Чёрная лента

– Не смогу, – наконец, сказала она и, отвернувшись, протянула письмо мужу.

Мистер Вильерс был встревожен поведением жены куда больше, чем самим странным письмом. Он взял конверт и уверенной рукой вскрыл его. Ему хватило пары секунд на то, чтобы прочитать содержимое послания. Куда больше времени ему потребовалось на то, чтобы подобрать слова, дабы передать суть письма супруге.

– Милая, – осторожно начал он, – здесь написано…

– Что мистер Квинси, – каким-то глубинным обречённым голосом закончила за него миссис Вильерс, – скончался. В прошедшую среду.

Мистер Вильерс с удивлением и испугом уставился на жену.

– Откуда ты знаешь? – спросил он.

– Не спрашивай, – едва слышно прошептала она. – Никогда не спрашивай.

Несколько мгновений миссис Вильерс молчала. Я видела, что она борется со слезами. Её руки, теребившие подол платья, дрожали. Мистер Вильерс смотрел на неё встревоженно и озадаченно. Полагаю, что он хотел прижать её к себе, но что-то непривычное, что-то чуждое в облике супруги сдерживало его.

Через какое-то время миссис Вильерс выпрямилась и обратила лицо к мужу. Облик её снова переменился. Слёз больше не было, даже бледность несколько отступила с её лица. Казалось, в этот странный напряжённый миг она поняла что-то внутри себя или даже приняла это. Она вдруг стала спокойна. Она всё так же была грустна, но более не испугана и не встревожена.

– Могу я попросить тебя об одном одолжении? – спросила она мистера Вильерса.

– Всё, что хочешь, – сказал мистер Вильерс, в волнении опускаясь на колени у её ног.

– Только что ты спрашивал меня о том, что случилось с моей рукой. Прошу тебя больше никогда не задавать этот вопрос. Пусть это будет казаться странным, но эта чёрная лента теперь навсегда останется на моём запястье. Если тебе так будет легче понять, считай, что ношу её в память о брате, но никогда, слышишь, никогда не проси меня снять её. Не проси её снять и не пытайся под неё заглянуть. Пообещай мне это.

– Обещаю, дорогая, – с очевидной тревогой за здоровье супруги произнёс мистер Вильерс.

      14 марта 1849 года. Первый час после полудня.

Сегодня я застала миссис Вильерс в слезах. В последние дни ей было нехорошо. Она ощущала сильную слабость и почти не вставала с постели. Её терзали сильные головокружения, но она наотрез отказывалась пригласить к себе врача. Недомогание госпожи длилось уже третий день, и, так как лучше ей не становилось, мистер Вильерс тайком приказал пригласить в дом доктора. Мистер Хилл отправился за ним рано утром.

Надо сказать, что миссис Вильерс терпеть не могла врачей. Они навевали на неё воспоминания о детстве и потере родителей. К тому же она не очень любила прикосновения к своему телу. Подобные излишества она могла допустить только со стороны мистера Вильерса, дочери и своей личной горничной, то есть меня. Доктора же, в силу своей профессии, то и дело норовили ощупать госпожу, что доставляло ей массу неудобств. Мистер Вильерс, конечно же, знал о той неприязни, что испытывала к врачам его супруга, но его беспокойство о её самочувствии было куда сильнее, чем нежелание доставить ей неудобства.

Так, не дождавшись разрешения супруги, рано утром мистер Вильерс отправил мистера Хилла за мистером Гилбертом. Надо сказать, что доктор Гилберт был единственным врачом, которого миссис Вильерс хоть как-то допускала к своему телу. Он жил не близко, но, зная о страхах миссис Вильерс и ценя её доверие, никогда не отказывался приехать.

Мистер Хилл привёз доктора незадолго до полудня. Когда мистер Гилберт вошёл в спальню госпожи, она недовольно нахмурилась и с тревогой и некоторым подозрением посмотрела на меня. Всё утро я, стремясь развлечь госпожу, читала ей книгу. Когда в комнату вошёл врач, я прекратила чтение и обратила взор на посетителя.

Доктор Гилберт был высоким худощавым мужчиной с узким лицом и близко посаженными карими глазами. На заострённом носу его помещались очки с круглыми линзами. Седые, заметно редеющие волосы были аккуратно острижены и зачёсаны назад. В руках доктор держал довольно громоздкий чемодан, где, как всем было известно, он содержал свои инструменты и лекарства, необходимые для оказания врачебных услуг вне больницы. Взгляд у доктора Гилберта был строгий, если не сказать высокомерный. Я побаивалась попадаться ему на глаза. Дело в том, что мистер Гилберт смотрел на окружавших его людей с такой внимательностью, словно бы в эту секунду видел их не просто без одежды, но и без кожи, и если бы вы в этот момент попросили его назвать все ваши болячки, то он перечислил бы их с точностью, с какой не ответил бы на этот вопрос и сам Создатель. Эта его проницательность пугала меня, но, возможно, именно она и послужила причиной того, что доктор Гилберт стал единственным врачом, которого госпожа соглашалась принять в этом доме.

– Добрый день, миссис Вильерс, – довольно добродушно сказал доктор Гилберт, входя. При этом он, не дожидаясь разрешения, по-хозяйски поставил свой чемоданчик на стол, а сам приблизился к постели больной. – Слышал, что вам нездоровится.

Миссис Вильерс наблюдала за его действиями с заметной тревогой.

– Оставь нас, Бетти, – сказала она, обращаясь ко мне.

Я послушно вышла, но осталась в коридоре на случай, если доктору или госпоже потребуется помощь. Мистер Гилберт пробыл в комнате госпожи около четверти часа. Затем он вышел и, спросив меня, где найти мистера Хилла, стремительно проследовал по коридору. Вид у него был несколько озадаченный.

Теряясь в догадках, я вернулась в спальню госпожи. Миссис Вильерс, откинувшись на подушках, полулежала в постели. Она закрыла лицо руками, но по содроганию плеч я поняла, что она плачет.

Миссис Вильерс всегда была добра ко мне, и теперь, глядя на её горе, мне было безумно тревожно за неё. Я не понимала, в чём причина её печали, но знала, что она не может быть пустой. Не решаясь заговорить и потревожить госпожу, я остановилась возле её постели. Вскоре миссис Вильерс немного успокоилась. Она убрала руки от лица. Глаза её были красны от слёз.

– Ты здесь, – тихо произнесла она.

– Вы что-нибудь хотите, госпожа? – спросила я, осторожно приближаясь к хозяйке.

– Разве что воды, – она равнодушно пожала плечами.

Я заметила, что руки её ещё дрожат. Погружаясь в нелёгкие мысли, она теребила чёрную ленту, которую не снимала с руки с самой кончины мистера Квинси. Не желая лишний раз беспокоить её, я подошла к столику, из хрустального графина налила в бокал воды, а затем поднесла его миссис Вильерс. Когда я снова приблизилась, она вздрогнула, взмахнула рукой и едва не выбила бокал из моих рук. Казалось, она и забыла о том, что я нахожусь рядом. Госпоже потребовалось несколько секунд на то, чтобы сообразить, зачем я протягиваю ей воду. Наконец, она приняла бокал, сделала едва заметный глоток и снова вернула мне.

– Могу я спросить, госпожа? – осторожно начала я.

Она неуверенно кивнула, но я всё же спросила:

– Что сказал доктор? Вы больны?

– Порой болезнь может быть лучшим решением, – едва слышно пробормотала она, но затем громче добавила: – Я не больна, Бетти. Беременность не болезнь. Я жду сына.

Я удивилась тому, каким обречённым голосом были произнесены эти слова. В мире, в котором я жила, беременность всегда считалась счастьем. Ну, по крайней мере, если женщина, вынашивающая малыша, замужем и живёт в достатке. А миссис Вильерс была не просто замужем. Её отношения с мистером Вильерсом всегда казались мне идеальными. Разве можно не радоваться тому, что в такой счастливой семье скоро появится малыш? Можно было бы подумать, что миссис Вильерс не хочет или не любит детей, но у них с мистером Вильерсом уже была дочь – юная мисс Джоан. Миссис Вильерс всегда относилась к дочери с неизменной теплотой, любовью и лаской, отчего для меня было ещё более удивительна её реакция на весть об ожидании второго ребёнка.

Впрочем, я как-то слышала, как три старшие горничные шутили про молодую кухарку, ожидавшую малыша. Они говорили, что женщины в период беременности становятся совсем сумасшедшими. Тогда мне показалось это довольно грубым, и я даже подумала, что на месте кухарки обиделась бы на них, но сейчас, сидя рядом с госпожой и разглядывая её заплаканное лицо, я подумала, что, возможно, старшие горничные были в чём-то правы.

Тем временем миссис Вильерс снова попросила у меня воды, утолила жажду и вернула мне бокал.

– Подай мне зеркальце, – попросила она.

Я поднялась, поставила бокал с водой на туалетный столик, взяла с него маленькое карманное зеркальце и подала его хозяйке. Глядя в зеркальце, миссис Вильерс торопливо отёрла глаза и, разочарованно вздохнув, слегка похлопала себя по щекам.

– Скорее всего, скоро сюда придёт мистер Вильерс, – пояснила она. – Не хочу, чтобы он видел, что я плакала. Я попросила доктора пока ничего ему не говорить. Я сама скажу мистеру Вильерсу, что жду его сына.

– Вы так уверены, что будет мальчик? – изумилась я.

Уверенность миссис Вильерс действительно была поразительной. Мне кажется, что, чтобы предугадать пол ребёнка до его рождения, нужно быть по меньшей мере прорицателем. Конечно, я слышала, что многие дамы во время беременности настраивают свои мысли на то, что ожидают мальчиков, так как большинство мужчин желают получить наследника, но, как говорила тётушка Рут, настрой в этом деле мало что решает, всё определяет Бог.

Миссис Вильерс же нисколько не удивилась моему вопросу. Она лишь грустно улыбнулась и сказала:

– Каждый день я стану молиться о том, чтобы это была дочь. Но это будет мальчик.

Меня безумно напугала та горечь и та обреченная уверенность, с которой произнесла она эти слова.

     27 октября 1849 года. Семь часов после полудня.

Малыш появился на свет сегодня. Как и предвидела миссис Вильерс, это был мальчик. Его назвали Джорджем в честь усопшего брата госпожи. На этом имени настоял мистер Вильерс, хотя госпожа была против.

Мистер Вильерс видел, как сильно тосковала госпожа по своему брату, и, назвав сына в его честь, хотел сделать ей приятно. Впрочем, тоску госпожи по брату видели все. Со времени кончины мистера Квинси она несколько переменилась. Миссис Вильерс и раньше была внимательна к дочери и супругу, но теперь её внимание стало граничить с жадностью. Она словно бы ревновала свою семью к себе же самой.

С того момента, как она узнала о беременности, миссис Вильерс почти не оставалась одна. Если она не занималась с дочерью, то проводила часы в кабинете супруга, тихо и безмолвно наблюдая за тем, как он работает.

Миссис Харрис утверждала, что необычное поведение хозяйки обусловлено лишь её беременностью, что, осознав себя в новом состоянии, она стала более сентиментальной и что совсем не удивительно, что ей хочется как можно больше времени проводить с семьёй.

Я же не была склонна к столь категоричной оценке изменения настроений госпожи. Да, некоторая сентиментальность миссис Вильерс, возможно, и обусловливалась её особенным положением, но всё же было в её поведении и нечто странное. Она словно бы стала маниакально зависимой от своей семьи. Она выражала свою любовь, но с какой-то жадностью, ненасытностью, словно бы она каждую секунду боялась потерять кого-либо из родных.

Внимание её было до того навязчивым, что вскоре утомило и мисс Джоан, и мистера Вильерса. Мисс Джоан всё чаще стала уклоняться от занятий и совместных чтений, подолгу исчезала в саду и всяким образом старалась избегать длительных бесед с матерью. Миссис Вильерс, казалось, этого не замечала и, напротив, всё время искала внимания дочери.

Мистер Вильерс в вопросе навязчивости госпожи оказался более терпелив. Он горячо любил свою супругу и был уверен в том, что постепенно её непомерная жажда внимания утихнет. Он, как и миссис Харрис, считал, что всему виной беременность, эмоционально отягощённая смертью брата. Он полагал, что, как только ребёнок родится, внимание миссис Вильерс переключится на него, и, утомлённая заботами о малыше, она уже не захочет докучать остальным домочадцам.

Я была согласна с этим, но только отчасти. За последние месяцы мы с миссис Вильерс очень сблизились, и я имела некоторые основания полагать, что за её приступами излишнего внимания стоят не только приливы эмоций, вызываемые беременностью.

В моменты, когда мисс Джоан сбегала от матери, а мистер Вильерс запирался в кабинете и просил ему не мешать, миссис Вильерс обращала свой взор на меня. В эти месяцы она всерьёз взялась за моё образование. За время её беременности мы прочитали большое число книг. Каждый день она подолгу рассказывала мне об интересных событиях, произошедших в истории нашей страны, и просила писать небольшие сочинения о них или личностях, участвовавших в них. Миссис Вильерс обучила меня математике, музыке, рисованию. За эти месяцы мы очень привязались друг к другу. Она стала для меня второй матерью, а я старалась быть очень благодарной ученицей и преданной подругой.

Мне нравилось учиться у миссис Вильерс. Она стала моим идеалом женской красоты и мудрости. Её внутренний мир казался неисчерпаемым колодцем знаний. Она щедро делилась ими со мной, никогда не ругалась, если у меня что-то не получалось, и искренне радовалась, когда я наконец ухватывала суть урока. Моё обучение стало её главным детищем в этот период.

В отличие от мистера Вильерса и мисс Джоан, я никогда не пряталась от внимания миссис Вильерс, каким бы навязчивым оно ни было. Я понимала, что за этим вниманием скрывается гораздо больше, чем просто сентиментальность и переживание об усопшем родственнике. Не раз я замечала, что миссис Вильерс боится оставаться в комнате одна, словно бы те мысли, что приходили к ней, когда она оставалась в одиночестве, не просто пугали её, но приводили в настоящий ужас.

Сегодня же, наконец, на свет появился долгожданный малыш. Доктор Гилберт, живший в усадьбе последние две недели, сообщил, что роды прошли хорошо и малыш родился здоровым. Мистер Вильерс был безумно рад, чего нельзя было сказать о госпоже.

Когда я вошла в спальню хозяйки, миссис Вильерс лежала в постели и держала на руках новорождённого. Она смотрела на малыша, но взгляд её не был ни нежным, ни любящим, ни счастливым. В этом взгляде читались только отчаяние и боль. Увидев её такой, я подумала, что, возможно, госпожа ещё не совсем отошла от родов, что она утомлена и до конца не осознаёт происходящее. Я забеспокоилась, не навредит ли она случайно малышу, и, подойдя ближе, спросила:

– Позвольте, госпожа, я положу ребёнка в кроватку?

Миссис Вильерс вздрогнула, словно бы только теперь заметила, что я вошла. Она испуганно посмотрела на меня, интуитивно прижав к себе младенца. Ребёнок недовольно заворчал.

– Вы, наверное, устали, – снова заговорила я. – Если малыш сыт, я могу его покачать и уложить в кроватку. Вам тоже стоит поспать.

Наконец, поняв, что я от неё хочу, миссис Вильерс кивнула. Немного приподнявшись от подушек, она ласково передала мне малыша. Ребёнок засыпал. Я осторожно переложила его в кроватку. Несмотря на то, что для юного Джорджа Вильерса уже были приготовлены отдельные покои, миссис Вильерс настояла на том, чтобы первое время ребёнок жил в её спальне. Она хотела лично заботиться о нём.

– Что-нибудь хотите, госпожа? – спросила я, возвращаясь к миссис Вильерс.

Она выглядела уставшей и бледной. Взгляд её был задумчив.

– Нет, – сказала она.

– Как вы себя чувствуете? – мне не хотелось оставлять её одну.

Доктор Гилберт предупредил меня, что в ближайшие дни мне стоит заботиться о госпоже с удвоенным вниманием.

– Все хорошо, Бетти, – сказала миссис Вильерс. – Я устала и хочу немного поспать. Ты можешь идти, но будь рядом, если ребёнок проснётся, мне нужна будет твоя помощь.

– Конечно, госпожа.

Я поклонилась миссис Вильерс, ещё раз проверила малыша – он спал, и скрылась в своей комнате.

     17 декабря 1849 года. Четыре часа после полудня.

Близится Рождество. Сегодня утром миссис Харрис попросила мистера Хилла принести с чердака коробки с рождественскими украшениями, а это значит, что в ближайшие дни горничные приступят к праздничному преображению дома. Мне очень нравится этот период. Господский дом в предрождественские дни становится каким-то особенно прекрасным. Конечно, он и в любой другой день прекрасен, но в дни праздника атмосфера его становится по-настоящему волшебной. Мне нравится заниматься преображением дома. У моих родителей не было дорогих украшений, и мы наряжали свои комнаты чем могли: сушёными грибами и ягодами, заготовленными с осени желудями, высохшими листьями и цветами.

В господском доме украшений было много. Некоторые из них даже были сделаны на заказ из стекла и хрусталя. В вечернее время они пленительно мерцали и переливались в свете свечей и пламени камина. Это зрелище завораживало. С момента переезда в господский дом предрождественские дни и само Рождество стали для меня временем истинного волшебства. Я с нетерпением ждала того часа, когда миссис Харрис даст прислуге распоряжение готовить дом к празднику.

Но в этом году миссис Харрис не торопилась. Одной из причин было то, что в доме появился малыш. Маленький Джордж, хоть и оказался на удивление спокойным и милым ребенком, всё же требовал много внимания. Заботилась о нём миссис Вильерс в основном самостоятельно, но на меня, как на её горничную, теперь были возложены обязанности помогать ей и в этом деле. Впрочем, возиться с маленьким Джорджем мне нравилось, тем более, что это снимало с меня ряд других забот о доме.

Другой причиной, по которой миссис Харрис не торопилась украшать дом, было то, что миссис Вильерс пребывала в плохом настроении. В этом году её совсем не радовало приближение Рождества, и вот почему – около шести недель назад, почти сразу же после рождения Джорджа, мистер Вильерс получил личное письмо от самого короля. Хозяина вызывали в Лондон по срочному делу. Миссис Вильерс это письмо крайне не понравилось. Она отчаянно просила супруга не ехать, но мистер Вильерс лишь посмеялся над её тревожностью, ответив, что не знает такой причины, которую бы король посчитал достаточной для неявки к нему на аудиенцию. Мистер Вильерс уехал на следующий день.

Вернулся же он сегодня утром. Всё время его отсутствия миссис Вильерс провела в необъяснимой тревоге. Ко всему прочему от волнения у неё почти пропало молоко, и миссис Харрис, несмотря на протесты госпожи, всё же потратила несколько дней на то, чтобы найти в деревне подходящую кормилицу для маленького Джорджа. Кормилицу привели в дом, но госпожа, хоть и разрешив ей на время остаться в помещениях для прислуги, всё же не подпускала её к Джорджу.

Тревога миссис Вильерс была очень сильна, но тем ярче оказалась радость от встречи с супругом. Едва экипаж мистера Вильерс показался во дворе, лицо миссис Вильерс преобразилось. Ушла болезненная бледность, а на смену ей пришёл лёгкий румянец. Глаза миссис Вильерс засияли. Она вдруг обрела забытую на время лёгкость движений и, словно юная девица, бросилась навстречу супругу.

Впрочем, счастью госпожи не суждено было продлиться долго. Сразу по приезде миссис Вильерс усадила супруга за стол. Отослав всех слуг, она сама прислуживала ему за обедом. Он принимал её заботу с привычной благодарностью и любовью. Тем не менее во взглядах его, бросаемых на супругу, читалось странное беспокойство.

После обеда мистер Вильерс попросил госпожу зайти к нему в кабинет. Мне было велено принести им чай. В тот момент, когда я, держа в руках поднос с чайником и чашками, вошла в кабинет, мистер Вильерс стоял у окна и смотрел куда-то вдаль. Госпожа сидела в кресле позади него. Поза её выдавала крайнее напряжение. Не глядя на супруга, она нервно теребила чёрную ленту, неизменно оплетавшую запястье её правой руки.

От миссис Вильерс веяло тревогой, и это чувство, исходя от неё, словно бы таинственное прозрачное полотно окутывало всё, что находилось в кабинете. Проникло оно и в меня, и я, забыв про принятые в этом доме правила, замерла, так и не поставив поднос на стол.

– Неужели ты обязан ехать сейчас? – в волнении спросила госпожа.

– Таков приказ, милая, – ласково сказал мистер Вильерс.

Он отвернулся от окна, подошёл к госпоже и, стремясь вселить в супругу хоть немного уверенности, осторожно взял её за плечи.

– Его величество, – добавил хозяин, – желает, чтобы к Рождеству я был во Франции. Я встречусь с несколькими важными людьми, передам им послания от нашего короля и сразу же отправлюсь назад.

– Но французы опасны! – возразила миссис Вильерс. – Ты же сам мне говорил это. Одного своего короля они убили, другой чудом сбежал. Как может наш король отправлять тебя к этим людям?

Мистер Вильерс тепло улыбнулся и притянул к себе супругу. Она прильнула к его плечу. Лицо её было бледно.

– В этой поездке, – сказал мистер Вильерс, – мне не угрожает никакой опасности. Во Франции сейчас новое республиканское правительство. Наш король уже давно ведёт с их новым правителем, Луи Наполеоном, дружескую переписку. Наши страны не враждуют, и, чтобы дружба эта укрепилась ещё больше, я должен отправиться во Францию и подписать несколько важных бумаг. Тебе не о чем беспокоиться. Французы ждут меня как друга. Мы быстро покончим со всеми делами. Не пройдёт и трёх месяцев, и я буду снова дома, рядом с тобой.

Миссис Вильерс молчала, прижавшись к плечу мужа. Её лицо было мокрым от слёз. Чтобы сдержать их, она добела прикусила нижнюю губу, но это нисколько не помогало.

– Ну что же ты, – мистер Вильерс попытался обнять её ещё крепче, но миссис Вильерс вдруг отстранилась.

– Умоляю тебя, останься, – голосом, неестественно надломленным и словно бы не принадлежащим ей самой, проговорила она.

Рыдания нахлынули на неё с новой силой, и госпожа вновь, дрожа, упала в объятия супруга.

Мистер Вильерс бросил на меня строгий взгляд, и я, сообразив, наконец, что присутствую в кабинете слишком долго, поставила поднос на стол, молча поклонилась и вышла. Увиденное в кабинете поразило меня. Я никогда не видела госпожу в подобном надломленном, жалком состоянии. Для меня её поведение было странным. Госпожа всегда казалась женщиной мудрой и сильной, но её нежелание отпускать мистера Вильерса в поездки выглядело не слишком рассудительным, если не сказать эгоистичным. Сцена, увиденная мною в кабинете, казалась нелогичной и неправильной, словно бы героями её были совершенно другие, незнакомые мне люди.

Некоторое время я стояла за дверью, прислушиваясь. Я слышала, как рыдания госпожи то и дело переходили в крики, постепенно срывающиеся на визг. Мистер Вильерс поначалу пытался успокоить её, но вскоре и сам стал повышать голос. Через несколько минут они уже оба кричали в отчаянной попытке убедить друг друга в своей правоте. Наверное, это была первая их ссора за всю семейную жизнь. Госпожа требовала, чтобы супруг остался, он же, сколько бы ни хотел, в этот раз не мог ей уступить.

   30 декабря 1849 года. Два часа после полудня.

С момента отъезда мистера Вильерса госпожа притихла. От тревоги за супруга молоко у неё пропало окончательно, и теперь миссис Вильерс уже не противилась присутствию в доме кормилицы. Юного Джорджа вскоре перевели в отдельные покои, соседствующие со спальней госпожи. Она сама так решила. С момента отъезда мистера Вильерса ей отчего-то стало тяжело смотреть на сына, и она полностью поручила его заботам кормилицы.

Каждый день мы с миссис Вильерс проводили одинаково. Утром я помогала ей собираться, затем она завтракала в малой гостиной, после чего мы вместе около часа гуляли по крытой оранжерее. С самого отъезда хозяина погода резко испортилась. Дождь лил почти беспрерывно, пришедший с севера ветер буйствовал. Вчера днём мистер Хилл сообщил госпоже, что в саду от непогоды сломалось четыре плодовых дерева. Впрочем, в последние дни миссис Вильерс почти не заботило то, что происходит в саду, да и в доме. Все мысли её были с мистером Вильерсом. Она ждала от него письма.

Почту приносили к полудню. Мы разбирали её вместе, сидя в кабинете мистера Вильерса. После смерти мистера Квинси у миссис Вильерс появилась ещё одна странность – она боялась прикасаться к письмам. Обычно почтой занимался мистер Вильерс, но в период его отъездов эта забота ложилась на плечи госпожи. В такие дни она приглашала меня в кабинет, усаживала в кресло хозяина, а сама располагалась в кресле напротив. На столе обычно уже лежала аккуратная стопка писем, принесённая заведомо миссис Харрис.

Разбор почты происходил у нас всегда одинаково. Я брала письма из стопки поочередно и зачитывала вслух имя отправителя. Если миссис Вильерс считала это необходимым, я вскрывала письмо и зачитывала вслух содержимое послания, если нет, то мы просто убирали письмо в предназначенный для этого ящик стола. По возвращении домой мистер Вильерс лично изучал содержимое этого ящика, прочитывал и отвечал на все письма, находящиеся там.

С момента отъезда мистера Вильерса во Францию разбор писем стал нашей ежедневной обязанностью. Я выполняла её по большей части машинально, так как то, что содержалось в читаемых письмах, было либо мне скучно, либо совершенно непонятно. Но сегодня в стопке оказалось письмо, имя отправителя которого показалось миссис Вильерс незнакомым.

– Убери его в ящик, – сказала она, равнодушно пожав плечами, но как только моя рука, сжимавшая конверт, потянулась к ящику, госпожа передумала.