Помоги проекту - поделись книгой:
И, конечно, внучки мои будут правы в своем возмущении.
Но тут уж ничего не поделаешь. Писать об интимной жизни мне трудно, если не невозможно. Им придется довольствоваться тем, что краем уха слышали их матери или остаться при убеждении, что их бабушка, с которой они прожили младенческие годы, скучный сухарь.
Оставляю их при этом убеждении и прощаюсь ними теперь уже навеки.
Первые годы жизни. Сибирь
«Милый папа, я здорова и нас еще не выслали». Так писала я крупными буквами своему отцу, жившему в Перми, из Петербурга.
Обыски, аресты, высылки, это была обычная атмосфера, окружавшая петербургскую интеллигенцию в конце 70-х и начале 80-х годов.
Во время обыска у моего дяди, Николая Федоровича Анненского (я воспитывалась у него после смерти матери) я удивила жандарма, спокойно усевшись с книжкой за свой столик, когда меня ночью подняли.
— Что за странный ребенок! — сказал дяде производивший обыск жандармский офицер.
— Вы так приучили наших детей к своим визитам, — сказал дядя, — что они больше не удивляются и не пугаются даже ночью.
Утром моя тетя, детская писательница, Александра Никитична Анненская, сказала мне:
— Ты не рассказывай, Таня, Леле, что у нас было ночью. Он не поймет.
— Как же так, теточка? — изумилась я — Ведь у него образованные родители. Неужели у них никогда не было обыска?
Первые слова, которые я разобрала самостоятельно, научившись читать, было заглавие тогдашней газеты: «Голос, газета литературная и политическая».
— Политическая! — с недоумением повторила я. — Разве позволяют так прямо писать?
Я считала, что «политическая» — это что-то запретное. Политические бывают ссыльные, но про них открыто говорить и писать не позволяется.
После этого обыска моего дядю арестовали, и я, вставши утром, увидела на двери его комнаты печать. Конца обыска я не дождалась, заснула раньше и решила, что дядя запечатан в своей комнате. Прежде, чем тетя встала, я составила целый план, как мы с ней будем кормить дядю, нарезая тоненькими ломтиками булку, мясо, ветчину и просовывая их на бумажке в щель под дверью.
Тетя объяснила мне, что это не понадобится — дядю увезли. А вслед за тем его отправили в Вышний Волочок, в пересыльную тюрьму.
В то время были две такие пересыльные тюрьмы — в Вышнем Волочке для арестованных в северных городах и в Харькове для южан.
Там комплектовались этапы по разным сибирским путям, северному и южному.
Дядю арестовали в середине зимы 1879–1880 года и ему пришлось просидеть в Вышнем Волочке несколько месяцев, так как этапы отправлялись по возможности водными путями, на баржах.
Вскоре тетя, забрав меня, — своих детей у нее не было — тоже поехала в Вышний Волочок. Назначенным к ссылке в Сибирь давали еще в тот период революционного движения свидания с родными.
В Вышневолоцкой тюрьме дядя познакомился, между прочим, с Владимиром Галактионовичем Короленко. Знакомство это, по возвращении их обоих из Сибири, перешло в тесную дружескую связь, продолжавшуюся в течение всей их жизни.
Для свиданий с В. Г. Короленко в Вышний Волочок приехали его мать и сестра, и моя тетя скоро тоже дружески сблизилась с ними. Они вместе ходили на свидания, забирая с собой и меня. Эвелина Осиповна Короленко, полька по рождению, была прекрасная хозяйка. Она испекала к дням свиданий множество вкусных вещей. Но в тюрьме было правило, что посетителям не разрешается ничего передавать заключенным. То были еще идиллические времена — до 1 марта, а смотритель тюрьмы, Ипполит Лаптев, был хоть и страшный формалист, но, по существу, довольно добродушный человек, и запрещение удавалось обойти.
На свидание мать Короленко приносила целую корзину разных съедобных вещей, а на возражения надзирателя, говорила, что это для меня. Не может же девочка сидеть не евши.
