Помоги проекту - поделись книгой:
— Помните, вы не в обетованной земле, — объяснил Ларсен. — Жареные поросята в рот сами не прилетят, тут нужна сковорода, нож, спички, наконец бидон керосина. В лесу сырые дрова.
— Лекарства! — подхватил Свенсон. — Бинты, йод, салол.
— У меня есть отличное средство от нарывов, — заверил нас Ларсен.
— Нарывов? — переспросил я.
— Нуда, нарывов, — продолжал Ларсен. — У меня был друг, и однажды у него вскочил нарыв…
— Ипохондрик ты, — ответил я. — Это что же, возвращаться к природе, волоча за собой целый воз?
И все-таки, идя вечером к себе в отель, мы с Лив заколебались.
— Ладно, возьмем топор, — сказал я.
— И кастрюлю, — добавила Лив. — Что ни говори, они бывалые люди, знают больше нас.
— Как только научимся обходиться без всего этого, отдадим кому-нибудь, — продолжал я.
— Правильно! — подхватила Лив. — Назад ни шагу!
— И вообще, прежде чем уединиться, не худо бы немного освоиться с образом жизни островитян. А что, не поехать ли нам пока в глубь острова и снять там домик?
— Шхуна уйдет, — возразила Лив.
— Это еще не скоро будет, и ведь можно попросить капитана, чтобы он нас вовремя известил. Здесь же всюду ходит автобус.
Вернувшись в отель, мы никак не могли уснуть. Тысячи мыслей и впечатлений роились в голове, тысячи комаров пищали над сеткой.
Что-то готовит нам будущее?
Я критически взглянул на объявление на стене: «Запрещается входить в отель в набедренной повязке. Не разрешается приводить в номер уличных женщин».
Из окна на стену падал луч света. Я проследил за ним глазами — в небе над лагуной плыл месяц. Под окном в теплом ночном воздухе благоухали цветы. Маленькие искрящиеся волны тихо плескались у берега. Издали, оттуда, где протянулись рифы, сливаясь с шорохом листвы, доносилась песня Южных морей — неумолчный гул бурунов. Пустынные улицы притихли.
Пальмы, луна — идиллия!..
За обеденным столом вождь Терииероо-а-Терииеро-оитераи, повелитель семнадцати вождей Таити, занимал вдвоем со своей супругой целую скамейку. С достоинством, не торопясь, он уписывал многочисленные блюда, великолепно обходясь без ложки и вилки. Жареная свинина и ананасы, сырая рыба и раки, бананы и цыплята, устрицы и плоды хлебного дерева, крабы и дыня, манго и папайя — нет, не счесть всего того, что он поглощал. И мы, как могли, старались не отставать.
Супруги были лучшей рекламой местной кухне. Улыбающийся, плечистый, могучий Терииероо весил добрых сто двадцать пять килограммов, и его добродушная жена нисколько ему не уступала. Скамейку напротив занимали миловидные дети вождя; они робко поглядывали на нас из-за горы снеди. Их меню состояло из кофе, плодов хлебного дерева и таитянского кокосового соуса, и ели они бесподобно, явно мечтая достичь комплекции отца. Общественный вес знатного таитянца прямо пропорционален его телесному весу. Наши хозяева были на высоте, достойные потомки исконных полинезийцев: настроение неизменно отличное, всегда веселые и склонные к шутке, завтрашний день их не тревожит.
Вождь Терииероо откровенно гордился своим объемом.
— Вот смотрите, как надо есть суп, — сказал он, погружая в тарелку пятерню.
Его широкая ладонь и впрямь был отличным черпаком…
Притихшие ребятишки восхищенно глядели на отца. Широко улыбаясь, вождь объяснил нам, что у ложки и вилки противный вкус. К тому же с ложки суп попадает на язык, а это неправильно. Вот когда пьешь из горсти, суп ласкает нёбо и отдает весь свой аромат.
Я последовал примеру гурмана Терииероо и одобрительно кивнул. Лив новый способ дался труднее, но и она постепенно освоилась.
Услышав, что мы собираемся на Маркизские острова, Терииероо загорелся.
— Эх, будь я помоложе, отправился бы с вами! — воскликнул он.
И мы не сомневались, что он бы это сделал. Маркизский архипелаг — сказочный край, говорил вождь. Сам он никогда там не бывал, но многие его знакомые, живущие здесь же, в долине Папену, плавали на Маркизы и рассказывают чудеса про эти острова. С каждой кокосовой пальмы там за один урожай собирают по сто орехов, а фруктов в маркизских долинах — тьма-тьмущая. Особенно на Фату-Хиве, самом южном острове архипелага.
Там не надо, как на Таити, лазить в горы за апельсинами, они растут внизу. Даже красный горный банан феи (любимое блюдо вождя) растет в долинах. А на Таити только самые искусные скалолазы могут добыть феи. Соберут, потом продают на рынке в Папеэте.
А еще на Фату-Хиве нет бурых крыс, не надо для спасения орехов обивать жестью стволы кокосовых пальм. А как там все дешево! Нас, конечно, встретят подарками, будут и верховая лошадь, и целые связки кур.
Там нет автомашин, от которых только пыль и вонь. Нет москитов, нет лавочников.
— Да, там куда лучше, чем на Таити… — вздохнул вождь. — А ведь прежде и здесь было так. Прямо в долине росли феи и много других редкостных бананов. Теперь, если и посадишь, все равно не растут. Едва поднимутся над землей, как их губит болезнь. Болезни, автомашины, лавочников — вот что принесли нам на Таити новые времена. Просто спасения нет.
Терииероо гордится своим островом и своим народом. Он может часами рассказывать про старину. Но он знает, что старому Таити пришел конец, и не любит новую культуру. Старается, насколько это в его силах, противостоять ее вторжению. Да только цивилизация сильнее. Цивилизация гофрированного железа…
Вождь не мог нам сказать, сдает ли кто-нибудь домик. Но он пригласил нас пожить у него, пока не выяснится вопрос со шхуной. Его дом — наш дом. Нет, нет, никаких возражений!
Что ж, стол великолепный! Вот только эта сырая рыба, так обильно политая растительным маслом…
— Ешь побольше плодов хлебного дерева, — посоветовал вождь Лив, — будешь здоровая и толстая.
— У тебя много детей? — спросила мадам Терииероо.
— Нет, — ответила Лив, — мы только что поженились.
Мадам запричитала: замужем — и ни одного ребенка, вот беда-то!
— Ну да и у меня их не так уж много, — утешила она Лив. — Поэтому мы усыновили еще двадцать восемь человек.
— Двадцать девять, — поправил ее вождь.
Супруга вождя сердито шлепнула черного поросенка, который истово чесал спину о мои изъеденные комарами ноги — к нашему обоюдному удовольствию. Поросенок взвизгнул и метнулся к двери, изогнув хвостик задорным крючком. У вождя Терииероо достаточно домашних животных, и они повадками ничуть не отличаются от своих сородичей в других концах света.
Если курица, вскочив на стол, примется клевать дорогое сердцу вождя феи, он взревет так, что кажется — сейчас усы отлетят, и грохнет кулаком по столу. Куры, кошки, собаки, поросята в панике удирают за дверь. А через несколько минут они уже опять тут, у стола, и все тихо-мирно.
Бедняжка Лив никак не могла осилить какой-то фрукт, напоминающий вкусом жареные калоши.
— А вот это что? — спросил я, показывая на бугристый плод в дальнем конце стола.
— Тапо-тапо, — ответил вождь; пока он смотрел в ту сторону, «калоша» исчезла в пасти свиньи, которая просительно глядела на Лив, положив на стол свое рыло-штепсель.
Мы не ленились расспрашивать. Что, да как, да почему… И супруги терпеливо все разъясняли, твердо убежденные, что в Норвегии растет только картофель и лед.
— Вуаля, — сказала мадам Терииероо, подавая нам щербатую чашку. — Это называется кофе, вкусно, пейте на здоровье.
Набив желудки до отказа, супруги плюхнулись на пол, на циновку из листьев пандануса, и тотчас уснули.
А мы побрели в сад и устроились отдыхать в тени мангового дерева. Умаялись…
Так один за другим проходили наши дни в долине Па-пену. Счастливые дни.
Вождь заключил, что наше неведение слишком велико, необходимо нас просветить. Он стал моим учителем, его жена — наставницей Лив. Я должен был научиться добывать пишу, Лив — готовить ее. Добывание пищи сводилось в основном к лазанью по деревьям.
Вождь выбрал для урока невысокую кокосовую пальму возле дома. Вся семья вместе с домашними животными собралась вокруг нас, снедаемая любопытством. Я обнял ствол и, вспомнив детство, вскарабкался на метр-другой. Но когда я хотел спуститься, то почувствовал, что ствол, состоящий из колец с острыми краями, меня не пускает. Что делать? Висеть на пальме или, нежно обняв ее, ехать вниз?
Зрители покатывались со смеху. Я беспомощно болтался над их головами. А, была не была! Куры бросились врассыпную — бабах! — и я сижу на земле, весь в кровоточащих ссадинах.
Бурное ликование. Мадам Терииероо, трясясь от хохота, обняла ближайшее дерево, чтобы показать, как лазают европейцы. К несчастью для нее, это был банан[3], и тучная женщина в обнимку с хрупким стволом плюхнулась наземь.
Вождь едва не задохнулся от смеха.
Много дней спустя, когда ссадины зажили, я решил сделать новую попытку взобраться на пальму. Вождь велел одному из своих отпрысков показать мне, как это делается. Сам Терииероо, некогда первый богатырь на острове, был теперь слишком стар и толст.
Мальчуган обхватил ствол руками, уперся в него пятками, выгнул спину дугой и пошел — нет, взбежал, как обезьяна, до самой макушки!
На этот раз у меня получилось лучше. Мало-помалу я добрался до огромных листьев, среди которых большими гроздьями висели орехи. Я попытался сорвать один орех, но он был словно привязан стальной проволокой. Вдруг в кроне что-то загудело, и на меня бросилась тысяча бесов. Миг — и я опять сижу на земле. Правда, на этот раз без единой ссадины: научился лазить на полинезийский лад!
— Ты почему так быстро спустился? — спросила Лив.
— Манупатиа, — объяснил вождь, — жалящая птица.
Увы, корабли доставили сюда также и осу…
— Будь осторожен наверху, — поучал меня Терииероо. — В кронах часто прячутся ядовитые тысяченожки — огромные, длиной с твою ладонь. Они жалят куда злее, чем осы. Но уж лучше пусть ужалит, чем от страха выпускать из рук ствол! Укус можно вылечить луком или лимонным соком.
После скоростного спуска я обнаружил, что ноготь на большом пальце ноги посинел и отстал. Вождь вызвался врачевать меня. Ноготь нужно совсем оторвать, чтобы новый рос правильно, заключил он. Я сел на пол террасы и задрал ногу кверху. Вождь Терииероо уцепился за ноготь и дернул его, вложив в этот рывок все свои сто двадцать пять килограммов. Сияя, он показал мне оторванный ноготь. Кровь капала на пол; вождь стер ее ваткой, той же ваткой прочистил ранку. Потом обдал мой палец кипятком — операция окончена.
На кухне под навесом супруга вождя и Лив что-то размешивали в огромном котле: шел урок домоводства, только плиту заменял каменный очаг посреди земляного пола. Разведут костер, камни накалятся, и на них, погасив огонь, можно жарить и печь.
Вот и сейчас между камнями торчали свертки из листьев, в которых лежало какое-то невиданное тесто, а Лив и мадам сновали вокруг очага, среди кошек и кур, размахивая прутиками, пальмовыми листьями и здоровенными секачами.
Предоставив женщинам заниматься своим делом, мы с вождем пошли потолковать о переменах, которые несут с собой новые времена. В углу террасы стоял рабочий стол; когда местные жители приходили к вождю со своими ходатайствами, он принимал их, возвышаясь над горами старых бумаг, писем, календарей и соломенных шляп, рядом с которыми можно было найти пузырьки с лекарствами, вату, жестяные коробки, треснувшую чашку, зонт, крахмальный воротничок…
Дом Терииероо, наполовину закрытый цветущим и благоухающим кустарником, стоял близко от дороги. Не отрываясь от работы, вождь мог видеть проходящих. Он приветственно махал прохожим, обменивался с ними шутками. «Заходите, пообедаем!» — кричал он. «Спасибо, уже», — отвечали они, шагая дальше. Прежний гостеприимный обычай теперь стал просто вежливой фразой. Это уже не приглашение, а приветствие, вроде нашего «здравствуйте».
То и дело мимо проносились автомобили, битком набитые горластыми туристами, которые наслаждались природой, так сказать, на ходу. Мы успевали заметить только тропический шлем, блеск очков и фотоаппаратов, нередко — украшенную цветами вахину с сигаретой в зубах и мандолиной. Миг — и нету, скрылись в вихре пыли и выхлопных газов. Счастливые обладатели путевки в рай спешили до ночи вернуться в Папеэте.
Дни складывались в недели, а мы все жили в долине Папену. Никаких вестей с маленькой шхуны, которая должна была доставить нас на уединенные острова под экватором. Мы лазили по горам среди зарослей папоротника, купались в бурных речках под сенью пальм. Вместе с вождем ходили в лес за плодами, гуляли на солнечном морском берегу.
Как раз напротив устья долины Папену в барьерном рифе есть проход, и прибой здесь с рокотом обрушивается на берег. Словно грохочет обвал — это галька перекатывается в такт набегающим волнам. А по верху галечного вала, накаленного лучами солнца, разбросаны великолепные изделия самой природы. Вперемежку с плавником, прелыми водорослями, камушками лежит множество раковин, одни — переливающиеся всеми цветами радуги, другие — выбеленные солнцем и морем. Лежат кораллы, пестрые губки, высушенные морские животные, скорлупа кокосовых орехов.
Когда нам становилось невмочь на жарком берегу, мы забирались под дерево, пробивали дырку в зеленом кокосовом орехе и пили кокосовое молоко, самый чудесный в мире освежающий напиток. Ну чем не рай?
Вот вверху на шоссе, окаймляющем весь остров, загремела телега. Возница дудит в огромную раковину — подходите за хлебом! Чудный хлеб — кислый, с печеными мухами…
Очень нужно! Над нами тянулись к небу пальмы, а на них — огромные орехи. Сытная и здоровая пища, вкусная и дешевая.
Но на Таити теперь не едят кокосовых орехов. Их вывозят тысячами тонн в виде сушеной копры.
Издали доносился голос раковины.
Теперь едят хлеб…
Вождь Терииероо-а-Терииерооитераи ревностно соблюдал старые обычаи.
Однажды он созвал гостей на большой пир. Резали свиней, собирали плоды хлебного дерева. Таитянский пир. По какому поводу? Вождь решил нас усыновить! Нам предстояло стать детьми Таити, получить полинезийские имена. Плели гирлянды из цветов; кур и поросят выставили за дверь. Какие имена для нас придумали? Во всяком случае, попроще наших норвежских имен. Ведь это же невозможно произнести — «Лив» и «Тур». Язык сломаешь.
И вот мы, одетые в наши лучшие наряды, увешанные цветами, восседаем за столом. Начинаются крестины.
Я взглянул на супругу вождя, которая сидела в углу, воздавая должное соусу. Ее благозвучное имя Фауфау Таахитуэ означало: «Некрасивая. Ноги большие, как океан».
Сам вождь сидел рядом с ней, улыбаясь во весь рот. Крестники, то есть я вместе со своей женой, занимали почетное место во главе стола. Широченная соломенная шляпа все время съезжала Лив на лоб, и она, ничего не видя, без конца совала себе в рот жареные «калоши». Тропический шлем сочли неподходящим для столь торжественного случая. Но и совсем без головного убора тоже нельзя. Вот почему на голову Лив нахлобучили огромную шляпу жены вождя, украшенную пустыми раковинами. Стоило Лив сдвинуть головной убор набекрень, как *Ноги большие, как океан» тотчас подбегала к ней и поправляла шляпу. И бедняжка опять тянула с блюда «калошу».
Рядом со мной, облаченный в пиджак и шорты, почесывая икры пальцами босой ноги, сидел священник. Дальше — нарядные вахины и смуглые богатыри. Украшенный цветами и зеленью стол ломился под тяжестью огромных блюд.
Мы ели и пили. Здесь царила полная свобода. Разрешалось есть суп пригоршнями и класть ноги на стол, посыпать свинину сахарным песком и вылавливать цыплят из чая. За еду благодарили тоже по-своему; сразу было видно, что все наелись до отвала!
Все чокнулись с нами свежими кокосовыми орехами. Так произошло крещение.
Под яркозвездным небом Таити плавно качались пальмы. Луна испестрила серебристыми бликами огромные блестящие листья. При ее свете можно было даже различить гроздья бананов. Небо было совершенно чистое. И мы получили имя: господин и госпожа Чистое Небо.
Сытые и веселые гости расходились по своим домикам в красивой долине. Отныне мы были для них «свои». И у нас наконец-то появилось приличное имя: Тераи Матеата Тане[4] и Вахине.
Глава вторая
НА КОРАЛЛОВЫХ ОСТРОВАХ ТУАМОТУ
Парусная шхуна «Тереора», приписанная к Таити, выходила из лагуны порта Папеэте. Серые стены лавчонок и красные черепичные крыши так называемых отелей постепенно скрылись за пальмами. Могучий голос великого океана, неустанно штурмующего риф, наконец-то заглушил хриплые автомобильные сирены и пронзительные велосипедные звонки.
Мы снова качаемся в открытом море. Идем вдоль заветного острова Таити, края мечты, жемчужины Южных морей. Вдоль маленького южноморского рая, который манит взор пышным зеленым убором и кажущейся дикостью, а на деле весь источен извращенной культурой.
Прощай, Таити. Теперь наш путь лежит на Фату-Хиву, цель наших стремлений. Папеэте, последний форпост цивилизации, позади, утонул в темно-зеленой гуще тропического леса. А вот и весь Таити отодвинулся к горизонту, погрузился в океан, исчез.
Валы игриво швыряли маленькую шхуну. Мы отыскали себе местечко на палубе среди полинезийцев. Компания была веселая: тучные мамаши и голосистая ребятня, седые деды и пылкие вахины. Звуки укулеле, горнов и труб; корзины с курами, рыбой, бананами; запах копры, брильянтина и океана; мешки, ящики, телята, поросята… И горы фруктов. А в центре всего этого — мы.
Нашими спутниками были уроженцы коралловых островов архипелага Туамоту. Они ездили на Таити «в город» и теперь возвращались домой. А двое направлялись на Маркизский архипелаг.
Единственным кроме нас европейцем был старик капитан Брандер, добродушный седой морской волк, некогда закончивший колледж в Англии. Он получил превосходное образование и знал Европу не хуже, чем Таити. Уже много лет он курсировал между живописными островами Южных морей, попивая виски, водил свою шхуну и нигде не сходил на берег, за исключением Папеэте, где был его дом. Капитан Брандер презирал цивилизацию, и однако он помогал распространять ее на островах. Он был в плену очарования этого края, но никогда не сходил на берег, чтобы насладиться его природой. Удивительный человек, великолепно знающий Южные моря и то, какая судьба ждет этот край, он понимал, что полинезийцы уже вкусили «благ культуры» и теперь никто не сможет остановить цепной реакции, даже старый капитан Брандер. Он сразу пришелся нам по душе.
Поделиться книгой: