Алексий II

1 октября 1930 года в Кремле был взорван Чудов монастырь, с которого началось освобождение Руси от монголо-татарского ига. Московский митрополит Алексей, воспитатель Дмитрия Донского, исцелив в Орде ханшу Тайдуллу, потребовал в качестве награды, чтобы из центра Кремля убрали ханскую конюшню. Хан Джанибек удовлетворил его просьбу. На месте конюшни в память о чудесном исцелении Тайдуллы был воздвигнут Чудов монастырь. Большевистские вожди старательно выхолащивали из сознания русских людей память о своём величественном прошлом, уничтожая знаменитые памятники старины.

Пройдёт время, и Алексей Ридигер примет монашество с именем Алексей — уже в память о митрополите, воспитавшем у россиян дух свободы от поработителей.

В начале 1931 года, когда Алёше исполнилось два года, на свет появились двое, с кем волей-неволей ему придётся много общаться в последнем двадцатилетии века: 1 февраля 1931 года родился Ельцин, 2 марта — Горбачёв. Люди, воспитанные совершенно иначе, нежели он, и имеющие прямо противоположный склад души, глубинно чуждые вере в Христа, не понимающие, что такое Россия и Православие, но зато умеющие бороться за власть, одержимые единым стремлением — властвовать любой ценой. Но на волне перемен они вынуждены будут во многом помогать ему, чтобы только откреститься от своего коммунистического прошлого.

В том же году в СССР запретили продавать Библию. 5 декабря взорвали храм Христа Спасителя. Этот храм-памятник героям 1812 года строился на протяжении десятилетий под духовным наблюдением митрополита Московского и Коломенского Филарета (Дроздова), пастыря, особо почитаемого будущим Патриархом Алексием II. О нём он напишет диссертацию на степень кандидата богословия — за что в КГБ его будут называть «Дроздов», при нём будут обретены мощи святителя Филарета, а сам святитель причислен к лику святых и перенесён в заново отстроенный храм Христа Спасителя. И скончается Святейший 5 декабря — в день взрыва!

Но сей круг замкнётся ещё не скоро. Впереди — огромная жизнь, и ему только три года в феврале 1932-го, он смешной толстощёкий малыш с ведёрками в руках, как на фотографии той поры, но уже знает наизусть многие молитвы, а когда его приводят в храм, старается подпевать. При этом он ещё не сын священника, его отец по-прежнему работает бухгалтером на фанерной фабрике, и не скажешь, что мальчик хочет быть похожим на отца. Впрочем, дома перед иконостасом взрослые усердно исполняют и утренние, и дневные, и вечерние молитвы. Если это делается не от души, ребёнок почувствует неискренность в вере, и из таких семей зачастую выходят безбожники и разрушители храмов. Но в семье Ридигер всё было по-настоящему, глубоко и трепетно, высоко и искренне, и мальчик рос одновременно со светлым и всепроникающим чувством веры в Бога, в Иисуса Христа, в Троицу Единосущную и Нераздельную. На удивление рано в нём вспыхнуло стремление к исповеди, ощущение греха, от которого надо постоянно очищаться, как очищаешь тело своё от грязи, так и душу от духовных нечистот, пусть ещё младенческих, наивных, слабых. В возрасте четырёх лет Алёша уже имел своего духовника. Им стал наставник его отца — протоиерей Александро-Невского храма в Таллине отец Иоанн.

Вскоре Алёшу впервые в жизни взяли ночью на самый главный праздник. Много лет спустя он вспоминал:

— Мне было года четыре или пять, когда мои родители взяли меня на Пасхальный крестный ход. Как известно, он символизирует шествие жён-мироносиц ко Гробу Господню. Помню, всё вокруг было очень торжественно, празднично, ночь освящалась сиянием многих свечей и радостных лиц, и мне совершенно не хотелось спать... В тот день мой тогда ещё слабый детский голос впервые присоединился к мощному соборному гласу Церкви, который едиными устами и единым сердцем славил Господа Воскресшего: «Христос воскресе из мёртвых, смертию смерть поправ, и сущим во гробех живот даровав». Родители, а с ними и я были усердными прихожанами таллинского Александро-Невского кафедрального собора. Он и стал для меня первым в моей жизни храмом. Самые нежные, волнующие чувства я испытываю к нему до сих пор. Столько событий — и радостных, и печальных — связано с ним!..

Таллинский храм Александра Невского был возведён в память о чудесном спасении императора Александра III во время железнодорожной катастрофы, когда вагон, в котором находилась вся августейшая семья, был полностью разрушен, и царь держал крышу, покуда все смогли выбраться. Обычно при таких крушениях люди погибают. Это спасение было воспринято как настоящее чудо. Место для возведения храма было выбрано самое почётное — перед губернаторским дворцом, в котором ныне размещается эстонский парламент. Строился храм как на синодальные ассигнования, так и на пожертвования от верующего населения всей России. Главным подрядчиком стал купец первой гильдии Иван Дмитриевич Гордеев. Торжественное освящение собора происходило 30 апреля 1900 года. Совершал его епископ Рижский и Митавский Агафангел (Преображенский),, причём в сослужении принимал участие святой праведный Иоанн Кронштадтский.

Так в самом сердце эстонской столицы вознёсся в небо нарядными куполами и сверкающими крестами красавец-храм с одиннадцатью колоколами, пятиглавый и трёхпрестольный собор, рассчитанный на полторы тысячи прихожан, построенный по образцу московских храмов XVII столетия, украшенный по фасадам мозаичными панно. Он стал настоящим архитектурным и духовным украшением Ревеля.

В годы националистической резвости ура-патриоты Эстонии возопили о том, что храм стоит на холме Тоомпеа, в котором, по преданию, покоится прах народного героя Калеви-поэга, и в 1928 году даже было принято решение взорвать православную святыню. Предполагалось на том месте соорудить полуязыческий «Пантеон эстонской независимости». И лишь благодаря стараниям предстоятеля Эстонской Апостольской Православной Церкви митрополита Александра (Паулуса) этого не произошло. Разные были и есть эстонцы — и такие, кто в борьбе за независимость готов на любое преступление и кощунство, и такие, как митрополит Александр и многие другие достойные представители своего прекрасного народа, имеющие в душе страх Божий. Понимающие, что храм — это не просто архитектурное сооружение, а посольство Бога на Земле.

Вот одно такое посольство, храм Александра Невского на Замковой площади, и стало тем местом, куда Ридигеры с волнением и любовью приходили по праздникам и будням, в воскресные и не воскресные дни. Здесь Алёша научился осознавать, что дом, в котором они живут, временный, а здесь, в храме, — прихожая того дома, в котором они будут жить вечно после завершения своего земного странствия.

«Протоиерей стал моим духовным отцом. Он, как и мои родители, учил меня главному: видеть в людях прежде всего доброе начало». В шестилетнем возрасте Алёша стал прислуживать отцу Иоанну. Первым его послушанием было разливать святую воду. Он стоял возле чана со святой водой и чувствовал себя часовым на очень важном посту.

Он уже знал наизусть всю службу. Не заучивал. Она сама ложилась и ложилась на сердце, пока не отложилась в нём полностью. В пять лет Алёша умел хорошо читать, а когда пришла пора идти в школу, бабушка Аглаида Юльевна подарила ему в 1936 году главную книгу: «Разве можно забыть знакомство с первой религиозной книгой? До сих пор помню запах её страниц...» Этой книгой было Евангелие. Бабушка надписала: «Алёше. Книга для чтения и назидания». С этим Евангелием он не расстанется до последних дней своей жизни.

А в мире всё стремительно менялось. Население земного шара достигло двух миллиардов человек. И один человек из этих двух миллиардов стал на вполне демократических выбоpax в Германии канцлером, а вскоре — фюрером, вождём объявленного им самим Третьего рейха. Под его вытянутой вперёд и вверх дланью Германия стремительно превращалась в сильное и хищное военное государство, уже не скрывающее своих целей по захвату других стран. В Эстонии многие смотрели на Гитлера с восхищением, здесь у него находилось всё больше и больше приверженцев. Несколько притухший в конце двадцатых и начале тридцатых национализм вновь стал набирать обороты, эстонские фашисты с ненавистью взирали на некоренных представителей, и снова зазвучало из искривлённых губ презрительное «vene tibia», вполне приравниваемое к «juut koonu» — «жидовская морда». В конце тридцатых годов, когда в Эстонии под влиянием гитлеризма вновь стали поднимать голову яростные националисты, воскресли призывы покончить с Православием, взорвать храм Александра Невского. Помешало им одно весьма удивительное обстоятельство — во главе Эстонского государства стоял православный эстонец Константин Яковлевич Пяте. Несколько раз он избирался государственным старейшиной, как в двадцатых и тридцатых годах именовался пост главы государства, а в 1934 году, будучи премьер-министром Эстонии в полномочиях государственного старейшины, Пяте совершил военный переворот, призванный не допустить прихода к власти вапсов — националистов, подхвативших идеи Муссолини. В Эстонии было введено тоталитарное правление, но не фашистское. Все политические партии запрещались, вводилась цензура. А сам Константин Яковлевич сначала был провозглашён государственным протектором Эстонии, а в 1938 году стал первым эстонским президентом.

Мало того что глава государства был православным, его родной брат Николай Яковлевич и вовсе являлся православным священником, членом Поместного Собора Русской Православной Церкви 1917—1918 годов. В 1936 году протоиерей отец Николай стал настоятелем храма Александра Невского. Вновь гроза миновала этот величественный собор в центре Ревеля. Уже мало кто осмеливался призывать к его уничтожению в условиях тоталитарного режима, возглавляемого родным братом настоятеля!

...Он был такой же мальчик, как все вокруг, весёлый, озорной, немножко избалованный вниманием любящих родителей и особенно бабушки Аглаиды. Но строгая мама не давала особо разбаловаться, умея ласково и одновременно без сюсюканья смирять детские капризы. Родители возили малыша в разные святые места, особенно часто в Пюхтицкий монастырь. Ходили и на обычные, светские прогулки, часто гуляли в таллинском парке Кадриорг, на окраине которого располагался зоопарк. Зверье Алёша обожал, и любовь к посещению зоопарков останется у него на всю жизнь. И в семье всегда бывала живность — сначала терьер Джонни, потом огромный ньюфаундленд Солдан и беспородный Тузик, умело и с достоинством позирующий на многих детских фотографиях: «Гляньте на меня, быть может, я какой-нибудь собачий принц!»

В конце тридцатых годов Алёша Ридигер стал всё чаще и чаще играть в одну игру, которая поначалу вызывала недоумение и сомнение у его родителей.

Патриарх Тихон в детстве играл в священника — мастерил некое подобие кадила и разгуливал с ним по двору, произнося молитвы, осеняя крестом других ребятишек, благословляя их. Патриарх Алексий II в детстве устроил даже свой собственный храм: «...было у меня в детстве особое занятие, которое сам я, впрочем, считал тогда вполне серьёзным делом. Я служил. В крохотной пристройке возле дома оборудовал некое подобие храма. Во всяком случае, мне точно казалось, что это “дом Божий”, и никакой несерьёзности по отношению к своей затее я не признавал. Даже икона там была у меня — почти настоящая. Свечи горели, ладаном пахло... Был и алтарь, который страсть как хотела увидеть “хотя бы одним глазком” моя двоюродная сестра Елена. Однако сделать этого я позволить никак не мог — особам женского пола в алтарь заходить не положено. Единственная возможность — это устроиться в храм уборщицей... Сестрёнка была готова на всё, и мне пришлось устроить её на работу. Так играли. Совершать службу — вот, пожалуй, самое любимое моё занятие в детские годы. Заниматься этим мог часами! Были у меня свои облачения, их помогла мне сделать мама из своих старых платьев. Службу я знал наизусть с семи лет, так что всё получалось неплохо. Вот только родителей моих это моё увлечение стало в какой-то момент смущать».

В 1937 году Михаил Александрович впервые побывал на Валааме. Поездка настолько потрясла его, что на следующий год он твёрдо решил свозить туда всю семью. Заодно и спросить у старцев, хорошо ли, что Алёша играет в собственную церковь.

Согласно православному преданию, Валаам — крайняя северная точка, до которой апостольскими стопами дошёл святой Андрей Первозванный, неся свет Христов миру. Тут он поставил каменный крест и отправился в обратный путь. Спустя девять столетий монахи Сергий и Герман основали на Валааме братство, которое с 1407 года стало монастырём.

После революции 1917 года Валаам оказался на территории Финляндии. Православные, жившие в стране Суоми и в Прибалтике, ежегодно совершали паломничества на «Северный Афон». Из Таллина переплывали в Хельсинки, оттуда на поезде ехали в Виипури, как тогда назывался Выборг, далее на автобусе до Сортавалы, а там садились на монастырский пароход и плыли по Ладожскому озеру.

— Помню, что за штурвалом всегда стоял валаамский монах в чёрном облачении. Помню и как уверенно он вёл наше судно по порою не очень ласковым волнам. Дорога непростая, но никто из нас почему-то не уставал. Когда сходили на берег, то чувства, охватывавшие нас, лишали на какое-то время дара речи. Древняя обитель с её ещё не разрушенными тогда традициями монастырской жизни. Сама архитектура монастыря и скитов. Намоленность храмов. Неброская, потрясающей глубины природа северного края. Всё это произвело на меня, девяти- и десятилетнего мальчика, неизгладимое до сего дня впечатление. Запомнились встречи с духоносными старцами и насельниками обители, их открытость, доступность для каждого паломника, какая-то особая чуткость. Во многом посещения Валаамского монастыря и определили мой дальнейший жизненный путь.

Итак, летом 1938 года Михаил Александрович, Елена Иосифовна и Алёша впервые приплыли на Валаам.

— Да там всё удивительно, особенно для городских жителей, которые приехали на короткое время — глотнуть чистого воздуха, набраться ярких впечатлений... Как-то раз мы стали свидетелями похорон одного из насельников монастыря. Стояли в сторонке, смотрели на траурную процессию и вдруг замечаем, что нет скорби в лицах насельников. Наоборот, проводы в последний путь напоминали какое-то торжество, едва ли не праздник. «В чём дело? — спросили у старцев. — Почему не плачет никто, не печалится?» Старцы нам объяснили, что плачут они, когда совершается постриг: в тот момент каждый вспоминает данные им и не всегда исполняемые обеты. Вот уж где настоящие скорбь и печаль... А провожая своих братьев в путь всея земли, монахи могут только порадоваться за ушедшего — ведь он, наконец, достиг тихой пристани, завершил своё жизненное странствие.

Настоятелем Валаама был в те годы схиигумен Харитон (Дунаев). Обитатели выбирали себе по возможности кто более строгую жизнь, кто менее. Для того существовали скиты различной строгости. К примеру, особенно строгим считался Иоанно-Предтеченский скит. Туда семью Ридигер лично отвёз на весельной лодке схиигумен Иоанн, известный не только своей образованностью, но и тем, что вёл обширнейшую переписку со своими многочисленными духовными чадами.

— Великий был духовник! Посреди густого ельника стояла бревенчатая изба, в которой схиигумен жил в полном одиночестве. Сам возделывал огород, пек хлеб, а всё остальное время непрестанно молился. Однажды мы с родителями весь день провели, общаясь с этим замечательным старцем. Он рассказывал нам о благотворности сердечной молитвы. Вокруг стояло совершеннейшее безмолвие, казалось, весь мир затих, слушая валаамского мудреца, — с трепетом вспоминал Святейший много лет спустя. — «Молитва — самый трудный подвиг, и она до последнего издыхания сопряжена с трудом тяжкой борьбы. Всё же Господь, по Своему милосердию, временами даёт и утешение молитвеннику, чтобы он не ослабевал», — учил старец Иоанн.

Во время Первой мировой войны великий князь Николай Николаевич предложил создать на Валааме особый скит, в котором монахи бы денно и нощно молились о упокоении душ русских воинов, павших за веру, царя и Отечество. Так появился Смоленский скит, основанный духовником великого князя иеромонахом Георгием, он построил храм и келью. Предполагалось, что вскоре должны поселиться здесь ещё двенадцать монахов, но грянула революция, и Георгий остался один, принял схиму под именем Ефрем и в одиночестве ежедневно совершал Божественную литургию по полному монастырскому уставу, поминал воинов, павших на поле брани. Пребывая на Валааме, Ридигеры всё не решались спросить у старцев о том, может ли подросток позволять себе играть в богослужение. И вот монах Иувиан привёз их в Смоленский скит, они молились с иеросхимонахом Ефремом, а когда тот в своей келье прилёг отдохнуть, то вдруг поманил к себе Алёшу и стал рассказывать ему, как в детстве играл в церковь, облачался в священника, а сестра при нём исполняла должность прислужницы. Услышав это, Михаил Александрович и Елена Иосифовна едва не расплакались — старец, не получив вопроса, сам ответил на него.

Посещали Ридигеры и Коневский скит, в котором их непременно встречал схимонах Николай. Он всегда предчувствовал гостей и заранее ставил к их приезду самовар, чтобы они приехали, а чай уже на столе.

— А какие душеспасительные беседы при этом велись!.. Показывал нам свою деревянную церковь, своё жилище — русскую избушку на берегу зеркального озера. Очень много мы пили с ним чая. Раз за разом отшельник предлагал ещё чашечку и ещё, да так ласково, ненавязчиво, что отказать было никак не возможно. Говорил он мало, любил больше слушать. Но зато если вставит словечко, так не забыть уже никогда. «Молиться-то легко, а любить всего труднее» — эти его слова я навсегда запомнил.

Валаам представлял собою не только монашескую обитель, но и финский форпост, на нём размещались войска, строились фортификационные сооружения, ведь отношения Советской России с буржуазной Финляндией всё ухудшались и ухудшались, дело шло к войне. Финские солдаты кто с усмешкой, кто с неудовольствием поглядывали, как мимо них, в чёрных облачениях, длинноволосые и бородатые, ходят истинные хозяева острова и его окрестностей. Побаивались монастырского гостиника игумена Луку, человека внешне сурового, почти свирепого, к которому так запросто не подкатишь. Зато для паломников он открывался в ином свойстве:

— Высокий, худой, в белом подряснике с чёрным бархатным поясом... Монах очень торжественно выдавал ключи прибывшим на остров паломникам и туристам. Поселял нас в уютную келью, непременно наведывался, интересуясь, всем ли довольны. Когда у него было время, садился за стол и неторопливо рассказывал о жизни на Валааме.

Монахи быстро отличают истинно верующих от показушных. Ридигеры стали на Валааме любимцами. Иеромонах Памва до того полюбил их, что, всякий раз бывая потом в Таллине, непременно приходил в гости. А Алёшу больше всего полюбил простой монах Иувиан, в миру Иван Петрович Краснопёров, коего на подвиг монашества благословил сам Иоанн Кронштадтский. Рассказывая о нём, Иувиан положил в сердце Алёши Ридигера особое чувство почитания этого человека Божьего. Иоанн Кронштадтский, должно быть, стал первым неканонизированным святым, о ком мальчик часто думал, образ которого носил в сердце всю свою жизнь. И какое дивное совпадение, что на следующий же день после того, как митрополит Алексий (Ридигер) станет Патриархом, будет канонизирован именно Иоанн Кронштадтский! И таких «совпадений», имеющих глубочайший смысл, будет в его жизни очень и очень много. О чудесных совпадениях говорили многие Отцы. «Когда я перестаю молиться, совпадения прекращаются», — утверждал, к примеру, епископ Василий (Родзянко).

Один мой знакомый в лихие девяностые незаслуженно оказался в тюрьме. Жена долго добивалась его оправдания и освобождения. Наконец решила испробовать последнее средство — пошла в церковь, помолилась, поставила свечи, заказала молебен. В тот же день её мужа освободили. Когда она ему рассказала об этом чуде, он рассмеялся и махнул рукой:

— А! Это простое совпадение! — не понимая, что это не простое, а очень важное и таинственное — промыслительное совпадение.

Монах Иувиан говорил Алёше не только о великих подвижниках Православия. «Человек исключительной начитанности и эрудиции, он был главным собирателем и хранителем истории валаамских подвижников. Архивариус монастыря по основному своему послушанию, отец Иувиан заведовал на острове также водомерными и метеонаблюдениями, которые проводил на протяжении многих лет с большой тщательностью, хорошо понимая, что они вызывают неизменный интерес научного мира», — вспоминал о нём Святейший.

Монах Иувиан рассказывал Алёше о своих наблюдениях за природой Валаама, где иной раз в день выпадает месячная норма снега или дождя. Озеро часто штормит, сосны и другие деревья, растущие вдоль берега, принимая на себя удары стихии, обретают причудливые очертания. Монах показывал Алёше живописные валаамские внутренние озёра, из которых самое большое и красивое озеро Сисяярви. На его берегу растёт знаменитая старая сосна, которую изображал на своих полотнах Шишкин. А ещё растут на острове необычные ели, одетые в густую крону до самых пят, будто и они облачились в монашеские одеяния. Несмотря на частые штормы и ветры, Валаам обладает своим особым микроклиматом, в котором можно выращивать теплолюбивые растения и плоды, чем с особым увлечением занимаются монахи. Летом на острове гораздо больше солнечных дней, нежели на материке, но средняя температура июля 17 градусов. Зимы обычно снежные, но сильные морозы редкость.

А сколько тут птиц и зверей! Лоси, зайцы, лисицы, норки, белки. На маленьких островах Валаамского архипелага лежат ладожские нерпы. В траве иной раз можно увидеть блеснувшую змею. Весной и летом щебечут птицы, коих тут больше ста видов. Замечательна и рыбалка, приносящая на монастырский стол свои дары — лосося и хариуса, карася и «однофамилицу» отца Иувиана (Краснопёрова) — краснопёрку, лещевидную густеру и серебряного сига, золотистого линя и ладожскую палию, которая и водится-то лишь в Ладоге да Онеге.

До чего же хороша жизнь на Валааме! Вернувшись в Таллин, Алёша только и мечтал о следующем лете, когда можно будет снова сюда приехать. Всю осень, зиму и весну он переписывался с отцом Иувианом, они обменивались скромными, но дорогими друг для друга подарками. Допустим, Алёша ему — записную книжечку, а монах мальчику — литографический вид горы Афон и стихи. «Дорогой о Господе, милый Алёшенька! — писал Иувиан в своих письмах. — Сердечно благодарю тебя, дорогой мой, за приветствие с праздником Рождества Христова и с Новым годом, а также за твои добрые пожелания. Да спасёт тебя Господь Бог за все эти дары духовные... Если бы Господь сподобил всех вас приехать к нам на Пасху, это увеличило бы нашу пасхальную радость... Прости, дорогой Алёшенька! Будь здоров! Да хранит тебя Господь. В своей чистой детской молитве вспомни и о мне недостойном. Искренне любящий тебя о Господе м. Иувиан».

Алёша в детстве часто простужался и болел ангиной. Добрый монах поддерживал его: «...В продолжение понесённых тобою неоднократных болезненных недомоганий, мы каждый раз искренне сочувствовали тебе, Алёшенька, а также и молились за тебя Богу, чтобы Господь уврачевал тебя и даровал бы тебе Свой драгоценный дар — здоровье телесное и спасение душевное. О сём и сам ты молись Господу Богу, помня Его слова, изречённые в Евангелии Христовом: “Имейте веру Божию. Истинно говорю вам: если кто скажет горе сей: двигнись и ввергнись в море, и не размыслит в сердце своём, но веру имеет, что будет по слову его; сбудется ему, что ни скажет; того ради говорю вам: всё, что в молитве просить будете, — веруйте, что примете и будет вам”. Такая молитва веры спасёт болящего и воздвигнет его от болезни. В ожидании личного с тобою свидания и собеседования у нас на Валааме, с искренней к тебе любовию остаюсь — м. Иувиан».

Алексею много придётся болеть не только ангиной, но и сердечными заболеваниями, и всякий раз усердной молитвой сдвигать и сдвигать гору своей жизни дальше и дальше до самой кончины в преклонном возрасте.

Письмо Иувиана о силе молитвы отправлено в конце июня 1939 года. На Пасху Ридигерам побывать на Валааме не удалось, они отправились туда во второй половине лета, и снова всё было как в дивном сне — встречи с монахами, ставшими родными, прогулки по чудесному острову, стояние на богослужениях под дивный и неповторимый валаамский распев. Казалось, отныне они ежегодно будут приезжать сюда, на северный Афон, чтобы насладиться жизнью, подобной райскому бытию. Но, увы, вторая поездка, когда они втроём так счастливо сюда прилетели, как на крыльях, оказалась последней. В следующий раз Алексей приедет сюда без отца и матушки спустя почти полвека! А тогда, в 1939-м, Валаам встречал войну. Уже в сентябре дислоцированные на острове финские войска были приведены в боевую готовность. С 12 октября монастырь замолчал — власти запретили колокольный звон. Жителей приграничной полосы спешно эвакуировали вглубь Финляндии. 30 ноября началась так называемая «зимняя война».

В последние два десятилетия вся вина за эту ожесточённую войну была возложена на Советскую Россию. Это несправедливо. В условиях надвигающейся куда более страшной войны СССР просил Финляндию уступить ему остров Ханко для устройства на нём военно-морской базы, а также часть территории, дабы граница не подходила к самым окраинам Ленинграда. «Мы ничего не можем поделать с географией, так же, как и вы... Поскольку Ленинград передвинуть нельзя, придётся отодвинуть от него подальше границу», — заявил Сталин. Взамен Финляндии предлагались территории на Карельском полуострове, вдвое большие, нежели получаемые Советским Союзом. Но финны ответили, что эти территории и без того должны принадлежать им. Отношения между странами резко ухудшились, что и привело к вооружённому конфликту. Не хотите согласиться по-хорошему, будем действовать по-плохому — так решило Советское государство. В итоге, проведя военные действия на финской территории, Красная армия, понеся потери вдвое большие, нежели финская, прорвала линию Маннергейма, добилась желаемой победы, получила Карельский перешеек, отодвинув границу от Ленинграда на 150 километров.

Среди приобретений Советского Союза оказался и Валаамский архипелаг. Несколько раз он подвергался бомбардировкам, но обошлось без человеческих жертв. Чудом не пострадали и постройки. Одна бомба упала прямо перед входом в Спасо-Преображенский собор и — не взорвалась! А могла бы разрушить весь фасад. 5 февраля 1940 года схиигумен Харитон возглавил эвакуацию монастырской братии.

— Останься они на Валааме, их участью стало бы окончание дней в концентрационном лагере, — утверждал впоследствии Святейший. — И вот февральской ночью 1940 года собрались все монахи обители, не менее двухсот человек. Получили благословение игумена Харитона, взяли в руки то, что смогли унести: раку преподобных Сергия и Германа Валаамских, ризы, иконы, книги, — и, обливаясь слезами, оставили родную обитель. Идти пришлось прямо по льду Ладожского озера. Поднялась метель, двигаться нужно было на северо-запад, а это было как раз против ветра. Не всем довелось выдержать суровое испытание... В Финляндии, в местечке с названием Папиниеми, что переводится как «Поповский мыс», уцелевшим монахам удалось образовать Ново-Валаамскую обитель.

А на самом Валааме обосновалась единая школа боцманов советского ВМФ, в августе 1940 года прибыли первые курсанты и добавилась школа юнг. Новые обитатели северного Афона не испытывали благоговения перед валаамскими святынями, постройки монастыря перекраивались на новый лад. Жизнь обители канула в прошлое. Но не будем осуждать тех молодых людей, что прибыли сюда учиться военно-морскому делу: в годы Великой Отечественной войны они совершали иные чудеса — чудеса героизма, принимая участие в боевых операциях по обороне Волхова и берегов Ладоги, охране Дороги жизни, без которой жертвы осаждённого города на Неве оказались бы куда более страшными!

В Ново-Валаамском монастыре все, кого так любили Алёша и его родители, будут доживать свой век. В 1983 году умрёт последний русский монах, братия станет вся финская. В наше время она насчитывает десять человек, которые возносят православные молитвы о «госпоже нашей Финляндии».

В Таллине семья Ридигер с волнением следила за событиями «зимней войны», переживала о потере Валаама, куда теперь невозможно будет поехать следующим летом.

...1 сентября 1939 года началась Вторая мировая война. В течение месяца гитлеровские армии разгромили Польшу, и вскоре из Прибалтики по призыву Гитлера началось возвращение в Германию людей, имеющих немецкие корни. Особенно много уезжало весной 1940-го. Могли уехать и Ридигеры. Но они нисколько не чувствовали себя немцами, имея русское мироощущение, исповедуя русскую Православную веру. Конечно, Эстония была не Россией, но русского в ней было куда больше, нежели в нацистской Германии.

Глава третья

КОНЦЛАГЕРЬ ЭСТОНИЯ.

1940—1945

Три прибалтийские республики вошли в сферу влияния СССР согласно дополнительному секретному протоколу так называемого «пакта Молотова — Риббентропа». «Зимняя война» показала, что Красная армия достаточно боеспособна, и ещё, что немаловажно для понимания последующих событий: как никто фактически не пришёл на помощь Финляндии, так никто не захочет ввязываться в конфликт с СССР, защищая Литву, Латвию и Эстонию... 14 июня 1940 года немецкие войска вошли в Париж. Сразу после этого Сталин потребовал от прибалтийских государств отставки их правительств. К этому времени, по соглашениям 1939 года, во всех трёх республиках уже располагались советские военные базы. Теперь поступило требование увеличить контингенты войск Красной армии. Вскоре, один за другим, произошли государственные перевороты, безальтернативные выборы и создание трёх новых просоветских республик. Буржуазная Эстония превратилась в Эстонскую Советскую Социалистическую Республику и 6 августа 1940 года вошла в состав СССР.

А в это время бывший главный бухгалтер фанерной фабрики Лютера Михаил Александрович Ридигер уже полностью посвятил себя служению Богу в храме Святителя Николая в Таллине. Рукоположение состоялось 18 февраля 1940 года. Никольский — старейший православный таллинский приход. Первый деревянный храм, по преданию, был заложен ещё Ярославом Мудрым, когда город носил младенческое имя Колывань, что по-древнерусски означает «Колыбель». Новый каменный храм, существующий и по сю пору, построен на месте прежних, освящён в 1827 году и стоит на улице Вене, что по-эстонски — «Русская». В основании церкви похоронен сосланный Екатериной II в Ревель митрополит Ростовский и Ярославский Арсений (Мацеевич), который выступал против секуляризации церковных земель, за что и пострадал. В пору патриаршего служения Алексия II он будет причислен к лику святых как священномученик.

С весны 1940 года храм Святителя Николая стал родным для семьи Ридигер. Отныне в нём служил дьякон Михаил, а одиннадцатилетний Алёша прислуживал. Настоятелем был молодой тридцатилетний священник Александр Киселёв, ставший новым духовным наставником будущего Патриарха.

Александр Николаевич родился в 1909 году в Тверской губернии, мальчиком его вывезли в Эстонию во время революции, здесь он окончил духовную семинарию и был рукоположен митрополитом Александром (Паулусом). В Никольской церкви стал настоятелем в 1938 году.

Впрочем, общение Алёши с ним оказалось недолгим. После провозглашения Эстонской ССР отец Александр эмигрировал в Германию, спасаясь от арестов, коим подверглись все активные члены РСХД. В Берлине он служил в соборе Святого Владимира, а когда началась война, много уделял внимания работе в лагерях для советских военнопленных, организовывал помощь вещами и продуктами. В своих воспоминаниях он напишет: «Сколько заботы и любви вкладывали прихожане в помощь этим несчастным. Собирали старую одежду — стирали, перешивали. Особенно трудно было с едой, ибо её было очень мало у всех. Покупать на чёрном рынке из-за высокой цены было невозможно. Выручал чеснок — немцы его не любят. Сытому трудно понять, но в те времена ломоть хлеба, головка чеснока спасали подчас человеку жизнь».

На некоторое время судьба сведёт его с генералом Власовым, отец Александр станет вице-президентом общества «Народная помощь» при Комитете освобождения народов России, председателем которого как раз и являлся Власов. Но генерал, имя которого стало синонимом предательства, в итоге разочаровал отца Александра, ибо был верующим только напоказ, никогда не исповедовался и не причащался, личную жизнь вёл далеко не такую, как подобает православному человеку.

После войны, уже в сане протоиерея, отец Александр переедет в США, где станет секретарём епископа Сан-Францисского и Западно-Американского Иоанна (Шаховского), организатором РСХД в Нью-Йорке, настоятелем Свято-Троицкой Асторийской церкви в Нью-Йорке, а затем основателем и настоятелем храма на западной стороне Манхэттена.

Но с Алексеем Ридигером ему суждено будет встретиться уже только через сорок лет после бегства из Эстонии. А тогда, в 1940-м, для семьи Ридигер снова наступили тревожные времена. Сразу же покатились аресты тех, кого новые власти могли счесть неблагонадёжными. Особенно это касалось деятелей РСХД, к которым принадлежал и отец Михаил. Со дня на день ожидали, что за ними придут. И за ними пришли. Но вновь произошло чудо! Вот как о нём рассказывал сам Святейший:

— В это непростое время к нам приехали родственники отца. Мы жили в пригородном районе Таллина, в местечке Нымме — в небольшом деревянном двухэтажном доме, окружённом ветвистыми деревьями. В садовой тени ещё притаился сарайчик, с виду совсем неказистый, но там была комната, которую родители обустроили под вполне сносное жильё, и небольшой закуток, где я играл в церковь... Гостей мы разместили в доме, а сами переселились в сарай, туда же забрали и своих собак — я с ними в детстве не расставался. И вот как-то ночью только уснули, вдруг слышим — кто-то ходит по саду. В доме свет, оттуда доносятся громкие незнакомые голоса. У ворот, на улице, военный автомобиль с невыключенным мотором. Стало ясно: пришли по наши души. Что делать? Решили притаиться и полушёпотом стали молиться. А собаки тут же, с нами — глазами сверкают, но тоже молчат. Так ни разу и не тявкнули, хотя непоседы были известные... Лучи фонарей долго шарили по деревьям, несколько раз скользнули по нашему убежищу, но, видимо, никто не мог поверить, что в таком убогом сарае могла расположиться семья священника. Солдаты так и уехали ни с чем, а наша семья с тех пор и до немецкой оккупации в 1941 году в доме более не жила, только в сарайчике.

В этом рассказе самое невероятное — поведение собак, которых, как известно, весьма трудно, да что там трудно, невозможно заставить молчать и сидеть тихо. Они обязательно начнут рваться, лаять, а зажмёшь пасть — будут громко скулить. И то, что четвероногие ограничились одним сверканием глаз — настоящее чудо!

Менее невероятно то, что люди, приезжавшие арестовывать Ридигеров, больше не заявлялись. Если где-то шли повальные аресты, часто не хватало чекистов. Известно много случаев, когда, отсутствуя некоторое время в собственном жилье, люди избегали арестов. К примеру, человека должны арестовать. Он, зная об этом, берёт билет на теплоход и плавает по Волге до Астрахани и обратно. Или уезжает в Среднюю Азию и отсиживается там, пока не кончатся деньги. За ним приходят раз, другой, третий, решают отложить, мол, успеется, а потом забывают про него, и он, вернувшись из круиза, живёт себе дальше. В преступном мире такой приём известен как «лечь на дно». Случалось, он помогал и во времена сталинских репрессий. Слишком много было арестов, у мрачного ведомства рук не хватало всех скрутить и посадить!

Но так всё же спасались единицы, а сотни и сотни попадали в лагерное рабство. Вот почему ещё раз следует подчеркнуть: тогда, в 1940 году, произошло чудо, Господь отвёл семью Ридигер от несчастья так же, как не дал сесть когда-то беременной Елене Иосифовне в злосчастный автобус. Михаила Александровича могли потом арестовать и в церкви. Однако почему-то не арестовали. Загадка, на которую может звучать всё тот же ответ: рук не хватало. Но, с другой стороны, даже нынешняя эстонская комиссия по преступлениям «советских оккупантов» отмечает не такое уж огромное число арестованных: в 1940 году — тысяча человек, в 1941 году — шесть тысяч. Вполне возможно, обязательному аресту подвергались только самые отъявленные враги СССР, открыто заявлявшие о своей враждебности.

Осенью 1940 года Алёша пошёл в пятый класс, уже в советскую школу. В советской школе ему суждено будет проучиться в пятом, а затем в девятом и десятом классах, остальные классы — в несоветской!

Летом 1941 года органами НКВД проводилась депортация граждан Эстонии, которой подвергались лица, отказавшиеся принять советское гражданство, уголовный элемент, проститутки, бывшие жандармы, охранники, руководящий состав полиции, тюрем и рядовые полицейские и тюремщики, крупные помещики, торговцы, фабриканты и крупные чиновники буржуазных правительств вместе с членами их семей, бывшие белогвардейские офицеры и члены контрреволюционных антисоветских организаций. За Урал было депортировано более десяти тысяч человек, из них треть помещены в лагеря. В их число могли попасть и Ридигеры. Елена Иосифовна как дочь расстрелянного белогвардейского офицера, Михаил Александрович как член РСХД, которое было отнесено к антисоветским организациям. Но и теперь чаша сия миновала их.

Через два месяца после начала Великой Отечественной войны Таллин оказался под властью Гитлера. Его оборона продолжалась три недели, из них несколько дней шли бои в предместьях и в самом городе, но после переноса штаба обороны в Кронштадт удерживать Таллин перестали, и 28 августа войска вермахта вошли в город.

В шестой класс Алексей Ридигер пошёл уже в несоветскую школу. Начались три года оккупации Таллина фашистами.

Ещё в марте 1941 года экзархом Латвии и Эстонии стал митрополит Виленский и Литовский Сергий (Воскресенский). Пользуясь тем, что за время советской власти на Псковской земле не осталось ни одного действующего прихода, Гитлер и Розенберг разработали план восстановления здесь православной жизни. С тем, чтобы народ на оккупированных землях не роптал против захватчиков, а, напротив, восхвалял гитлеровскую власть. В то же время Сталин и Берия выработали свой план, по которому на оккупированных территориях православные священники и монахи должны были вовлекаться в борьбу с фашистскими оккупантами. Основная ответственность легла на главного организатора разведывательно-диверсионной работы на оккупированных территориях Павла Анатольевича Судоплатова.

Главным действующим лицом и с той, и с другой стороны стал митрополит Сергий (Воскресенский). Когда наши войска покидали Ригу, Судоплатов лично спрятал его, чтобы сотрудники органов не увезли митрополита вместе с отступающими. Далее, как утверждает в своих воспоминаниях Судоплатов, экзарх должен был действовать по плану, разработанному НКВД. Оставшись в Риге, он приветствовал вступление немцев в Прибалтику. Он же стал и организатором Псковской православной миссии, которая явно защищала оккупационную власть, а тайно поддерживала разведывательно-диверсионную работу.

Православные священники, с одной стороны, вынуждены были в своих проповедях призывать народ к смирению и хвалить немцев за то, что они способствуют возрождению христианства на Псковской земле. С другой стороны, те же священники прятали у себя партизан, людей, разыскиваемых гестаповцами, в том числе и евреев. В Псково-Печерском монастыре людей прятали под куполами. Никто не мог догадаться, что там можно кого-то скрывать. Все привыкли, что могут быть подпольщики, а что бывают и подкупольщики, не могло прийти в голову!

Одновременно с этим православные священники принимали в свои семьи или пристраивали в семьях своих прихожан многочисленных беженцев, сирот, детей, на долю которых выпало страшнейшее испытание. В 1943 году благодаря стараниям митрополита Сергия были отпущены и отданы на воспитание в православные семьи и в семьи священников дети из концлагеря Саласпилс.

Начиная с 1942 года православные священники организовали постоянный сбор средств для поддержания советских военнопленных, находящихся в фашистских концлагерях. Невозможно без слёз читать воспоминания о том, как в таких лагерях проводились церковные службы, как проходили пасхальные литургии. При этом нередко еду и вещи, собранные для узников, гитлеровцы конфисковывали и отправляли на фронт. Обычно это происходило в критические для немцев моменты войны — после разгрома под Москвой, под Сталинградом и под Курском. Впоследствии органами НКВД было поставлено в вину членам Псковской православной миссии то, что они сознательно собирали еду и вещи для фашистских солдат!

В вину ставилось и то, что православные священники якобы активно агитировали народ за Гитлера. Но и здесь советские карательные органы были в подавляющем большинстве случаев несправедливы. Да, в присутствии немцев священникам приходилось что-то говорить в их защиту. Но чаще всего они обращались к памяти русских воинов, сражавшихся за Родину, вспоминали священные образы Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина, Дмитрия Пожарского, Фёдора Ушакова, Александра Суворова, Михаила Кутузова, вселяли в сердца людей уверенность, что и гитлеровских захватчиков рано или поздно сметут с лица земли Русской. В 1942 году должно было праздноваться семисотлетие Ледового побоища. А в это время берега Чудского озера были в плену у новых «крестоносцев». Но русские священники обнадёживали прихожан, говоря, что светлый князь Невский незримо явится и вновь одержит победу. Антигитлеровскую пропаганду члены Псковской православной миссии особенно активно развернули после Сталинградской битвы. И чаще всего им это сходило с рук. Немцы даже не могли представить себе, что «русские попы» могут быть столь неблагодарны, ведь они им помогали восстанавливать храмы и даже снабжали их в первое время продовольствием.

Во время существования Псковской православной миссии Павлом Судоплатовым был проведён в жизнь план спецоперации под кодовым названием «Послушники». В Псково-Печерскую обитель были внедрены два агента наших спецслужб. Они выдавали себя за членов тайного сообщества священников-подпольщиков, действующих против советской власти. Якобы это антисоветское православное подполье столь сильно, что может действовать в Куйбышеве, который стал с конца 1941 года «запасной столицей». С этим «православным подпольем» была налажена связь по рации, двое мнимых послушников получали оттуда информацию и передавали её немцам. На самом деле это была дезинформация, которая сыграла свою роль ещё в 1942 году, но особенно помогла во время сражения на Курской дуге. Успех операции «Послушники» получил высокую оценку самого Сталина, о ней он говорил со своими приближёнными накануне принятия судьбоносного решения о возрождении патриаршества.

Когда в Москве произошло избрание Сергия (Страгородского) Патриархом Московским и всея Руси, Гитлер потребовал, чтобы все русские священники на оккупированных территориях предали его анафеме и осудили решение Святейшего синода Русской Православной Церкви. Что же произошло далее? Представители Русской Зарубежной Церкви собрались в Вене и осудили нового Московского Патриарха за сотрудничество с большевиками. А митрополит Сергий (Воскресенский) собрал всех представителей Псковской Православной миссии, которой тогда руководил отец Кирилл Зайц, обсудил с ними суть вопроса и далее единогласно было принято решение: никакой анафемы и никакого осуждения! Отныне Псковская Православная миссия считала себя в подчинении у Патриарха Сергия (Страгородского). Тем самым она сознательно избрала для себя путь мученичества. Немцы начали проводить репрессии против русских православных священников на территориях Прибалтики и Псковщины. Впрочем, особо они в этом не преуспели, поскольку Красная армия стремительно наступала. В начале 1944 года Псковская земля была освобождена от захватчиков, и Псковская православная миссия прекратила своё существование.

Мучеником оказался сам экзарх Прибалтики. Весной 1944 года немцы решились на его уничтожение. Организовать покушение поручено было начальнику полиции Остланда обергруппенфюреру СС Эккельну. На дороге из Каунаса в Вильнюс машина, в которой ехал митрополит Сергий, была изрешечена пулями. Немцы подстроили дело так, будто нападение совершили партизаны.

Вскоре после освобождения псковских земель от оккупантов органы НКВД стали арестовывать всех членов Псковской Православной миссии. Приговоры им были суровые. От десяти лет до двадцати. Многие не вернулись потом из лагерей. Начальник миссии протопресвитер Кирилл Зайц, арестованный в Шяуляе, получил «двадцатку» и через четыре года окончил свои дни в казахстанском лагере. Начальник канцелярии Псковской миссии протоиерей Николай Жунда также получил двадцать лет и умер от туберкулёза в лагере Красноярского края. Печерский епископ Пётр Пяхкель получил «десятку» и тоже сгинул в лагерях. Такова же судьба многих, многих других...

Но многим Бог дал и вернуться из мест заточения. Протоиерей Николай Шенрок, получив двадцать лет, был освобождён через одиннадцать из того же казахстанского лагеря, в котором скончался Кирилл Зайц. Вернулся из того же лагеря протоиерей Сергий Ефимов. Священник Иаков Начис, получив десять лет лагерей, и отбыв их «от звонка до звонка», стал служить в единственном действующем православном храме в Республике Коми, потом в церкви, Мурманской области, превращённой в храм из лагерного барака.

Многие из священников Псковской Православной миссии при наступлении советских войск эмигрировали и окончили свои дни за границей, кто в Швеции, кто в Германии, кто в Америке. Такова судьба Ревельского митрополита Александра (Паулуса), Рижского митрополита Августина (Петерсона), протоиереев Георгия Бенигсена, Алексия Ионова, Владимира Толстоухова, Иоанна Лёгкого и десятков других. У кого повернётся язык их осудить?..

На Эстонию деятельность Псковской Православной миссии в годы войны не распространялась, поскольку здесь было много действующих православных храмов. Но эстонские священники во время оккупации вели себя так же, как и члены Псковской Православной миссии. Эстония превратилась в огромный концлагерь, и здесь тоже необходимо было оказывать помощь заключённым. Среди тех, кто особенно проникся сердцем к судьбе этих несчастных, был и отец Михаил Ридигер. Вот как об этом впоследствии вспоминал его сын:

— В то время я учился в обычной средней школе. Отличником не был, но и в отстающих не числился никогда. Любимый предмет — Закон Божий, за его изучение неизменно имел высший балл... Мой отец, Михаил Александрович, был рукоположен во диакона и служил в храме. Поэтому после гитлеровской оккупации, когда на территории Эстонии повсеместно появились опоясанные колючей проволокой концентрационные лагеря, мой отец посчитал своим христианским долгом регулярно их посещать. Немцы тому не препятствовали. Гитлеровцы не возбраняли деятельность православных священников, стремясь представить себя в глазах населения оккупированных территорий защитниками веры от коммунистического безбожия, хотя, конечно, таковыми вовсе не были. Но верно и то, что советская власть жёстко преследовала Православие: разрушала и оскверняла храмы, тысячами и тысячами уничтожала священнослужителей и верующих мирян... Только в 1943 году Сталин решил ослабить эти гонения. Между тем в Эстонии епископ Нарвский Павел добился разрешения германского командования на духовное окормление заключённых и помощь им продуктами и одеждой. Даже когда в одном из концлагерей вспыхнула эпидемия тифа, владыка Павел не изменил себе и продолжил там архипастырское служение с риском для собственного здоровья. Он в полном смысле слова посвятил себя служению милосердия, побуждал к этому своих клириков и призывал паству, чем возможно, помогать своим страдающим братьям и сёстрам. Мой батюшка горячо поддержал владыку Павла и также старался всё возможное время служить милосердию. В качестве псаломщика отец, как правило, брал с собой будущего митрополита Таллинского и всея Эстонии Корнилия (Якобса), а мальчиком-прислужником — меня. Иногда ездила с нами по лагерям, расположенным в порту Палдиски, а также в деревнях Клоога и Пылкюла, и моя дорогая матушка, Елена Иосифовна, но после увиденного и пережитого она потом несколько дней не могла прийти в себя. После этого у мамы появилось молитвенное правило: с тех пор перед иконой Божией Матери она каждый день стала читать акафист «Всех скорбящих Радость». Потому что скорбей у неё было много: ведь моя бесценная матушка пропускала через своё сердце буквально всё, что касалось меня и отца... Столько непереносимого горя, физических и душевных страданий, человеческих драм и трагедий, сосредоточенных на одном пятачке земли, я больше нигде в своей жизни не видел. Людей из России — военнопленных Красной армии и рабочую силу из мирных городов и деревень — доставляли в Эстонию в гораздо худших условиях, нежели убойную скотину. Их почти не кормили, поили тухлой или ржавой водой. Большую часть страдальцев затем отправляли на каторжные работы в Германию, меньшую использовали тут же, в Эстонии, обрекая на рабское — и это в лучшем случае — существование. В пересыльных лагерях собирались тысячи людей. Для всех, кто оказался за колючей проволокой, такая жизненная ситуация была настоящей трагедией, которая усугублялась подчас безумными слухами. Например, несчастные из средней полосы России впервые увидели море и почему-то решили, что их непременно утопят в балтийских волнах... Поэтому обращение к вере, духовная поддержка священнослужителей, окормлявших лагеря, им были крайне необходимы. В основном сюда попадали взрослые люди, но встречались среди них и подростки, и вовсе дети. Мы старались им хоть как-то помочь: для забитых, голодных, оборванных людей собирали продукты, одежду, лекарства... Обычно в бараке выделялась комната или просто отгораживался закуток. Туда помещали привозной престол и совершали богослужения. Многие узники просили их окрестить, чтобы вверить свою судьбу Господу Богу. Мы никому не отказывали. Именно в пересыльных лагерях я впервые начал читать шестопсалмие. Особенно жалко было, конечно, детей: перепуганных, измождённых, голодных. Многие из них были моими сверстниками, но попадались и меньшего возраста... Спокойно взирать на их страдания было нельзя. Кое-кому из расчувствовавшихся местных жителей удавалось уговорить коменданта, и тогда обречённых на мучительную гибель ребятишек брали в милосердные семьи, усыновляли либо удочеряли. Спасали.

В 1942 году в Казанском храме Таллина Михаил Александрович Ридигер был возведён в сан священника и отныне сам мог совершать богослужения. И он совершал их не только в храмах, но и в концлагерных бараках. Псаломщиком при нём был восемнадцатилетний гимназист Вячеслав Васильевич Якобс, сын полковника царской армии, арестованного в 1940 году во время присоединения Эстонии к СССР, увезённого в Москву и там расстрелянного. А мальчиком-служкой — тринадцатилетний Алёша. Так началась их дружба на всю жизнь. Вячеслав станет потом митрополитом Таллинским и всея Эстонии Корнилием, Алёша — Патриархом всея Руси.

14 октября 1943 года, в самый праздник Покрова Богородицы, отцу Михаилу удалось добиться освобождения из лагеря Палдиски (Балтийский) брата и сестры Ермаковых и священника Василия Верёвкина.

Василий Ермаков станет православным священником, в своих воспоминаниях он напишет: «Бог так судил, что моя жизнь с молодых лет оказалась связанной с жизнью Святейшего Патриарха Алексия II. Я прекрасно знал его семью: батюшку Михаила Александровича, матушку Елену Иосифовну и, разумеется, самого Алёшу. Думаю, не пережил бы я страшных военных лет, если бы Господь не послал мне встречу с удивительной семьёй будущего Патриарха. Михаил Александрович вызволил меня из фашистской неволи: ещё немного — и я бы непременно погиб...»

Вася Ермаков был верующим мальчиком, родился в городе Волхове Орловской области, оказался в оккупации. В своих воспоминаниях он утверждает: «С 1942 года в редкие свободные часы я посещал храм и, быть может, впервые ощутил благодать Божию, хотя многого не понимал из Евангелия». В июле 1943-го фронт проходил в нескольких километрах от Волхова. Немцы стали устраивать облавы, хватали работоспособных людей в возрасте от десяти до пятидесяти лет и угоняли их на запад. 16 июля Вася Ермаков с сестрой Лидой попал в такую облаву, и в числе многих других его погнали пешком до самой Эстонии. В сентябре они оказались в концлагере Падцисский, довольно крупном — в нём содержалось около ста тысяч человек. Смертность от голода и болезней была страшная. Тогда и стали приезжать в лагерь священник Михаил Ридигер с сыном Алёшей, а также псаломщик Вячеслав Якобс. Они привозили приставной престол, совершали богослужения, причащали и подкармливали верующих концлагеря. Вскоре таллинское духовенство обратилось к немецким властям с просьбой отпустить священника Василия Верёвкина с женой Варварой и сыновьями Василием и Владимиром. Просьбу удовлетворили, а добрый отец Василий сказал, что Вася и Лида Ермаковы, а также и Виталий Солодов являются членами его семьи. Никто не проверил, и вместе с Верёвкиными выпустили из лагеря троих псевдо-Верёвкиных. В Таллине их поселили в квартире Марии Фёдоровны Малаховой, духовной дочери отца Михаила Ридигера, которая с братом, сестрой и племянницей были в 1941 году репрессированы советской властью.

«Когда мы прибыли в Таллин, я сразу отправился в церковь, — вспоминал Василий Ермаков. — Измождённый, голодный, я чуть не падал от порывов ветра, но пока не принёс молитву благодарения Божией Матери за своё счастливое освобождение, о еде даже думать не мог. С тех мгновений для меня началась новая жизнь... До конца войны вместе с Алёшей Ридигером я служил у епископа Нарвского Павла. Получил доступ к духовной литературе и окунулся в неё. Тогда я впервые узнал, что был на Руси угодник Божий Серафим Саровский. Мы много и подробно говорили о нём с Алёшей. Особенно нам запомнились слова из проповеди священника: “Наступит золотое время для России, когда летом будут петь пасхальные песнопения”... Я стал вести дневник, он у меня сохранился, разные выписки, духовные наставления и особенно о России. И мы молились, веря, что “золотое время” наступит».

Спасать людей и молиться о «золотом времени» — вот что было борьбой для таких священников, как отец Михаил Ридигер, на оккупированных землях. Сотни спасённых жизней — вот их подвиг. Победа России — вот награда за их молитвы!

Отец Валерий Поведовский исповедовался в концлагере Пылькюля у отца Михаила, и тот ходатайствовал за него. Добиться его освобождения долго не удавалось — отец Валерий открыто выражал своё негодование по поводу плохого обращения с пленными в концлагере, ругал немцев за их расправы над евреями. Лишь в конце 1942 года немецкое начальство выпустило его, причём отцу Михаилу было заявлено, что если отец Валерий впредь будет высказываться против действий гитлеровцев, то арестуют и его вместе с ним. Таким образом, отец Михаил становился заложником, но он не моргнув глазом пошёл на это. Вместе с отцом Валерием были выпущены его дети и супруга. Все они нашли приют при церкви Святителя Николая, где отец Валерий стал ещё одним священником.

Освобождённых нужно было одевать, поскольку в лагерях их одежда превращалась в лохмотья, и первое время кормить, покуда они не смогут как-то зарабатывать себе на пропитание. И это при том, что сами эстонские православные священники жили бедно. Отношение немецких властей к Православию лишь в первый год оставалось более или менее снисходительным. Войдя в Таллин, гитлеровцы первым делом разрешили колокольный звон, запрещённый большевиками, возобновили работу духовных учебных заведений. Но уже в 1941 году они закрыли таллинский собор Александра Невского, и все годы оккупации сохранялась угроза уничтожения этого храма.

— В своей газете «Ээсти сына» националисты злорадно писали: в стенах храма появились трещины. Будто бы это свидетельствовало об опасности пребывания в соборе людей и о страшной угрозе в случае его разрушения для окружающей застройки Вышгорода. Это обстоятельство должно было подвести власти к единственному выводу: собор надо сносить. Но Господь миловал, сделать это не удалось, — вспоминал Святейший.

После победы под Сталинградом и на Курской дуге всё чаще стали тайком поговаривать о том, что скоро фашистов из Прибалтики погонят прочь. А весной 1944 года война вновь вернулась в страну ливов. В ночь с 9 на 10 мая советская авиация совершила мощный авианалёт на Таллин — 280 бомбардировщиков всю ночь ревели в небе, сбросили около двух тысяч фугасных и около полутора тысяч зажигательных бомб. Погибло множество мирных жителей, как эстонцев, так и русских. Это наша общая трагедия. Фактически бомбардировка не имела смысла — основные военные действия разворачивались на немецкой линии обороны «Танненберг» в 20 километрах западнее Нарвы, а в самом Таллине немцев было не так уж и много. Бомбы взрывались не только в центре города, но и в пригородах.

И вновь «совпадение» — Ридигеры тоже могли погибнуть, но именно в ту ночь они находились не в Таллине, словно Господь вывел их оттуда, как ветхозаветного Лота. Одна из бомб взорвалась во дворе их дома, осколком убило соседку. А могло убить их, окажись они у себя.

— По-моему, война — это самое противоестественное, что есть на свете. Я был мальчишкой в те годы и, может быть, далеко не всю трагичность нашего положения тогда понимал... Но в одном убедился твёрдо: даже в самых, казалось бы, критических ситуациях Всемилостивейший Господь неизменно оказывал нашей семье Своё покровительство.

Глава четвёртая

СЕМИНАРИСТ АЛЕКСЕЙ РИДИГЕР.

1945—1949

Бои за Эстонию продолжались всё лето. 22 сентября 1944 года советские войска вошли в Таллин. Толпы людей покидали город, опасаясь репрессий. Ридигеры твёрдо решили никуда не уходить:

— Родители, конечно, понимали, что через день-другой советская власть вновь установит здесь свои порядки, и вполне было возможно, что нас арестуют или отправят куда-нибудь на поселение в Сибирь. Однако общение с соотечественниками в немецких лагерях, их рассказы о перенесённых гонениях на советской родине за истинную христианскую веру, их незыблемые стойкость и мужество настолько поразили моего отца, что он твёрдо решил — никуда от судьбы более не бежать, а принять то, что пошлёт нам Господь, с достоинством и смирением.

И вновь горькая чаша миновала их. А ведь после освобождения Эстонии от немцев по обвинению в сотрудничестве с гитлеровцами были репрессированы тысячи людей, в том числе и священнослужители.

Осенью 1944 года Алексей Ридигер не только ходил в школу, но уже стал церковнослужителем — старшим иподиаконом у архиепископа Нарвского Павла (Дмитровского). Это ещё не священный сан, а некое промежуточное звено между церковнослужителями из мирян и священниками. Иподиакон носит стихарь и одну из принадлежностей диаконского сана — орарь, который надевается крестообразно через оба плеча и символизирует ангельские крыла. Обычно иподиакон получает благословение священника и служит при архиерее во время его священнодействий, носит перед ним, когда полагается, трикирий, дикирий и рипиды, подстилает орлец, омывает ему руки, подносит «Чиновник» архиерейского богослужения, облачает и совершает некоторые другие действия. По благословению служащего архиерея иподиакон может во время богослужения прикасаться к престолу и жертвеннику и в определённых случаях входить в алтарь через Царские врата.