Свидания были общие и происходили в большой комнате, перегороженной двумя невысокими параллельными загородками. За одной толпились посетители, а за другую приводили заключенных. Посередине сидел на стуле смотритель и ходил взад и вперед сторож, следивший, чтоб не было преступных передач. Меня тоже пересаживали внутрь, и я свободно бегала от одной загородки к другой.
Вскоре тетя находила, что я проголодалась, и Эвелина Осиповна Короленко передавала мне кучу пирожков, а тетя спрашивала смотрителя, неужели девочка не может угостить своего дядю и других дядей? Разрешение обычно давалось, и пирожки быстро перекочевывали из-за одной перегородки за другую.
Бывали иногда и более «преступные» передачи. Заключенным запрещалась иметь карандаши и перья, а Короленко никак не мог помириться с их отсутствием.
И вот на меня было возложено поручение доставить ему эту контрабанду. Обычно, когда я перебегала ко второй загородке, Короленко поднимал меня и сажал перед собой на загородку. У него и тогда уже была густая борода, и я должна была незаметно засунуть карандаш в его бороду. Но, видимо, моя контрабандная тренировка оказалась недостаточной, и я так усердно сунула карандаш, что он проскочил через бороду и предательски стукнулся о каменный пол. По счастью смотритель в это время отвернулся в другую сторону. Короленко быстро спустил меня на пол, я подняла карандаш и, очень смущенная, на этот раз более осторожно всунула его в бороду.
Короленко скоро выслали в Пермь, а после 1 марта 1881 года, за отказ от присяги Александру III сослали в Восточную Сибирь, за Лену в слободу Амгу. Дядю отправили в сибирскую пересыльную тюрьму в Тюмени и оттуда назначили в маленький городок на Иртыше, Тару.
Всю свою предыдущую жизнь дядя с тетей прожили безвыездно, — если не считать поездок на дачи, — в Петербурге и очутиться внезапно в крошечном городке, где на поросших травой улицах пасутся коровы, свиньи и овцы, было для них большим переворотом.
Я была, конечно, в полном восторге. Вместо чинных прогулок с тетей по каменным тротуарам, я могла целые дни бегать по зеленым улицам, сводить знакомство с ребятишками, ходить с тетей на базар, бегать сама в лавочку, — все было и ново, и чрезвычайно интересно для шестилетнего ребенка.
Для тети с дядей это значило оторваться от всего, чем они до сих пор жили: от привычной работы, от близких, от участия в революционной деятельности, с которой они так много связывали. Но они оба не падали духом и не боялись, что их засосет провинциальная тина. Они с любопытством присматривались к жизни в глухой провинции, уверенные, что сохранят живую душу. Они решили смотреть на свою жизнь в Таре, как на временный отпуск от основной работы, и спокойно наладить жизнь в непривычных условиях.
Все было так необычно. После тесных петербургских квартирок на 5-м этаже, им пришлось за 5 рублей в месяц нанять отдельный домик с огородом, погребом и сараем — провизию ведь надо было закупать на неделю, а дрова заготовлять на год.
Дядя был очень общительным человеком и жить без людей не мог, да и люди везде тянулись к нему. От него всегда исходили свет и оживление. Маленькая ссыльная колония, всего из пяти человек, сразу сблизившаяся с ним, не могла удовлетворить его. Это были очень милые люди — «наши юноши», как скоро начала называть их и я вслед за дядей, — но они варились исключительно в собственном соку, перебирая недавние воспоминания и занимаясь теоретическими спорами, для которых за отсутствием книг не было никакой пищи.
Дяде этого было мало. Ему любопытно было узнать, чем же живут люди, обреченные проводить здесь всю свою жизнь.
Совершенно неожиданно дядя встретил в Таре двух своих товарищей по Омскому кадетскому корпусу, где он воспитывался. Судьба далеко развела их сразу по окончании учения. Никто из них не чувствовал призвания к военной карьере. Но один, сняв мундир, стал мирным податным инспектором, а дядя поступил в университет, окончил два факультета и был подхвачен революционной волной. Судьба третьего была довольно оригинальна. В корпусе, под влиянием фанатичного учителя закона Божья, его всего захватила религия. Он мечтал стать миссионером. Выйдя из корпуса, он сразу пошел в священники. Но из его романтической мечты ничего не вышло. Духовное начальство отнеслось к его планам крайне подозрительно и, чтобы охладить пыл, послало его не миссионером к дикарям, а кладбищенским священником в захолустную Тару, где не могла не заглохнуть всякая романтика. Сначала он был в отчаянии, но, в конце концов, примирился с неизбежностью. Вместе с мечтами о миссионерской деятельности в нем заглохло и навеянное извне религиозное настроение. Остался добродушный, немного легкомысленный и крайне наивный человек, смотревший на свой сан, как на скучную, но обязательную службу. Ограничения, налагаемые этим саном, его очень огорчали, и он стремился всячески обходить их. Появление в Таре дяди было для него настоящим праздником, — новый человек из незнакомого мира, и в то же время бывший товарищ, с которым можно не стесняться, не играть роли почтенного духовного лица. Он стал нашим постоянным гостем. Дядя, из которого ключом било веселье, непосредственность и остроумие, просто очаровал его. Отец Александр признался ему в своей страстишке — он был без ума от карт, именно от невинного «винта», а ходить в клуб, где шла игра, он не мог. Дядя, до тех пор никогда не игравший, согласился составить ему компанию. Играть в доме священника было неудобно, пригласили третьего корпусного товарища, податного инспектора Покотилова, засадили тетю, которая терпеть не могла карт, но не могла отказать, чтоб не огорчать отца Александра, и составили необходимую «партию».
«Наши юноши» были возмущены таким непринципиальным препровождением времени, но дядя всегда держался независимо и считал, что вечное переливание из пустого в порожнее ненамного производительнее. А в себе он был уверен. Он знал, что карты никогда не засосут его.
И вот начались частые посещения гостей. Сначала они приходили к вечеру. Тетя говорила накануне кухарке:
— Катерина, напеките завтра побольше «прикусок» — вечером будут гости.
— Что ты, барыня, — отвечала та. — Неужто у тебя не найдется гривенника купить в лавочке сухарей? Чай осудят! Прикуски-то у всех есть.
Таковы были представления о «приличиях» в Сибири. Черствые лавочные сухари были «приличны», а вкусные домашние печения неприличны. А эти «прикуски» были, действительно, чрезвычайно вкусны.
Встав раньше тети, я бежала вниз, в кухню, любовалась развешанными на веревочке бубликами, трубочками, проткнутыми посередине лепешками. Катерина совала мне горячую пышку или ватрушку.
Иногда отец Александр заявлял извиняющимся тоном:
— Завтра большой праздник, придется всенощную служить, так уж, знаете ли, соберемся пораньше.
Дядя соглашался, тетя заказывала вечные сибирские пельмени, и с 12 часов привычная компания усаживалась за зеленый стол, прерывая серьезные занятия, чтобы закусить вкусными пельменями.
Отцу Александру очень у нас нравилось. Нигде он не чувствовал себя так свободно, особенно, когда не было и податного инспектора, задержанного службой. Одно его смущало — он боялся кошек, а у нас жили два прелестных игривых котенка. Раз котята, гоняясь друг за другом, заскочили в широкий рукав рясы о. Александра.
Что тут было! О. Александр страшно закричал, вскочил, выронил карты и хотел сейчас же бежать домой. Дяде едва удалось успокоить его, а тетя унесла котят в кухню и заперла там, предупредив кухарку не выпускать их.
Дело было днем, и я была в полном восторге от этого скандала, хотя очень любила доброго о. Александра.
Наступал вечер, приходил кладбищенский сторож и спрашивал:
— Батюшка, прикажите звонить к всенощной, время уж.
О. Александр смущенно оглядывался.
— Знаете, Петра….Ну, кто к нам вечером на кладбище пойдет? Две старушонки разве. Так они и в приходской помолятся. Позвонишь ужо к утрени.
Винт продолжался, хотя бедная тетя, уложив меня, с трудом подавляла зевоту.
Ночью опять являлся Петра с прежним вопросом.
Но о. Александр, весь горевший игорным увлечением, только отмахивался.
— Ну что ты, Петра! Ночью неужто кто к нам пойдет! Пойди лучше на кухню, погрейся. Ударишь ужо к ранней.
Пропустить обедню было неудобно, могли выйти неприятности, и, волей неволей, приходилось прекращать, к большой радости тети.
Отец Александр нехотя уходил, а дядя схватывал тетю и кружил ее по комнате, чтобы размять ноги и разогнать ее дурное настроение и громко пел из жизни за царя:
Маленькая кругленькая тетя никогда не «цвела» особой красотой, но против дядиного веселья никогда не могла устоять. И все кончалось смехом. Смеялась тетя почти беззвучно, но легко и заразительно, «кипела», как мы говорили.
— Ведь ты все равно рано не ложишься, — прибавлял дядя в утешение.
Перед рождеством о. Александр признался дяде еще в одной слабости. Ему страстно хотелось посмотреть на маскарад. В Таре был клуб, где в обычное время шла карточная игра, а на праздниках устраивался маскарад, которого со страстным нетерпением ждали все местные барышни и молодые дамы.
Но духовному лицу вход в клуб, даже на хоры, был строжайше запрещен традициями.
Дядя, всегда готовый пошутить и повеселиться, нашел выход.
— А мы замаскируемся. Никто не узнает.
Матушка попадья сначала ужаснулась, но не устояла против каскада дядиных шуток и обещаний доставить к ней батюшку в целости и сохранности и навеки сохранить опасную тайну.
Она даже согласилась сшить из оконных занавесок длинное домино, укрывавшее предательский подрясник о. Александра.
Дядя достал за соответствующую мзду шинель у местного полицейского чина, нарядился в нее, и они отправились в «жуткий притон соблазна», где чинно прохаживались доморощенные маркизы, цветочницы с парой бумажных роз, «ночи» в длинных черных шалях с бумажным месяцем на голове, взвизгивая от тяжеловесных комплиментов местных петушковых.
Дядин костюм произвел сенсацию и даже напугал, так что двум великовозрастным школьникам — дяде и священнику — пришлось поспешно ретироваться, чтоб не быть изобличенными.
Впрочем, о. Александр ушел без особого огорчения. Запретный плод оказался далеко не так сладок, как ему казалось издали.
Под конец вечный винт с попом и податным инспектором начал надоедать не только тете, но и дяде. Безделье тяготило обоих. Даже я заскучала. Морозы стояли такие, что бегать по улице было нельзя, а дома я лишилась своих веселых товарищей котят. Наиболее игривый котенок, носясь по квартире, прыгнул на большую банку с вареньем, прорвал бумагу и чуть не утонул в варенье, утратив после того всю свою веселость. А к кошечке, которую тетя, чтобы утешить, постоянно ласкала и, прохаживаясь по комнате, неизменно носила под платком, я до такой степени страстно приревновала тетю, так рыдала, уверяя, что тетя любит ее больше, чем меня, что, в конце концов, тетя решила ее отдать.
Словом, чувствовалось, что все мы уже извлекли из жизни в Таре все, что она могла нам дать, и начинали тяготиться ею.
