторое время вернула госпожу в реальный мир. Она приказала привести в дом доктора Гилберта. Он осмотрел миссис Харрис, дал необходимые лекарства, но, ссылаясь на наличие ещё нескольких срочных пациентов, задерживаться в усадьбе не стал. Впрочем, доктор приезжал осматривать миссис Харрис через день и каждый раз уходил от неё, в задумчивости качая головой. Такое поведение мистера Гилберта рождало в нас ещё больше тревоги.

Больше всех о здоровье управляющей переживал мистер Хилл. Дело в том, что с миссис Харрис они дружили долгие годы. Болтливые кухарки иногда даже шутили, что если бы мистер Хилл был понастойчивее, то из них с миссис Харрис получилась бы весьма неплохая пара, да и миссис Харрис, при таком раскладе, вероятно, была бы не столь сурова к прочей прислуге. Шутки эти не имели под собой никаких серьёзных оснований, так как отношения мистера Хилла к миссис Харрис не имели ни тени романтики. Они познакомились ещё в те времена, когда миссис Харрис не была вдовой. Мистер Хилл дружил с мистером Харрисом, а чуть позже подружился и с его супругой. У миссис Харрис всегда был жёсткий характер, но мистеру Хиллу это не мешало. Как раз напротив, именно этот отчасти мужской нрав миссис Харрис позволил ей и мистеру Хиллу по-настоящему подружиться.

Что же касается романтических чувств, то, если в юности мистер Хилл и помышлял о женитьбе, позже же, получив должность камердинера мистера Вильерса, на время отложил эту мысль, а затем и совсем забросил. После смерти мистера Харриса мистер Хилл даже и не подумал предложить миссис Харрис новый союз. Вопреки домыслам прислуги, мистер Хилл видел в управляющей друга, а не женщину и понимал, что если бы они с миссис Харрис объединились в брачный союз, то дружбе этой, настоящей и чистой, пришёл бы конец. Дружба же для мистера Хилла всегда была важнее любви.

Теперь же, наблюдая за тем, как миссис Харрис постепенно угасает, мистер Хилл страдал. Он взял на себя основные заботы о ней. Сам кормил её, делал ей прохладные компрессы, следил за её покоем, а в часы, когда она спала, выходил в сад и срезал свежие цветы, чтобы принести их в крохотную спальню своей подруги. Ему казалось, что живые цветы смогут поделиться своей свежестью с умирающей и дать ей силы для выздоровления. Не вышло.

В период болезни миссис Харрис в доме воцарился настоящий хаос. Раньше я никогда не задумывалась о том, какое влияние может оказывать один человек на жизнь прочих. Казалось, с болезнью управляющей ничего не должно было измениться. Вся прислуга работала, как и прежде, старательно и прилежно, все были на своих местах и выполняли любые распоряжения господ, но… Каждое дело теперь сопровождалось необъяснимой суетой, спорами. То тут, то там появлялись недосмотры и недоделки. А однажды даже случилось так, что обед господам был подан с опозданием почти на час. Произошло это, потому что две кухарки, ещё с вечера поругавшиеся между собой из-за какой-то ерунды, вздумали продолжить конфликт с утра. Дело дошло до драки, в результате которой одна из кухарок уронила кастрюлю с почти уже приготовленным бульоном. Кухарок, конечно же, разняли, но приготовление обеда пришлось начинать заново.

Вполне естественно, что эта неприятная ситуация рассердила миссис Вильерс. Она вызвала всех работников кухни к себе и долго отчитывала. Меня не было при этом, но я видела, какими расстроенными вышли кухарки от хозяйки. Лица у них горели от стыда, а глаза некоторых казались заплаканными. И всё же, несмотря на все беспорядки, миссис Вильерс не спешила назначать нового управляющего. Как и все в доме, она до последней минуты надеялась на то, что миссис Харрис всё же поправится.

Похороны миссис Харрис были многолюдны. Проститься с ней захотели не только те, кто служил в господском доме, но и многие деревенские жители. Миссис Вильерс не была против. Прощание организовали прямо во дворе у главного входа. Здесь же был подготовлен и навес, под которым установили столы с поминальным угощением для прислуги и деревенских.

Гроб установили перед лестницей, ведущей ко входу в дом. Миссис Вильерс и мисс Джоан стояли на нижней ступени лестницы прямо у гроба. Кормилица, качавшая на руках дремлющего Джорджа, держалась немного позади. Я же стояла рядом с миссис Вильерс, а остальная прислуга разместилась во дворе по другую сторону гроба.

Прощание началось в полдень. Отец Браун, одетый в чёрную сутану, прочитал молитвы над усопшей. Несмотря на свои преклонные лета, священник был весьма энергичен и бодр. Его низкий, бархатистый, но в тоже время громкий голос был слышен в каждом уголке двора. Почти все присутствующие плакали. Миссис Вильерс тоже плакала. Прежде я никогда не задумывалась над тем, была ли она близка с миссис Харрис. Они почти не разговаривали. Миссис Вильерс давала распоряжения, а миссис Харрис их выполняла. Но сейчас, глядя на слёзы миссис Вильерс, я поняла, что миссис Харрис для неё была своего рода символом порядка и покоя в доме. С этого дня жизнь в доме миссис Вильерс должна была перемениться навсегда.

Отец Браун пришёл на прощание с миссис Харрис не один. Чуть в стороне от старого священника я заметила его пожилую супругу и сына. После того, как отец Браун окончил чтение молитв и люди стали подходить попрощаться с усопшей, миссис Браун и молодой мистер Браун подошли к миссис Вильерс, чтобы засвидетельствовать ей своё почтение.

– Миссис Вильерс, – заговорила миссис Браун, оказавшись рядом. – Примите наши искренние соболезнования. Миссис Харрис была ответственным работником и хорошим человеком.

– Благодарю вас, миссис Браун, – ответила госпожа, слегка склонив голову.

Я заметила, что миссис Браун, не уступавшая по возрасту своему супругу, относилась к миссис Вильерс с почти материнской теплотой. Я предположила, что отец Браун, возвращаясь домой после очередного посещения госпожи, вероятно, делился с супругой своими переживаниями относительно судьбы и здоровья миссис Вильерс, и теперь миссис Браун, будучи, очевидно, от природы человеком весьма добросердечным, воспользовалась представленной возможностью и, поддавшись чувству сострадания, решила оказать посильную помощь моей госпоже. Вообще, миссис Браун производила впечатление женщины недалекой, но очень порядочной и доброй. От неё словно бы лучилась уютная теплота.



Иными словами, миссис Браун произвела на меня самое приятное впечатление, чего нельзя было сказать о её сыне. Молодой мистер Браун, Оливер, как представила его мать, на церемонии прощания выглядел очень отрешённым. Вероятно, он не был знаком с миссис Харрис и пришёл сюда только потому, что здесь были его мать и отец. На вид Оливер был не многим старше меня годами, носил скромную одежду, свойственную его положению, но было в нём что-то, что, как мне казалось, противоречило его облику. Он был красив, но словно бы пытался спрятать эту красоту напускной скромностью. Осанка его была ровной и даже несколько горделивой, что никак не вязалось с простотой одежды. Встретившись с миссис Вильерс, он поприветствовал её согласно приличиям, но в этот момент во взгляде его тёмных глаз мелькнуло что-то… Мне сложно это назвать. Быть может, это удивление… Или интерес… Или, может быть, внезапно развеянная скука… Не знаю. Знаю лишь, что взгляд этот мне не понравился.

Миссис Вильерс же почти не обратила внимания на молодого мистера Брауна. Едва поздоровавшись с ним, она перевела свой взор на миссис Браун.

Пожилая дама тем временем продолжала говорить:

– Миссис Вильерс, если у вас будут сложности с поиском замены для миссис Харрис, вы смело можете обращаться ко мне. Я знаю нескольких женщин из деревни, кто смог бы отлично подойти на эту работу.

– Спасибо за заботу, миссис Браун, – госпожа слегка улыбнулась. – Думаю, у меня есть человек, подходящий на эту должность.

– Вот и замечательно, миссис Вильерс, – кивнула пожилая дама. – Замечательно. Но вы всё равно не забывайте о нас. Мы с мистером Брауном всегда готовы прийти к вам на помощь. Если вам что-то понадобится, сразу же обращайтесь. Можете присылать слуг, а можете и сами приезжать. В нашем доме вам всегда рады.

– Спасибо, миссис Браун. Вы очень добры.

Находиться в обществе долгое время миссис Вильерс не могла и потому, дав мистеру Хиллу распоряжение приглашать господ на поминальный обед, отправилась к себе, попросив меня сопроводить её. Когда мы оказались в спальне, миссис Вильерс села в кресло, стоявшее около окна, и внимательно посмотрела на меня. Я осталась стоять, ожидая её приказаний.

– Бетти, – начала она крайне серьёзно. – Сколько тебе лет?

– Скоро будет восемнадцать, госпожа, – ответила я, несколько смутившись. Вопрос, заданный госпожой, показался мне неожиданным.

Миссис Вильерс немного помолчала, словно бы размышляя о чем-то, что её очень тревожило, а потом сказала:

– Бетти, я хочу, чтобы ты заняла место миссис Харрис.

Я уставилась на госпожу в удивлении. На секунду мне показалось, что я просто не так её расслышала. Затем я подумала, что госпожа немного не в себе и вдруг решила так неудачно подшутить. Но лицо миссис Вильерс оставалось серьёзным и спокойным.

– Почему ты молчишь? – наконец, спросила она. – Ты услышала меня? Я хочу, чтобы ты заняла место миссис Харрис. Что ты об этом думаешь?

– Госпожа, – пребывая в нерешительности, начала я. После того как она повторила своё предложение, у меня не осталось никаких сомнений в том, что расслышала я верно и что это не глупая шутка. Я сказала: – Не думаю, что я справлюсь. Некоторые слуги проработали в этом доме намного дольше меня. Они знают куда больше, чем я. У них больше опыта, да и вряд ли они станут слушать меня так, как слушали миссис Харрис. Я думаю, можно найти среди них более подходящего человека. Например, мистер Хилл…

Миссис Вильерс нетерпеливо взмахнула рукой, призывая меня к молчанию.

– Всё, что ты говоришь, Бетти, верно, и я очень рада, что ты это осознаешь. Это лишь подтверждает то, что я сделала правильный выбор. Что касается твоего опыта, то, напомню, что ты служишь моей горничной уже три года, и у меня никогда не было к тебе нареканий. Теперь ты единственная из слуг в этом доме знаешь все мои потребности и сможешь исполнить любое моё приказание так, как мне это необходимо. Никто из слуг, кроме тебя, даже мистер Хилл, этого не может. Что касается твоей молодости… Быть может, это даже плюс. В тебе есть жизненная сила, а значит, ты сможешь поставить дела в этом доме на лад. Плюс ко всему ты обучена грамоте, умеешь считать и читать. Кто ещё из слуг может этим похвастаться? А то, что тебя не станут слушаться… – она задумчиво пожала плечами. – Если я прикажу, они не посмеют роптать.

Слова госпожи привели меня в смятение. С одной стороны, я понимала, что она права. Госпожа хотела вернуть покой в этот дом и в свою жизнь, и я действительно знала, как это сделать. С другой стороны, меня снедала тревога и неуверенность в собственных способностях. Ко всему прочему я боялась оставлять миссис Вильерс. Я знала, насколько была одинока госпожа, как она боялась оставаться одной.

– Если я возьму на себя обязанности управляющей, – сказала я с некоторой осторожностью, – я не всегда смогу оказываться рядом, когда вам это будет необходимо.

– Верно, – кивнула миссис Вильерс. Мой вопрос её нисколько не удивил, и я поняла, что она уже и сама думала об этом. – Одним из первых твоих заданий будет найти мне новую горничную. Ты знаешь мои требования, постарайся найти самую подходящую. Она будет выполнять основные работы, но некоторые обязанности, – она на секунду замолчала, а затем добавила: – вроде чтения писем, пусть сохранятся за тобой. Ты останешься моим доверенным человеком, она же будет следить за порядком в моих комнатах, приносить мне еду и помогать с одеждой.

Я понимающе кивнула. Миссис Вильерс всегда с трудом доверяла людям, а в последние годы новые знакомства доставляли ей только лишние тревоги. Я пообещала себе, что найду для неё самую лучшую горничную.

   25 апреля 1854 года. Полдень.

Утром я застала миссис Вильерс в необычно приподнятом настроении. Вообще, в последние месяцы она всё чаще пребывала в жизнерадостном состоянии. Тоска по усопшему супругу постепенно уступала место привязанности к детям. Мисс Джоан уже вошла в пору девичества, и теперь наставления и внимание матери ей были особенно полезны. Впрочем, она всегда была девушкой мудрой. Не только прекрасную внешность, но и глубокий, рассудительный ум унаследовала она от матери. Тяжёлые потери, свалившиеся на их семью, сделали мисс Джоан не по годам взрослой и самостоятельной.

Молодой Джордж рос крепким, игривым мальчиком. Он мало сидел на месте, и все, кто видел его хоть раз, признавали, что каким-то удивительным образом он унаследовал характер своего почившего дяди. Миссис Вильерс, после смерти супруга почти переставшая замечать сына, постепенно приняла и полюбила его. Он напоминал ей брата. В последние месяцы миссис Вильерс почти не расставалась с маленьким Джорджем. Они вместе играли. Госпожа читала ему книги и сама укладывала спать. С наступлением весны миссис Вильерс вместе с Джорджем стала совершать прогулки по саду. Часто к ним присоединялась и мисс Джоан. В дом возвращался покой.

Когда сегодня утром я вошла в спальню госпожи, я застала её за переменой платья. Гвен, новая горничная миссис Вильерс, ловкими движениями шнуровала корсет госпожи. Гвен была моложе меня на пару лет. Я отыскала её через своих родных в деревне почти сразу после того, как миссис Вильерс назначила меня управляющей. Гвен была послушной, исполнительной и внимательной. Она во всём устраивала госпожу, да и меня. Единственным, что меня настораживало в Гвен, была её болтливость. В отличие от меня новая горничная госпожи не могла находиться одна. Ей постоянно нужна была компания, и поэтому в периоды, когда госпоже не требовались её услуги, Гвен приходила на кухню. Она быстро нашла общий язык с кухарками, не меньшими сплетницами, чем сама Гвен. Возможно, если бы я работала управляющей в другом доме и в другой семье, излишняя болтливость горничной меня вряд ли бы смутила, но я не хотела, чтобы о некоторых странностях миссис Вильерс знала вся имевшаяся в доме прислуга. Поэтому за Гвен я присматривала с удвоенной внимательностью.

Гвен помогла миссис Вильерс надеть чёрное выходное платье, а затем полезла в шкаф, чтобы подобрать подходящую шляпку. Эти манипуляции крайне удивили меня, так как со смерти мистера Вильерса госпожа ещё ни разу не покидала пределов усадьбы.

– Вы куда-то собираетесь, госпожа? – с любопытством спросила я.

– Да, – ответила она, несколько нервно передёрнув плечами, – Я хочу посетить сегодня службу. Отец Браун убедил меня в том, что домашних молитв недостаточно и что в праздничные дни для души полезно объединить свою молитву с молитвами прочих.

Это заявление удивило и обрадовало меня одновременно. После стольких лет и многочисленных увещеваний старому священнику всё же удалось убедить миссис Вильерс хотя бы временами прерывать своё затворничество. Это не могло не радовать, и я воздала мысленную благодарность отцу Брауну.

Тем временем миссис Вильерс определилась со шляпкой и, повернувшись ко мне, сказала:

– Бетти, я вот зачем тебя позвала. Я не буду обедать сегодня дома. Отец Браун и его супруга любезно пригласили меня к себе на праздничный обед. После службы я сразу же отправлюсь к ним и пробуду там некоторое время. Джоан и Джордж поедут со мной.

– Хорошо, госпожа, – я поклонилась. – Будут ли ещё приказания?

– Пока нет, – сказала она. – Ступай.

Я ещё раз поклонилась и вышла из комнаты. Меня переполняли радостные эмоции. Я уже и не верила в то, что когда-нибудь услышу от госпожи то, что она произнесла сейчас. Госпожа собирается обедать вне дома! Она идёт на праздничную службу, а затем едет на праздничный обед! Удивительно! Ай да отец Браун! Храни его Господь!

    12 февраля 1856 года. Десять часов после полуночи.

– Госпожа сегодня снова принарядилась, – услышала я, когда зашла на кухню, чтобы проверить готов ли завтрак для мисс Джоан и юного мистера Джорджа.

Вопреки всем моим наставлениям, Гвен снова сплетничала с кухарками о миссис Вильерс. Гвен была хорошей горничной, исполнительной, внимательной, терпеливой, но в пылу юности являла собой существо несдержанное, не чуткое и, ко всему прочему, удивительно не склонное хранить чужие секреты. Не со зла, но в силу своей натуры, она выбалтывала подругам всё, что видела и слышала в комнатах господ. Кухарки же, большую часть жизни проводившие на кухне и не видевшие сами ничего, кроме стола да очага, всегда были падки до сплетен, особенно если они имели пикантную или драматическую окраску. К сожалению, люди устроены таким образом, что если в их жизнях не может произойти ничего достойного обсуждения, то они готовы с безграничным злорадством перемывать кости посторонним.

– Думаешь, она снова пойдёт к нему? – улыбнувшись и кокетливо поведя бровями, спросила у Гвен одна из кухарок.

– Уверена, – с важным видом опытного чтеца душ кивнула та. – Она надела брошь с лилией. Она всегда надевает её, когда идёт туда.

Кухарки злорадно засмеялись, но тут же умолкли, заметив меня. Кухарки, как, впрочем, и Гвен, и все остальные слуги, побаивались и сторонились меня. Они прекрасно знали о том, что мы с хозяйкой очень близки, и не хотели рисковать своей работой, сказав при мне что-либо неосмотрительное. Завести с ними дружбу для меня было невозможно, да мне этого и не хотелось. Слишком разными были наши взгляды на жизнь. Их болтливость, легкомысленность и вечная суета раздражали меня. Заняв место управляющей, я стала лучше понимать почившую миссис Харрис. Раньше я думала, что если бы она была добрее к своим подчинённым, то её бы больше любили и лучше слушались. Теперь же я знала, что добрее быть нельзя. Я даже бы не удивилась, если бы узнала, что и про меня уже сочинили какую-нибудь занимательную легенду в духе истории о том, как миссис Харрис стала вдовой. Я была строга с подчинёнными, и они, видя за мной непоколебимую поддержку госпожи, не смели игнорировать мои приказы.

Единственным человеком среди прислуги, кто не изменил отношения ко мне после того, как я стала управляющей, был мистер Хилл. Оказалось, что он и прежде был уверен в том, что рано или поздно именно я сменю на посту миссис Харрис. Он даже однажды рассказал мне, что миссис Харрис в юности, так же как и я, работала горничной госпожи, но не миссис Маргарет Вильерс, а матери мистера Вильерса.

Что же касается сплетен, то и дело распускаемых прислугой, то, конечно, я была против этого, но сделать с ними ничего не могла. Запретить прислуге распускать слухи было всё равно, что запретить им дышать.

В последнее же время все сплетни в доме касались только одной темы – отношений миссис Вильерс и мистера Оливера Брауна. По слухам, между ними существовала романтическая связь, но никаких подтверждений этому не было. Причиной же этих интригующих домыслов было то, что миссис Вильерс за прошедшие месяцы заметно изменила уклад собственной жизни. Церковная служба, которую она посетила пару лет назад, пошла ей на пользу. Миссис Вильерс не отказалась от траурных одежд, но постепенно перестала прятаться от общества. Она начала регулярно посещать церковь. Отец Браун всё так же навещал её дома, а иногда приводил с собой миссис Браун и сына. Миссис Вильерс тоже часто стала посещать их. Раз в неделю они приглашали госпожу на обед, и она задерживалась там до позднего вечера.

Собственно, эта тесная дружба с семьёй священника и стала причиной для пикантных подозрений в адрес госпожи. Прислуга сразу же приписала изменение настроения миссис Вильерс влюблённости. Оставалось только решить, в кого влюблена госпожа. Вариантов оказалось немного. Отец Браун был стар и тем более женат, то есть, по компетентному мнению кухарок, не был достоин для рассмотрения в качестве потенциального ухажёра для госпожи. А вот молодой мистер Оливер Браун, по мнению тех же самых кухарок, был вполне себе ничего. И даже более того. Любая кухарка мечтала бы о подобном кавалере, и поэтому, обсудив и взвесив все немногочисленные доводы, прислуга пришла к неминуемому выводу о том, что у миссис Вильерс и мистера Оливера Брауна завязались отношения.

Отношения эти вряд ли бы вызвали у кого-нибудь такой оживлённый интерес, если бы не любопытная разница в возрасте гипотетических влюбленных. Миссис Вильерс было тридцать четыре года, а мистеру Оливеру недавно исполнилось двадцать семь лет. Подобная разница в возрасте, если бы она была в пользу мужчины, не вызвала бы ни у кого вопросов, но отношения, где женщина оказывалась на несколько лет старше избранника, неминуемо пробуждали в людях осуждающий ропот. Если бы подобные отношения между миссис Вильерс и мистером Оливером Брауном действительно существовали, они бы вызвали порицание не только в среде прислуги, но и в куда более благородном обществе. Я не верила в то, что миссис Вильерс, столь правильная и строгая во всём, решилась бы на такое.

Конечно, сами по себе эти отношения не казались чем-то невозможным. В свои тридцать четыре года миссис Вильерс выглядела достаточно молодо. Оставив в прошлом затворническую жизнь, вернувшись к ежедневным прогулкам по саду и своевременному питанию, она быстро обрела былую красоту. Морщины, проявившиеся в период скорби, вскоре разгладились. Лицо обрело румянец, свойственный лишь юным девам. Миссис Вильерс снова расцвела, и это было заметно.

В последние месяцы она окончательно перестала скрываться от общества, возобновила переписку со старыми друзьями. Некоторых из них принимала в доме и даже сама пару раз уезжала погостить в их имения. Было ли это результатом влияния мистера Оливера, я не знаю. Но если и так, то я была бы склонна поблагодарить его за то, что миссис Вильерс снова стала жить.

Впрочем, повторюсь, доказательств существования романтической связи между мистером Оливером Брауном и миссис Вильерс не было. Не знаю, что происходило в дни, когда миссис Вильерс отправлялась на обед в дом мистера Брауна, но в дни, когда отец Браун навещал миссис Вильерс вместе с сыном, сложно было даже предположить, что между госпожой и сыном священника существуют хоть какие-то отношения. Как правило, в часы визитов миссис Вильерс вела длительные религиозные беседы с отцом Брауном, мистер Оливер же в основном молчал, скучающе поглядывал в окно и редко включался в разговор.

И всё же было между ними и кое-что необычное. Так же как и прежде, я ежедневно помогала миссис Вильерс разбирать почту. Большинство писем она приказывала мне прочитывать сразу, но были и те, которые она просила отложить, чтобы прочитать позже лично. Несколько раз среди таких писем оказывались послания от мистера Оливера Брауна. Что и зачем он писал хозяйке, я не представляла, но знала наверняка, что миссис Вильерс ни разу не ответила ни на одно его письмо.

    13 ноября 1856 года. Девять часов после полудня.

Сегодня в доме царила непривычная суета. Причина всеобщего беспокойства была очень проста – впервые за прошедшие шесть лет миссис Вильерс решила отпраздновать свой день рождения.

Идея эта пришла к ней внезапно. Пару недель назад мы с миссис Вильерс разбирали почту и среди прочих посланий обнаружили письма от нескольких давних знакомых госпожи. Миссис Вильерс попросила меня зачитать их вслух. Письма были наполнены таким искренним теплом и любовью, что оказали на миссис Вильерс сильное ностальгическое действие.

– А может быть, мне организовать приём? – спросила миссис Вильерс, задумчиво повертев в руках очередной конверт, а затем отложив его в сторону. – Приём, скажем, в честь моего дня рождения? Это ведь довольно скоро. Что думаешь, Бетти?

Её предложение немало удивило меня. Конечно, последний год госпожа жила не так уединённо, как раньше. Время от времени она принимала гостей, посещала церковь и регулярно выходила на прогулки, но я боялась, что и теперь шумная многолюдная компания быстро утомит её. Кто знает, не скроется ли госпожа в своей спальне спустя пятнадцать минут после начала приёма?

Тем не менее я видела, что идея отпраздновать день рождения очень воодушевила миссис Вильерс. Глаза её заискрились азартом, губы тронула нежная улыбка, и я поняла, что где-то в глубине себя госпожа уже видит картины предстоящего приёма.

– Если вы этого хотите, госпожа, – ответила я ей, – мы с радостью подготовим всё для праздника. Кого бы вы хотели пригласить?

Миссис Вильерс на секунду задумалась, а затем перечислила имена нескольких знакомых ей семейств, проживавших относительно недалеко и часто навещавших миссис Вильерс. Среди прочих было и семейство мистера Брауна.

В то же утро мы составили приглашения, обсудили меню и основные пожелания госпожи. Никогда прежде мне не приходилось самостоятельно организовывать важные приёмы. Я была растеряна, но миссис Вильерс, на моё удивление, отлично знала, каким хочет видеть будущий приём, и давала вполне чёткие и ясные распоряжения. Мне оставалось лишь с максимальной точностью выполнять её пожелания.

Первые гости, проживающие дальше прочих, начали прибывать ещё за день до приёма. Миссис Вильерс встречала их с большим воодушевлением и лично угощала. Для гостей были приготовлены самые лучшие комнаты.

Вечер и утро прошли в приготовлениях к приёму. Волновались все. Никто не знал наверняка, чем обернётся эта затея, но все как могли старались поддерживать в миссис Вильерс самое благоприятное настроение. Миссис Вильерс переживала больше всех. Ей очень хотелось, чтобы этот приём прошёл идеально, но, как известно, совершенств не существует. То и дело случались какие-нибудь мелкие неприятности: утром разбилась любимая ваза хозяйки, из-за дождливой погоды задержалась поставка вина, а платье, которое было заказано госпожой специально для приёма и вопреки обыкновению последних лет предполагалось не чёрным, а тёмно-синим, оказалось не совсем того оттенка, который задумывала миссис Вильерс. Всё это и многое другое тревожило госпожу, и, если бы не мисс Джоан, она, скорее всего, в последний момент отменила бы приём. Деликатная же от природы мисс Джоан умела каждый раз находить нужные слова, чтобы успокоить мать. Впрочем, у мисс Джоан была и своя причина ждать этого приёма. Совсем недавно она обручилась с мистером Марлоу, молодым состоятельным землевладельцем, чьё имение находилось неподалеку от Лондона. Миссис Вильерс настояла на том, чтобы свадьба её дочери и мистера Марлоу состоялась не раньше, чем мисс Джоан исполнится восемнадцать лет. Влюблённые приняли это условие, но очень страдали, так как из-за разделявшего их расстояния не могли часто видеться. На приём в честь дня рождения госпожи мистер Марлоу, конечно же, был приглашён, и теперь мисс Джоан с нетерпением ожидала его прибытия.