Обратный путь. 1 Марта 1881 года
В Петербурге у дяди осталось много друзей, и они энергично хлопотали о нем, стараясь вызволить из сибирского плена. Особых трудностей это не составляло. Никаких обвинений ему предъявлено не было. Он просто попал в общую чистку столицы, предпринимаемую знаменитым в то время либеральным министром Александра II — Лорис-Меликовым. Царь был сильно напуган следовавшими одно за другим покушениями террористов на его жизнь. Полиция оказалась бессильна. Ни массовые аресты, ни суды, ни казни не помогли. Наоборот, только усиливали террор. Партия «Народная Воля»[1] и ее Исполнительный комитет казались непобедимыми. И вот явился Лорис-Меликов с «безумно смелым» предложением прекратить, наконец, давление на правительство и дать России конституцию. Проект весьма куцей конституции, почти не умалявшей власти царя, был им тут же предложен. Царь заинтересовался. Это было что-то новое, а главное, это давало надежду вывести его из состояния затравленного волка, не дававшего ему ни одной спокойной минуты. Лорис-Меликов стал министром Внутренних дел с чрезвычайными полномочиями и передал проект конституции на обсуждение компетентных учреждений.
Началась эра «сердечного доверия». Ну, как тут не вспомнить мудрое изречение Тьера — «сначала успокоение, а потом реформы». «Ни судов, ни казней» — предложил Лорис-Меликов. Просто предварительное очищение столицы. Террор главным образом был страшен в столице, где жил царь. Когда станут известны предстоящие блага конституции, там, в провинции, террор затихнет сам собой. Но сейчас этот замысел держался в строжайшей тайне.
И началось. Закинув частый невод, вытащили кучу рыб всяких величин и пород. Ничего худого либеральный министр им делать не собирался — только на время «изъять из обращения». В «массовый улов» попал и мой дядя. В терроризме его не обвиняли, и вообще не обвиняли ни в чем. Он был из числа беспокойных людей, и его следовало «пока» выдворить из Петербурга, а куда, не так уж и важно. Поэтому и хлопоты о его возвращении из Сибири очень скоро увенчались успехом. Ему предоставили право выбрать любой провинциальный город. Дядя выбрал Казань, там жила его сестра с семьей. Разрешение переехать в Казань было получено в конце декабря 1880 года, так что в Таре мы прожили всего 8 месяцев.
Начались сборы в дальнюю дорогу. В те времена это было не так просто. Железной дороги еще не было, и зимой приходилось ехать на санях.
Дядя купил большие широкие сани, называвшиеся кошевой. Ехать в возке он не мог, — от езды в закрытом экипаже у него начиналась «морская болезнь». На дно саней уложили наши чемоданы с вещами и книгами, сверху постелили матрац и перину, а на них разложили подушки. Тетя, по совету сибиряков, заготовила провизию на весь месячный путь. Первым делом слепили и заморозили многие сотни, а может быть и тысячи пельменей, ведь их должно было хватить на целый месяц на трех человек. Затем сварили поросенка, зажарили несколько кур и, конечно, испекли множество пирожков и «прикусок». Все это «богатство» в замороженном виде уложили в изрядный сундук, который прикрепили к передку саней.
Для нас сшили интересные одеяния. Я очень гордилась чудесным ватным платьицем.
Когда я надела его в первый раз, дядя всплеснул руками и запел:
Вместо:
У меня была тогда маленькая косичка. К дядиным шуткам я давно привыкла и никогда не обижалась на них — так они были веселы и добродушны.
Поверх ватных одеяний и шуб на всех надели бараньи тулупы, на ноги — пимы, а под ними, тоже по сибирскому обычаю, поверх шерстяных чулок ноги обернули мятой бумагой.
Так приготовленные, мы уселись или, лучше сказать, улеглись в кошеву, укрылись всеми своими одеялами и тронулись в путь, провожаемые добрыми пожеланиями всех своих новых знакомых. Была вторая половина февраля 1881 года.
Четверка сытых сибирских лошадей несла быстро, и езда по широкому сибирскому тракту, несмотря на сорокоградусные морозы, доставляла удовольствие.
Чуть не на всех станциях — перегоны там большие, верст по 40, — мы вылезали из кошевы, выгружали провизию, хозяйка ставила самовар и котелок воды, варились пельмени, мы закусывали, пили чай, без которого дядя не мог обойтись и, основательно прогревшись, снова укладывались в свою кошеву. На ночь, по настоянию тети, мы всегда останавливались, — она боялась сибирской дороги ночью. Опять выгружали все, расстилали на полу наши матрацы и перины и с наслаждением спали в чистой, теплой сибирской избе.
Так прошли две недели, наступили первые числа марта. И вот, числа около 10-го, в одном селе, пока мы ужинали, в избу набрался народ поглядеть на проезжающих. Разговор шел между мужиками о местных делах. Злобой дня было убийство местного богатея по прозвищу «Король».
— Ишь, — сказал один мужик, — как нашего «Короля» прикончили, так и царя убили.
— Какого царя? — с волнением вмешался дядя.
— Как — какого? — удивился кто-то. — Чай россейского! Ай, не слыхали, чи чо? В церкви даве объявляли.
Дружным хохотом встретили мужики невежество проезжающих. Убийство «россейского» царя волновало этих кряжистых сибиряков гораздо меньше, чем убийство их «собственного короля».
Но дядя с тетей очень обеспокоились. О таком чрезвычайном событии им пришлось узнать в глухом сибирском селе, докуда даже эта исключительная весть могла дойти дней за десять, а подробности, последствия, — когда их теперь узнаешь? До большого ближайшего города, до Перми, нечего было и думать разузнать хоть что-то, да и небезопасно было проявлять слишком большое любопытство.
Теперь уже поездка в кошеве и продолжительные остановки не доставляли им радости. Напряженный интерес к событиям в центре заставлял их, как только возможно, торопиться. Что там разыгралось? Может быть, произошла революция, как следствие убийства царя? Ее пророчили некоторые наиболее романтически настроенные народовольцы? Или наоборот, все их мечты потерпели крушение, и настала еще более жестокая реакция? Впрочем, в революцию в данных обстоятельствах ни дядя, ни тетя не верили. А все-таки… Так хотелось дождаться чего-нибудь лучшего. Волнение, тревога не только из-за общих событий, но и за близких людей, которые могли пострадать при обострении реакции, мучили их, не давали ни минуты покоя, заставляли торопить ямщиков. А дорога, как назло, становилась все хуже и хуже. Стояла половина марта, начиналось таяние снегов. Где-то глубоко журчали невидимые ручьи, хотя сверху еще лежал нетронутый снег. Но иногда по неведомым причинам подснежные ручьи выбивались ближе к поверхности, и образовывалась так называемая «зажора». Раз мы полночи просидели в такой зажоре, пока какие-то проезжающие не подпрягли своих лошадей и не помогли нам выбраться из нового сибирского плена.
Но все когда-нибудь кончается. Кончился и наш долгий путь. Подъезжая к Казани, дядя с тетей узнали в общих чертах, что произошло 1 марта, и какие были непосредственные последствия этого. Они останавливались ненадолго в Перми у моего отца, жившего там со своей второй семьей и служившего на новой железной дороге Пермь — Екатеринбург.
О революции, конечно, не было и помина, никто даже и не пробовал вызвать ее. Лорис-Меликов сделал слабую попытку убедить нового царя, Александра III, не отступать от намеченного пути, утверждая, что он единственно правильный и наименее опасный. Но его и слушать не хотели. Он был единогласно признан главным виновником происшедшего.
Но об этих дворцовых переговорах никто, разумеется, тогда и не знал. Знали одно: в Петербурге, вслед за 1 марта, проводятся опять повальные обыски, аресты, идет подготовка к суду над цареубийцами. Попутно наступили чрезвычайные цензурные строгости, закрытия газет, словом, волна реакции поднялась выше прежнего.
Повезло тем, кого вытащил невод Лорис-Меликова. Теперь они пострадали бы намного серьезнее.
Наша жизнь в Казани
Поделиться книгой: