Сообщество демократий, созданное в рамках Варшавской декларации в 2000 году, вполне способно стать источником легитимности для вмешательства во внутренние дела недемократических государств, особенно если вмешательство имеет конструктивный характер. Пока Сообщество демократий всего лишь пустая оболочка. Эта организация проводит заседания раз в два года – очередная встреча состоится в Сантьяго (Чили) в марте 2005 года. Такие заседания ограничиваются разговорами да принятием коммюнике, на которые никто не обращает внимания. Но так не должно быть.
Соединенные Штаты в сотрудничестве с другими демократическими странами вполне могут вложить в Варшавскую декларацию содержание. В конце концов «третья корзина»[55] хельсинкских соглашений 1975 года, подтвердившая необходимость соблюдения прав человека, тоже в свое время казалась пустыми словами, иначе Советский Союз ни за что бы не поставил под ней свою подпись. А потом она послужила Андрею Сахарову и его коллегам в Москве законным основанием для создания Хельсинкского комитета, а тот, в свою очередь, подтолкнул к созданию правозащитной организации Helsinki Watch в Нью-Йорке и положил начало мощному движению в поддержку соблюдения прав человека. У Варшавской декларации не меньший потенциал.
Если Сообщество демократий продемонстрирует жизнеспособность, оно может превратиться в более официальную структуру. Даже сейчас, когда о существовании этого института мало кто знает, не считая министерств иностранных дел, страны активно возражают, если их исключают. Если членство несет реальные выгоды, исключение может стать действенным средством, заставляющим принять определенные стандарты поведения.
Сообщество демократий способно, например, обрести влияние внутри ООН, сформировав фракцию или блок. В настоящее время ротация членов комитетов ООН осуществляется по географическому признаку. Этот принцип может сохраниться, но у участников блока появляется возможность голосовать только друг за друга и исключить, таким образом, недемократические страны. Сирия перестанет быть членом Совета Безопасности, а для Ливии станет недоступным кресло председателя Комиссии по правам человека. В отличие от всех прочих попыток осуществить реформу такое нововведение имеет шансы на успех, поскольку участие во фракции – дело добровольное, и другие страны-члены не могут помешать формированию демократического блока. Создание влиятельного демократического блока наций изменило бы характер ООН, позволило бы более эффективно воздействовать на модель поведения ее членов. Репрессивные режимы лишились бы активного участия в процессе принятия решений, а недееспособные государства можно было бы взять под защиту ООН. Неразрешимая ныне проблема использования ООН для вмешательства во внутренние дела суверенных государств приблизилась бы к разрешению.
Тот же самый подход можно применить и в различных региональных организациях, занимающихся вопросами безопасности, например в ОБСЕ и Организации американских государств (ОАГ). Эти организации оказывают большое влияние на урегулирование локальных и региональных конфликтов, но их характер и эффективность различаются очень сильно. Для ОБСЕ, возможно, из-за того, что она появилась после распада советской империи, характерно удивительно широкое определение безопасности, во многом совпадающее с идеями этой книги, но эта организация ограничена в своих действиях, ибо она – ассоциация суверенных государств. Она стала бы более эффективной, если бы демократические государства договорились о более тесном сотрудничестве. ОАГ также способна оказать определенное положительное влияние. Она, например, сыграла не последнюю роль в процессе демократической смены режима в Перу, когда Альберто Фухимори бежал из страны, и сдержала развитие кризиса в Венесуэле после неудачной попытки сместить Уго Чавеса. Ассоциация государств Юго-Восточной Азии (АСЕАН) намного меньше занимается политическими проблемами. Она открыто не желает обращать внимание на внутреннюю политику своих членов, однако такое отношение необходимо изменить. Наиболее серьезную проблему представляет недавно сформированный Африканский союз, одним из главных покровителей которого является президент Ливии Каддафи. Между Ливией и Западом идет скрытая борьба за влияние в Африке, которая ведет к нестабильности в регионе. К сожалению, Каддафи готов истратить на политические и военные цели в Африке значительно больше денег, чем Запад.
Существующее положение дел изменить непросто, если Соединенные Штаты не сменят свою позицию и своего президента. Многие страны мира, особенно в Африке, на Ближнем Востоке и в некоторых частях Азии, в силу их колониального прошлого относятся к Западу с большим подозрением. Это создает питательную среду для терроризма и других проявлений антизападных, антиамериканских и антиглобалистских настроений. Это также обеспечивает прикрытие для локальных деспотов вроде Роберта Мугабе в Зимбабве и президента Ислама Каримова в Узбекистане. Антагонизм – не та проблема, которую можно решить военными средствами. Для его преодоления необходимо доверие и реальное сотрудничество. Соединенным Штатам придется очень постараться, чтобы вернуть доверие и лояльность мира.
В данный момент для Соединенных Штатов было бы неразумным пытаться стать лидером Сообщества демократий. Слишком уж много противников у этой идеи. Демонстрацией изменения позиции США после смены президента вполне могла бы стать поддержка создания сообщества развивающихся демократий, в которое
На переговорах в рамках ВТО, которые состоялись в Канкуне в сентябре 2003 года, более двадцати развивающихся стран сформировали альянс по вопросу защиты сельского хозяйства. Разногласие между развитым и развивающимся миром привело к срыву раунда торговых переговоров, решение о котором было принято на конференции ВТО в г. Доха (Катар). Не исключено, что это сигнал начала конца глобализации: двухсторонние соглашения могут вытеснить многосторонние. ВТО, возможно, и сохранится, но все последующие переговоры придется проводить между равными. В настоящее время развитые страны смотрят на развивающиеся свысока. Лишь некоторые руководители государств развивающегося мира удостаиваются приглашения на встречи глав стран G8, да и то не на все заседания. Главам развивающихся государств было бы неплохо учредить собственный саммит. Например, группу D6, состоящую из шести развивающихся стран: Бразилии, Мексики, Индии, Индонезии, Нигерии и Южной Африки. Группа D6 могла бы встречаться с группой G8 на равных. Это был бы первый шаг на пути устранения неравенства между центром и периферией и установления более сбалансированного мирового порядка.
Альтернативная внешняя политика
Альтернативой нынешней внешней политике США должна стать политика, которая характеризуется не только многосторонностью. Необходимо коренным образом перераспределить наши приоритеты. Вместо того чтобы направлять львиную долю бюджета на военные приготовления, связанные с реализацией доктрины Буша, нам следует сосредоточиться на предупредительных акциях конструктивного характера. Это связано со значительно более скромными издержками и позволяет увеличить внутренние расходы при сбалансированном бюджете. В конце концов мы не имеем права увеличивать помощь иностранным государствам без соответствующего улучшения социального обеспечения в стране.
Но это долгосрочная стратегия. В ближайшей перспективе нам нужно думать о том, как выбраться из той трясины, в которую мы попали в Ираке, а этого не сделать, не усугубив ошибку вторжения. Кроме того, вряд ли стоит перекраивать бюджет в период сокращения занятости. Вместе с тем у президента, который предложит конструктивное видение роли Америки в мире, будет больше возможностей вытащить нас из Ирака, чем у того, кто затащил страну туда.
Конструктивные действия, способные изменить образ Америки, не потребуют чрезмерных затрат. ООН оценивает стоимость выполнения своей программы «Цели развития тысячелетия» в 50 млрд долл. в год. Я уже предлагал организовать ежегодный выпуск специальных прав заимствования (SDR) в размере ассигнований богатых государств на международную помощь. SDR – это международные резервные активы, которые выпускаются МВФ для своих членов и могут конвертироваться в различные валюты. Развивающиеся страны могут добавлять SDR к своим валютным резервам; богатые страны (как определено в плане операций МВФ) выделяют свои ассигнования в соответствии с определенными правилами. Развивающиеся страны, таким образом, получают прямой выигрыш от пополнения своих валютных резервов и косвенную выгоду от предоставления общественных благ в глобальном масштабе. Это обойдется США в 8,75 млрд долл. в год, что составляет всего одну десятую часть дополнительных ассигнований на Ирак в 2003 году. Инициативы, подобные этой, могли бы в значительной мере развеять антиамериканские и антизападные настроения в мире. Они намного повысили бы наши шансы защититься от террористов и выбраться из иракского болота.
Глава 8
Международная помощь
Прошло уже более тридцати лет с того момента, когда Комиссия Пирсона предложила, а ООН утвердила целевой уровень отчислений стран-доноров на поддержку развития бедных стран в размере 0,7% от ВВП. Отчисления всего пяти стран находятся на уровне этого показателя или превышают его.[56] В 2000 году взнос США составил 0,1%, а в сумме отчисления на поддержку достигли лишь 0,24% от ВВП развитых стран. ООН для выполнения программы «Цели развития тысячелетия» необходимо 50 млрд долл. ежегодно. Администрация Буша даже слышать не хочет о каких-либо целевых показателях. По ее мнению, помощь следует оценивать по результату, а не по затратам.
Однако есть примеры и другого подхода: план Маршалла, реализованный Соединенными Штатами после окончания Второй мировой войны, был очень эффективным. Он помог восстановить разрушенную экономику стран Западной Европы и укрепить сотрудничество, он способствовал становлению демократической Германии, а также созданию прочного и долговременного союза между Германией и США, который зашатался только после прихода к власти Джорджа У. Буша. План Маршалла был предвестником Европейского союза. Когда же летом 1988 года я предложил своего рода новый план Маршалла для Советского Союза на конференции в Потсдаме, который тогда принадлежал Восточной Германии, меня буквально подняли на смех.[57] Это показывает, насколько изменились настроения в период с 1947 по 1988 год.
Пороки иностранной помощи
Понятие «иностранная помощь» стало чуть ли не ругательством на фоне твердого убеждения, что она неэффективна и нередко приводит к обратным результатам. Такое представление вполне в духе господствующих рыночно-фундаменталистских настроений. К сожалению, столь низкая оценка иностранной помощи не лишена оснований.
В книге
• Во-первых, иностранная помощь слишком часто обслуживает интересы доноров, а не получателей. Предоставление помощи нередко определяется интересами национальной безопасности, вытекающими из геополитических устремлений, без учета уровня бедности и характера государства-получателя. Помощь Африке во времена холодной войны – ярчайший тому пример. После падения Берлинской стены Западная Германия в стремлении закрепить воссоединение передала Советскому Союзу или предоставила ему в виде кредитов немалые средства, практически не интересуясь, на что они идут. Позднее Украина стала геополитическим пенсионером Запада. Плохое правительство – главная причина бедности. Было бы куда лучше, если бы доноры уделяли больше внимания политической ситуации в странах, которые они поддерживают.
• Во-вторых, получатели очень редко имеют какие-либо права на проекты развития, которые разрабатываются и осуществляются внешними организациями. Когда эксперты уходят, мало что остается. Те программы, которые импортируются, а не разрабатываются на месте, зачастую не приживаются.[58] Страны-доноры обычно предоставляют помощь через своих подданных, которые становятся заинтересованными лицами, а потому поддерживают предоставление помощи. Даже международные институты предпочитают направлять иностранных экспертов, а не создавать соответствующий потенциал на месте. Эксперты подчиняются тем, кто платит им. Никто, за исключением сети моих фондов, а в последнее время еще и Программы развития ООН (UNDP), не желает оплачивать экспертов, которые подчиняются получателю помощи. В результате получатели далеко не всегда могут «переварить» помощь.
• В-третьих, иностранная помощь обычно предоставляется на уровне правительства. Правительство-получатель действует как куратор, который направляет средства на свои собственные нужды. В некоторых случаях помощь становится главным источником финансирования непопулярного правительства.
• В-четвертых, доноры настаивают на сохранении национального контроля над предоставляемой помощью, а координация между ними оставляет желать лучшего. Когда доноры начинают бороться за право предоставления помощи, правительству-получателю намного легче использовать выделенные средства на свои цели. Именно так произошло в Боснии, где международная помощь была в значительной мере растранжирена и ушла в карманы местных царьков.
• Ну и, наконец, в-пятых, мало кто сознает, что международная помощь – это высокорискованное предприятие. Заниматься предоставлением благ несравненно труднее, чем управлять предприятием с целью извлечения прибыли. Хотя бы потому, что единого измерителя общественного блага не существует, а прибыль – исчерпывающая характеристика результата. К тому же администрирование помощи находится в руках бюрократов, которые многое теряют, но мало получают от принятия на себя рисков. Неудивительно, что результаты выглядят так бледно, особенно если к ним подходят с той же меркой, что и для других видов бюрократической деятельности, и без учета сложности задачи.
Тем не менее иностранная помощь все же дает положительный эффект в странах с переходной экономикой, она, в частности, помогает поддержать жизнедеятельность центральных банков, финансовых рынков и судебной системы. Немало примеров свидетельствует о том, что иностранная помощь может быть очень полезной, несмотря на все ее недостатки. Иностранная помощь пользуется в Соединенных Штатах незаслуженно плохой репутацией. Большинство граждан США полагают, что мы направляем на иностранную помощь намного большую долю ВНП, чем тратится на самом деле, и что эти средства по большей части выбрасываются на ветер. Такие страны, как Канада, Швеция, Нидерланды и Великобритания, тратят на эти цели больше относительно своего ВНП, а репутация иностранной помощи там выше.
Перечисленные выше изъяны вполне можно преодолеть при наличии определенной политической воли. Мои фонды, например, в целом свободны от этих проблем, поскольку управляются гражданами стран – получателей помощи, которые верят в идею открытого общества и лучше других знают, что нужно их странам. Фонды ясно показали, чего можно добиться, когда ориентиром при предоставлении помощи являются интересы получателей, а не доноров. Представитель правительства одной из стран – получателей помощи как-то назвал меня государственным деятелем без гражданства, и я горжусь этим званием. «У государств есть интересы, но нет принципов, – сказал он, намекая на известное высказывание Киссинджера. – У вас же есть принципы, но нет интересов».[59] С тех пор это мой девиз.
Личный опыт
Для читателей, которые знают меня лишь как биржевого игрока, может стать неожиданностью то, что я активно помогал нуждающимся странам, причем с согласия их жителей. Я занимался этим более 18 лет. Первый национальный фонд я учредил в коммунистической Венгрии в 1984 году, а за ним последовали еще 32 национальных фонда, региональные и глобальные инициативы. Масштаб деятельности фондов значителен, их средний суммарный годовой бюджет составляет примерно 450 млн долл. на протяжении последнего десятилетия. Я истратил за это время без малого 5 млрд долл., а потому прошел через все ловушки, связанные с иностранной помощью, и могу похвастаться определенными успехами.
В коммунистической Венгрии мой фонд стал основным источником поддержки гражданского общества. Конечно, он не может претендовать на роль инициатора крушения коммунистического режима (главный импульс дал Советский Союз), но он, несомненно, в числе тех, кто помог подготовить страну к демократии. В России мой фонд предоставлял помощь, которая реально доходила до людей. Самый большой его успех видится в том, что он помог пережить период гиперинфляции почти 35 тысячам ведущих ученых страны. Мои фонды внесли вклад в подготовку демократической смены режима в Словакии в 1998 году, в Хорватии в 1999-м и Югославии в 2000-м, в объединении гражданского общества против Владимира Мечьяра, Франьо Туджмана и Слободана Милошевича. Этот перечень можно продолжить. Задача, которая стоит перед моими фондами, – это поддержка перехода от закрытого общества к открытому. Это тяжелый процесс, когда приходится менять сразу все. Фонды финансировали бесчисленное множество инициатив, в каждой из которых не было ничего выдающегося, но вместе они складывались в нечто более значимое: в фундамент открытого общества.
Роль фондов в значительной мере определялась тем, какое правительство находилось у власти в стране. Там, где была возможность сотрудничать с правительством, фонды добивались намного большего в плане системных преобразований. В числе наиболее весомых вкладов, сделанных фондами, – расширение возможностей молодых демократических правительств по освоению иностранной помощи через предоставление права привлекать экспертов по своему выбору (предпочтительно национальных). В странах с переходной экономикой немало экспертов из международных организаций, но они служат собственным хозяевам, а местные правительства могут оказывать на них лишь ограниченное влияние. Там, где правительство противодействует демократическим начинаниям, фонды могут играть еще более важную роль: они не дают угаснуть пламени свободы и умереть идее открытого общества.
Наряду с программами национальных организаций осуществляется и ряд общих сетевых программ в таких областях, как образование, средства массовой информации, здравоохранение, информация, культура, система правосудия, малый и средний бизнес. Эти программы реализуются через национальные фонды, однако последние вольны самостоятельно принимать решение об участии в них; в случае участия они становятся владельцами программ.[60] В процессе взаимодействия национальных фондов с сетевыми программами складывается матрица, объединяющая местные знания с профессиональным опытом. Матрица остается открытой. Национальные фонды могут по своему усмотрению работать за рамками сетевых программ, обычно такое случается в сфере поддержки гражданского общества и культуры. Сетевые программы, со своей стороны, могут взаимодействовать не только с национальными фондами, но и с другими местными институтами, что характерно для таких областей, как права человека и независимые средства массовой информации.
Совершенно очевидно, что в сферах общественных инициатив и частных предприятий нельзя применять одни и те же подходы и критерии. Тем не менее я уверен, что эксперименты с внешней помощью совершенно уместны в политике, которой должно придерживаться международное сообщество. Я провожу эту мысль с тех пор, как создал сеть фондов. Поначалу мне практически не удавалось влиять на политику. Я предпринял целый ряд политических инициатив, однако на них никто не обратил внимания. Так, в 1992 году я предложил направить 10-миллиардный кредит МФВ, предоставленный России, на выплату пособий по социальному обеспечению и безработице. Деньги, предоставленные правительству для поддержания платежного баланса и бюджета, могли бы пойти на финансирование системы социальной защиты.[61] Случись такое, они попали бы к людям, а не канули в черную дыру, и у российского народа появилось бы конкретное свидетельство международной помощи.
Чтобы показать возможность создания системы социальной защиты, я развернул Программу первой помощи для советских ученых. Мое предложение МВФ так и не было воспринято всерьез, а вот Международный научный фонд имел потрясающий успех. Он отобрал около 35 тысяч ведущих ученых в бывшем Советском Союзе в соответствии с очень прозрачными критериями, характеризующими научные достижения. Они получили по 500 долл., которые помогли им продержаться в течение года в условиях гиперинфляции. Это, пожалуй, единственный случай, когда иностранная помощь попала прямо в руки получателей. Получатели, да и все общество вместе с ними, никогда не забудут этого. Небольшая акция наглядно показала, чего можно добиться в рамках крупномасштабного проекта. Только подумайте, что было бы, если бы все пенсионеры Советского Союза получили пенсии, а безработные – пособия: уверен, политическое, социальное и экономическое развитие России и других стран бывшего СССР пошло бы несколько иначе.
В конечном итоге фонды доказали свою эффективность, а наш подход стали применять и другие организации. Наши возможности по воздействию на политику постепенно расширяются. В 2002 году мои фонды совместно с другими неправительственными организациями (НПО) развернули кампанию под названием «Обнародуй свои расходы». Эта кампания, нацеленная на то, чтобы заставить горнодобывающие и нефтяные компании раскрыть свои выплаты развивающимся странам, подтолкнула правительство Великобритании к осуществлению так называемой Инициативы по обеспечению прозрачности добывающих отраслей. Мы оказали определенное влияние на финансирование американским правительством программы по борьбе со СПИДом и фонда «Счет тысячелетия». Кроме того, мы участвуем в решении целого ряда конкретных политических проблем на Балканах, в Центральной Азии, на Кавказе, в Молдове, а также в Южной и Западной Африке. С помощью Всемирного банка нам удалось привлечь девять стран Восточной Европы и Европейский союз к подготовке объявления 2005—2015 годов десятилетием улучшения положения цыган. Цыгане составляют беднейший слой общества в регионе.
Довольно трудно делать какие-либо обобщения относительно лучших путей предоставления иностранной помощи на основе работы сети моих фондов, поскольку эту сеть нельзя назвать результатом осознанного плана. Она формировалась случайным образом по мере появления возможностей. Период с 1987 по 1992 год стал революционным для бывшей советской империи. Я оказался в уникальном положении: во-первых, у меня достаточно глубокие представления о революционных процессах; во-вторых, я твердый сторонник концепции открытого общества; в-третьих, мне доступны значительные финансовые ресурсы. Многие обладали одним или даже двумя из этих атрибутов, но никто больше не мог похвастаться наличием всех трех. Я не мог упустить такую выпадающую лишь раз в жизни возможность, а потому посвятил всю свою энергию фондам. Мои расходы, которые в 1987 году не превышали 3 млн долл., перевалили рубеж в 300 млн в год к 1992 году. Ни о каких плановых показателях здесь и речи быть не могло. У нас не было ни бизнес-плана, ни критериев, характеризующих эффективность деятельности; в первые годы мы даже не составляли бюджет. Прошло немало времени, прежде чем мы попытались внести порядок в этот хаос.
Новый подход
В результате исследований последнего времени, направленных на повышение эффективности иностранной помощи, стал вырисовываться новый подход. В нем особое внимание уделяется «принадлежности» программ местным структурам, конкретизации целей, усилению ответственности и измеримости результатов. Мой опыт подсказывает, что новый подход продуктивен, однако его необходимо внедрять энергичнее. Я предпочитаю более высокий риск, хотя прекрасно понимаю, что общественные программы не могут быть такими же рискованными, как частные. Нужно значительно улучшить координацию в сфере международной помощи.
Помощь – это политический инструмент. Ее предоставление можно использовать для укрепления режимов, которые движутся в правильном направлении, а прекращение – для одергивания или наказания тех, кто не отвечает определенным стандартам. В настоящее время иностранная помощь обслуживает интересы стран-доноров, в то время как она должна служить интересам людей (но не правителей) стран-получателей. Могут сказать, ишь чего захотел, но ведь именно этот принцип заложен в Варшавской декларации: в интересах всех демократических государств, взятых как единая группа, обеспечить развитие демократии во всех остальных странах. Реализация этого принципа наталкивается на все те же хорошо известные проблемы сотрудничества и на все тех же любителей поживиться за чужой счет.[62]
Сейчас координирующую функцию выполняют конференции стран-доноров, где все проблемы проявляются разом и в обостренной форме. Хотелось бы, чтобы ими занимались специальные комиссии по конкретным странам. Такие комиссии могли вырабатывать индивидуальные стратегии, обязательные для соответствующих агентств стран-доноров. Как уже отмечалось, я настаивал на создании такой комиссии по Афганистану.[63] Уверен, в случае ее создания результаты были бы лучше, чем то, что получилось. Увы, мое предложение неосуществимо до тех пор, пока у власти находится администрация Буша.
Фонд «Счет тысячелетия»
Не все достижения администрации Буша ужасны. С подачи поп-звезды Боно президент Буш сделал широкий жест, пообещав выделить 15 млрд долл. в течение пяти лет на борьбу с ВИЧ/СПИДом. Боно смог задеть душу сторонников администрации Буша по той простой причине, что знал Библию лучше, чем Джесси Хелмс. Президент Буш даже пообещал выделить 1 млрд долл. Глобальному фонду борьбы с инфекционными заболеваниями при условии, что все остальные страны внесут 2 млрд – очень резонное условие. К сожалению, обещания с трудом превращаются в реальные ассигнования из-за того, что деньги уходят на Ирак. В 2004 году администрация Буша планирует выделить всего 200 млн долл.
Фонд «Счет тысячелетия» – еще одна позитивная инициатива. В марте 2002 года ООН провела в Монтеррее (Мексика) конференцию, посвященную финансированию развития. Присутствовавший на ней президент Буш не мог приехать с пустыми руками. Еще до прибытия он объявил о создании фонда «Счет тысячелетия» и обязался внести в него 5 млрд долл. в течение трех лет. Я был в Монтеррее в то время и не мог удержаться от того, чтобы не указать на ошибку: на самом деле обязательство предусматривало выделение не более 1 млрд в год в течение пяти лет. Мое замечание получило широкую огласку в Мексике. Как только президент Буш появился там, его представитель сразу же заявил, что произошло недоразумение: ежегодные ассигнования должны составить 5 млрд долл. через три года после 2004 года. Это было значительно больше той суммы, которую обещали вначале, кроме того, это означало, что расходы США на помощь иностранным государствам должна вырасти на 50% в течение пятилетнего периода. Конечно, эти суммы не идут ни в какое сравнение с тем, во что нам обходится вторжение в Ирак.
«Счет тысячелетия» – это серьезный шаг вперед в сфере администрирования иностранной помощи. Страны-получатели отбираются на основе прозрачных критериев. Финансирование осуществляется через фонды, именно эту модель я и пропагандировал в своей книге. Обратиться за помощью могут как правительственные, так и неправительственные организации. Для проектов обязательно устанавливаются критерии оценки результатов.
Одним из наиболее значимых достоинств нового подхода является более пристальное, чем прежде, внимание к политической ситуации в стране-получателе. Подавляющая часть критериев, используемых для определения возможности предоставления помощи, касается состояния демократии и отсутствия коррупции. Есть, конечно, и такой критерий, как экономическая свобода, который может служить интересам американского бизнеса в большей мере, чем интересам стран-получателей, однако это не самый большой недостаток. Главное достижение – это выделение значимости политических критериев на фоне чисто экономических. Международную помощь в традиционном ее виде предоставляли, совершенно не задумываясь о политической ситуации. Это связано с тем, что такие международные институты, как МВФ и Всемирный банк, являются коллективными органами, которые созданы ассоциациями государств, не допускающих какого-либо вмешательства в свои внутренние дела. В результате международная помощь нередко становилась подпоркой для репрессивных и коррумпированных режимов. Сейчас ситуация меняется, и фонд «Счет тысячелетия» – яркое подтверждение тому.
Основной недостаток «Счета тысячелетия» в том, что этот фонд односторонний. В его уставе есть положения о координации деятельности с USAID – федеральным агентством, отвечающим за администрирование большинства проектов содействия, но отсутствуют положения, предусматривающие международное сотрудничество. Такая односторонность облегчает протаскивание американских геополитических и коммерческих интересов через заднюю дверь и затрудняет использование фонда в качестве инструмента, подталкивающего бедные страны к демократизации и развитию открытого общества. Одна из причин неэффективности традиционной иностранной помощи заключается в том, что она позволяет правительству-получателю стравить одного донора с другим. Я видел, как это происходит в Боснии. Подобное вполне может повториться и в других местах.
Цель фонда «Счет тысячелетия» – поддержать страны, которые уже движутся в правильном направлении, поэтому он не работает с теми, перед кем стоит задача выхода из конфликта или смены режима. Иными словами, фонд имеет дело лишь с небольшой частью стран, нуждающихся в помощи. Хотя на первый взгляды этот факт достоин сожаления, у него есть и положительный аспект. Исследование, выполненное Полом Коллиром и его коллегами, показывает, что эффективность иностранной помощи выше, если ее предоставлять в середине десятилетия, следующего за разрешением конфликта или сменой режима, а не сразу после конфликта и не в то время, когда он в разгаре. На практике же помощь обычно поспешно предоставляется в течение первых двух лет мира, а затем прекращается.
Очень важно показать, что иностранная помощь способна дать положительные результаты, как раз на это и ориентирован «Счет тысячелетия». Предоставление помощи гражданскому обществу, в котором правительство настроено враждебно или вмешивается в конфликтные ситуации, – значительно более рискованное предприятие, требующее тесного международного сотрудничества. Успех «Счета тысячелетия» должен улучшить образ иностранной помощи и открыть путь для увеличения финансирования. Это даст возможность приступить к более рискованным экспериментам. Я настроен очень критически в отношении администрации Буша в целом, но целиком поддерживаю идею фонда «Счет тысячелетия». Мне очень не хотелось бы, чтобы что-то ослабило его позицию или заставило отступить от целей. К сожалению, его уже обманули с финансированием.
Фонд «Счет тысячелетия» не имеет дела со сложными ситуациями: репрессивными и коррумпированными правительствами, гражданскими конфликтами, недееспособными государствами. Иначе говоря, с теми ситуациями, где принцип суверенитета народа может оказаться крайне полезным.
Иностранная помощь не должна идти исключительно через национальные правительства. Есть веские доводы в пользу работы как с местными правительствами, так и с НПО. Демократические правительства не должны возражать против распределения помощи через НПО; наоборот, они должны приветствовать такую возможность. Как раз те правительства, которым нельзя доверять, и возражают против использования неправительственных каналов. Как поступать в случае подобных возражений? Я твердо убежден, чем враждебнее правительство, тем важнее поддержка гражданского общества. Возражения со стороны правительства прямо указывают на то, что оно нарушает суверенитет народа, а следовательно, и подходить к нему нужно как к нарушителю.
Это руководящий принцип работы сети моих фондов. В каждой стране мы создаем местный совет из граждан, преданных идее открытого общества, и направляем помощь через них. Совет несет ответственность за свои решения. Там, где возможно, он сотрудничает с правительством, там, где нет, – сосредотачивается на поддержке гражданского общества и сопротивляется попыткам вмешательства со стороны правительства. Работа вместе с правительством, возможно, более продуктивна, однако работа в странах с враждебным правительством значительно важнее. В таких странах поддержка гражданского общества не дает угаснуть пламени свободы. Сопротивляясь вмешательству правительства, фонд показывает населению, что правительство злоупотребляет своей властью. В Словакии во времена Мечьяра, в Хорватии во времена Туджмана и в Югославии во времена Милошевича фонды активно участвовали в мобилизации гражданского общества и способствовали приближению демократической смены режима.
До настоящего времени фонды успешно противостояли репрессиям, поскольку правительства не хотят предстать в образе преследователей тех, кто служит интересам народа. Именно это произошло в Югославии незадолго до конца эры Милошевича: фонд был юридически ликвидирован, однако решение так и не было реализовано, и его деятельность не прекращалась ни на минуту. Одна лишь Белоруссия изгнала фонд, но он все равно он продолжал действовать из-за рубежа и во многом еще более эффективно, чем прежде, поскольку за субсидиями стали обращаться только те, кого действительно волновала идея открытого общества.
Официальная помощь от правительств и международных организаций должна предоставляться по одному и тому же принципу: чем менее демократична страна-получатель, тем значительнее доля средств, проходящих через неправительственные структуры гражданского общества. У правительств и международных организаций намного больше, чем у частного фонда, возможностей противостоять вмешательству государства в помощь, направляемую через НПО. Даже самые репрессивные режимы хотят убедить окружающих в том, что в глубине души они на стороне народа. Это делает их небезразличными к выражению дипломатического неодобрения. Хотя внешнее давление временами приводит к обратным результатам (земельный вопрос в Зимбабве оказался чувствительной точкой для африканской общественности, и Роберт Мугабе, позиционировав себя как борца против колониального угнетения, выдержал почти единодушное неодобрение со стороны развитых стран), в большинстве случаев все же удается добиться желаемого. Так, когда в Египте посадили выдающегося защитника демократических реформ Сайда Ибрагима за то, что тот принял финансовую помощь из-за рубежа, США заморозили все планы экономической поддержки страны и добились его освобождения. Давление принесло результат. В вердикте с далеко идущими последствиями Египетский кассационный суд не только отвел выдвинутые обвинения, но и подтвердил свободу слова и право на получение средств из-за рубежа. Это решение открыло канал для поддержки египетских НПО, стремящихся к построению более открытого общества.
Глава 9
Суверенитет народа и природные ресурсы
Есть еще одна важная сфера, для которой принцип суверенитета народа имеет большое значение, – доходы от использования природных ресурсов. Суммы, о которых идет речь, превышают иностранную помощь. Это делает вопрос очень актуальным, а развитие событий в последнее время открывает такие перспективы, что заслуживает отдельного рассмотрения.[64]
Природные ресурсы страны должны принадлежать народу, однако правители нередко используют их для получения личной выгоды. Это нарушает суверенитет народа и дает основание для внешнего вмешательства. В реальности существует масса примеров внешнего вмешательства коммерческого характера, но в большинстве случаев оно поощряет правителей и позволяет им нарушать суверенитет народа. Подавляющее большинство месторождений полезных ископаемых в развивающихся странах разрабатывается иностранными горнодобывающими и нефтяными компаниями – лишь спустя много лет после начала добычи ценных ресурсов может произойти их национализация или вытеснение национальными добывающими компаниями. Иностранные компании интересует получение льгот, им совершенно наплевать на суверенитет народа. Они имеют дело с правителями страны, а не с народом. Правители же властвуют благодаря подконтрольным им природным ресурсам, а не народу, которым они управляют. У них практически нет резона делиться богатством, зато налицо все мыслимые мотивы, заставляющие держаться за власть. Компании и правительства развитых стран склонны поддерживать правителей, а не народ. Такое отношение, мягко говоря, не способствует демократическому развитию. Именно этим обусловлена значительная часть политических проблем на Ближнем Востоке и в Африке.
Во многих странах, живущих за счет эксплуатации природных ресурсов, существуют авторитарные и репрессивные режимы, многие вооруженные конфликты обусловлены борьбой за контроль над природными ресурсами. В борьбе за льготы все средства хороши.[65] В Африке вооруженные группировки могут заимствовать деньги под обещание предоставить льготы в будущем. Если взглянуть на Африку, нетрудно заметить, что страны, богатые ресурсами, почти так же бедны, как и те, которые обделены ими, однако в последних более демократические и менее коррумпированные правительства. Многие богатые ресурсами страны – Конго, Ангола, Сьерра-Леоне, Либерия, Судан – опустошены гражданскими войнами. Есть, конечно, и исключения. Ботсвана превратилась в демократическое и процветающее государство благодаря дальновидности горнодобывающей группы De Beers, поддержке Всемирного банка и воле местного руководства.[66] Однако преобладающая тенденция для стран континента в целом отрицательна. Обладание природными ресурсами, похоже, несовместимо с мирным развитием. Закрадывается даже мысль о существовании некоего
Новое исследование
Этому вопросу в последнее время было посвящено немало интересных исследований. Вышедшая в свет в 2003 году книга Пола Коллира и его коллег
Практическое исследование, проведенное группой Коллира, имеет большое теоретическое значение. Конфликты и ресурсное проклятие являются примерами самоуглубляющихся процессов, которые противоречат утверждению рыночных фундаменталистов о том, что свободное преследование людьми своих интересов приводит к установлению равновесия и оптимальному распределению ресурсов. Жизнь полна ловушек, а рынки вовсе не обязательно ведут к равновесию. Успех и неудача нередко самоуглубляются.
Без изменения негативной тенденции развития на противоположную страна вряд ли сможет приблизиться к поставленным целям. Даже если агрегированные показатели и растут, улучшение достигается за счет увеличения разрыва между богатыми и бедными, свободными и угнетенными. Именно это фактически и происходит сегодня как внутри стран, так и на международной арене.
Помощь отдельным людям, группам населения и странам в преодолении ловушек на пути развития должна стать главной целью политики развития. Сам характер этих ловушек таков, что выбраться из них, как правило, не удается без посторонней помощи. Не то чтобы вообще нельзя обойтись без посторонней помощи – известны случаи, когда люди выпутывались из сложной ситуации самостоятельно, однако внешняя помощь невероятно облегчает задачу.
Эта идея начинает приобретать сторонников. Люди постепенно узнают о существовании ловушки, связанной с ресурсным проклятием и конфликтами. К проблеме подключаются НПО. Первопроходцем стала небольшая британская организация Global Witness. Пытаясь защитить тропические леса Камбоджи от уничтожения, она добилась в мае 1995 года прекращения экспорта леса через таиландско-камбоджийскую границу и тем самым положила конец продаже красными кхмерами древесины ценных пород. Потеря источника доходов сыграла ключевую роль в ликвидации организации, занимавшейся геноцидом. После этого Global Witness переключилась на проблему алмазов, поступающих из зон конфликтов в Либерии, Сьерра-Леоне и Анголе. Кампания против «конфликтных» алмазов, развернутая организацией, привела к тому, что так называемый Кимберлийский процесс предложил схему сертификации необработанных алмазов, которая в настоящее время внедряется в практику.
В 2002 году Global Witness совместно с другими группами со всего света (их число превысило 60) инициировали кампанию под названием «Обнародуй свои расходы». Как уже говорилось выше, цель этой акции – заставить ресурсодобывающие компании раскрыть свои выплаты развивающимся странам. Я горжусь своей причастностью к Global Witness и кампании «Обнародуй свои расходы».
Эта кампания лишь первый шаг на пути к разрушению ресурсного проклятия. Правительства должны не только раскрывать сведения о своих доходах, но и, что еще важнее, отчитываться в их использовании. Именно этого поддерживаемая мною организация Caspian Revenue Watch добивается от богатых нефтью стран Каспийского региона, в частности от Азербайджана и Казахстана. Ее цель – путем исследований, обучения и партнерства расширить возможности гражданского общества в сфере контроля над государственными доходами в горнодобывающем и нефтяном секторах, а также над расходованием полученных средств.
В стремлении выглядеть благопристойно некоторые коррумпированные правительства согласились учредить нефтяные фонды. Например, президент Казахстана Нурсултан Назарбаев был обеспокоен, когда в одном из швейцарских банков обнаружился крупный подконтрольный ему счет. Чтобы придать деньгам законность, их поместили в нефтяной фонд, созданный по норвежской модели. Сомнительно, конечно, что это самое лучшее использование средств. Почему, например, Казахский нефтяной фонд вкладывает средства в американские ипотечные облигации вместо того, чтобы развивать казахский рынок ипотечных облигаций?
В отчете МВФ за 2003 год показано, как годами разбазаривались доходы от нигерийской нефти. Если эти доходы распределить напрямую среди населения, каждая семья получила бы около 140 долл., что составляет примерно 43% текущего национального дохода на душу населения.[69] В случае Нигерии прямое распределение денежных средств представляется вполне разумным, поскольку сложные взаимоотношения между федеральными, региональными и местными властями практически не позволяют спасти нефтяные доходы от исчезновения.
Нефтепровод «Чад-Камерун» наглядно демонстрирует, что может дать увеличение прозрачности. Всемирный банк предоставил финансирование на условии, что Чад согласится на независимый контроль, а доходы от эксплуатации нефтепровода пойдут на борьбу с бедностью. В результате введения жесткого надзора с участием гражданского общества практически сразу выяснилось, что правительство Чада направило значительную часть первого 25-миллионного взноса на закупку оружия. Подавляющую часть средств удалось возвратить. Совершенно ясно, что мандат механизма надзора, который, несмотря на его эффективность, перестал действовать с началом эксплуатации нефтепровода в июле 2003 года, необходимо продлить.
Кампанию «Обнародуй свои расходы» поддержало правительство Великобритании, а многие горнодобывающие и нефтяные компании отнеслись к ней с пониманием. В сентябре 2002 года в Йоханнесбурге на всемирном саммите, посвященном устойчивому развитию, британский премьер-министр Тони Блэр объявил об Инициативе по обеспечению прозрачности добывающих отраслей. Необходимость повышения прозрачности в сфере управления доходами от использования природных ресурсов подтвердила и декларация стран G8, принятая в Эвиане в июне 2003 года. За этим с небольшим перерывом последовала встреча, устроенная правительством Великобритании в Лондоне. На ней присутствовали представители правительств, крупнейших нефтяных и горнодобывающих компаний, международных финансовых институтов и гражданского общества. Подавляющее большинство из 59 участников одобрили принципы, предложенные в Инициативе по обеспечению прозрачности добывающих отраслей. Несколько добывающих стран вызвались провести эксперимент, в ходе которого правительство и все причастные к разработке ресурсов компании раскроют сведения о своих доходах и их использовании в формате, разработанном группой специалистов из Великобритании. В число добровольцев вошли Восточный Тимор, Гана, Мозамбик и Сьерра-Леоне, их примеру могут последовать и другие страны. Компания British Petroleum предложила публиковать детальные отчеты о доходах и расходах с разбивкой по странам. Ангола, которая поначалу не согласилась с этим, сняла свои возражения. Казахстан, возражавший против доклада Caspian Revenue Watch, в итоге согласился на сотрудничество с организацией. Азербайджан работает вместе с British Petroleum, которая разрабатывает крупнейшее в стране месторождение нефти, над процедурой предотвращения незаконного присвоения доходов. Даже правительство США и крупнейшие американские нефтяные компании, не желавшие сначала участвовать в кампании «Обнародуй свои расходы», хотя и не сразу, но все же присоединились к ней.
Трубить победу пока рано. Напротив, теперь, когда обеспечение прозрачности использования ресурсных доходов обрело статус политически корректного поведения, возрастает опасность того, что все будут поддерживать идею на словах и действовать как прежде. В этой ситуации гражданское общество ни на минуту не должно ослаблять усилий, если хочет сохранить позитивный импульс. Под гражданским обществом в этом контексте понимаются эксперты, должностные лица и НПО. Проблема чрезвычайно сложна, и никто до конца не знает, как сделать, чтобы доходы от эксплуатации природных ресурсов шли на пользу. Тем не менее она постепенно приобретает все более ясные очертания, а мы, похоже, становимся свидетелями рождения движения в поддержку прозрачности использования ресурсных доходов. Открывающиеся перспективы необозримы. Ресурсные доходы намного превышают иностранную помощь по объему, и если искоренить массовую коррупцию, то будущее целого ряда наиболее проблемных стран окажется не таким уж мрачным. Движение вот-вот начнет приносить плоды.
Более высокая степень прозрачности и подотчетность в нефтедобывающих странах жизненно важны для Соединенных Штатов. Мы зависим от Ближнего Востока с его нефтью, связи с Африкой и Центральной Азией приобретают для нас все большее значение. Опыт наших взаимоотношений с Саудовской Аравией ясно показывает, насколько мы заинтересованы в том, чтобы странами, поставляющими нам нефть, управляли незапятнанные и демократические правительства. Нежелание правительства США играть более активную роль крайне трудно понять. Развитие демократии и прозрачности в нефтедобывающих странах – вот конструктивная альтернатива оккупации Ирака.
Глава 10
Исторический аспект
Мое представление о роли Соединенных Штатов – роли лидера в совместных усилиях, направленных на совершенствование существующего мирового порядка, – можно назвать идеализированным, но ни в коем случае нельзя считать нереальным. Оно и в самом деле построено на сильной традиции идеализма в американской внешней политике. Соединенные Штаты являют собой исключительный в истории великих держав пример приверженности универсальным принципам, изложенным в Декларации независимости и подтвержденным в Атлантической хартии, а затем вошедшим в преамбулу Устава ООН. Даже Генри Киссинджер, апостол геополитического реализма, признает то, что он называется «американской исключительностью».[70] Этим он подчеркивает, что Соединенные Штаты в большей мере, чем большинство других стран, строят свою внешнюю политику на твердых принципах.
Во время Второй мировой войны Америка боролась за сохранение демократии и права человека, хотя понятие
Две разновидности идеализма
Холодная война была войной идей, а также геополитических интересов, хотя, как только развернулась борьба, отделить одно от другого стало невозможно. Что именно представляли собой эти идеи – открытый вопрос, который остается актуальным и сегодня. В моем представлении, холодная война – это борьба между открытым и закрытым обществом, борьба свободы и демократии против тоталитарной диктатуры. Другие видят в ней противоборство между капитализмом и коммунизмом. Такое различие в оценках нельзя назвать пустяшным. Открытое общество отстаивает универсальные принципы, одинаково применимые ко всем. Капитализм основан на преследовании личных интересов и тесно связан с геополитическим реализмом. Обе концепции – открытое общество и капитализм – не так уж далеки друг от друга: открытое общество признает право собственности и не может игнорировать геополитические реалии. Вместе с тем для них характерно существенное различие в установках. Что считать первичным: универсальные права и равенство перед законом или же преследование личного интереса?
Различие установок ясно просматривается в течениях внутри движения за гражданские права, существовавшего во времена холодной войны. Правозащитная организация Freedom House была учреждена в 1941 году теми, кого впоследствии стали называть неоконсерваторами и кто смотрел на права человека как на оружие в борьбе против Советского Союза. Организацию Human Rights Watch или Helsinki Watch, как ее называли поначалу, создали после подписания Хельсинкских соглашений 1975 года либералы, которые критиковали Советский Союз за нарушение прав человека. В глазах первой группы
После распада советской империи различия лишь углубились. Подход с позиции капитализма толкал к немедленному внедрению рыночных отношений в экономику, не задумываясь о создании базы для этого или о государственном строительстве, как выражается президент Буш. Подход с позиции открытого общества требовал нечто похожее на план Маршалла.
По-разному можно интерпретировать и Декларацию независимости. Я воспринимаю ее как декларацию принципов открытого общества с оговоркой о том, что они являются не истиной, не требующей доказательств, а всего лишь выражением наших несовершенных представлений. В отличие от этого Лео Штраус, который, по всей видимости, оказал большое влияние на Пола Вулфовица и других неоконсерваторов, усвоил только первую сентенцию декларации и пришел, отталкиваясь от идеи бесспорной истины, к концепции естественного права. Несмотря на всю очевидность роли этой концепции в идеологии сторонников американского превосходства, я не имел ни малейшего представления о естественном праве до тех пор, пока не начал анализировать их видение мира. Оказалось, что эта концепция частенько используется для навязывания обязательств и ограничения возможностей самостоятельного выбора. Она прямо-таки сквозит в аргументации консерваторов и высказываниях понтифика. Ее несложно разглядеть, например, в призывах запретить аборты.
Эти две концептуальные основы видения мира, одна из которых основывается на ошибочности, а другая – на естественном праве, подобны кораблям в ночи, идущим разными путями.[71] В связи с этим уместно говорить о существовании двух разновидностей идеализма, одна из которых построена на концепции открытого общества, а другая – на естественном праве наряду с существованием более традиционных категорий идеализма и геополитического реализма. Это дополнительное деление особенно актуально для текущего исторического момента.[72]
Холодная война: сращивание идей и интересов
Во времена холодной войны примирить идеализм с реализмом не составляло труда. Не важно, в чем виделся идеал – в открытом обществе или в капитализме, Советский Союз в любом случае был врагом. Соединенные Штаты сочетали в себе все лучшее: они могли быть и сверхдержавой, и лидером свободного мира. Между либералами, с одной стороны, и неоконсерваторами и геополитическими реалистами, с другой, всегда существовали различия, однако их объединяло враждебное отношение к Советскому Союзу.
Наиболее существенные разногласия наблюдались в вопросах выбора союзников и выстраивания взаимоотношений с ними. Для реалистов враг нашего врага был другом. Джин Киркпатрик, представитель США в ООН во времена президента Рейгана, довольно своеобразно разграничивала авторитарные и тоталитарные режимы.[73] Фактически, с ее точки зрения, авторитарные режимы были нашими друзьями, а тоталитарные – врагами. Так, США имели тесные связи с Южной Африкой, несмотря на открыто проводимую ею политику апартеида. Помощь иностранным государствам предоставлялась исходя из геополитических соображений и нередко укрепляла авторитарные режимы.[74] Если организация Human Rights Watch резко критиковала такой подход, то Freedom House поддерживала его. Предметом ожесточенной борьбы стали и другие вопросы внешней политики. Члены Конгресса активно осуждали заговор ЦРУ против режима Сальвадора Альенде в Чили, тайную поддержку со стороны США военных диктатур в Бразилии и Аргентине, а также отрядов «контрас», развязавших гражданскую войну в Никарагуа, – в общем, все то, что преподносилось как борьба против распространения коммунизма в Западном полушарии. Несмотря на это, американская внешняя политика пользовалась поддержкой обеих партий по большинству аспектов, за исключением вьетнамской войны, которая расколола страну и оставила глубокие шрамы и горькие воспоминания.
Сверхдержава против лидера свободного мира
Холодная война завершилась крахом социалистической системы и распадом советской империи. Это было воспринято как величайшая победа Соединенных Штатов, однако природа победы так и осталась непонятой из-за того, что две роли – роль сверхдержавы и роль лидера свободного мира – слились воедино. Что отстаивал свободный мир – капитализм или открытое общество – также не ясно. Что все-таки обусловило крах – энергичная реализация Соединенными Штатами Стратегической оборонной инициативы (так называемой Программы звездных войн), превосходство капитализма или стремление к свободе внутри советской империи? Реакцию на крушение тоже иначе чем сумбурной не назовешь.
С распадом советской империи в 1989 году, а затем и Советского Союза в 1991 году открылась уникальная историческая возможность превратить страны региона в открытые общества. Советский Союз, а потом Россия и новые независимые государства остро нуждались во внешней помощи по той простой причине, что открытое общество – более сложная форма социальной организации, чем закрытое. Закрытому обществу доступна всего одна концепция организации – та, что санкционирована властями и принудительно реализуется. В открытом обществе гражданам не просто позволено думать за себя, они обязаны делать это, а организация дает людям с различными интересами, происхождением и взглядами возможность мирно сосуществовать. Советская система, пожалуй, самая всеобъемлющая форма закрытого общества в истории человечества. Она пронизала практически все аспекты жизни: политический и военный, экономический и интеллектуальный. Наиболее агрессивным было вторжение в естествознание – агроном Трофим Лысенко с помощью марксистской идеологии пытался доказать, что приобретенные свойства могут передаваться по наследству.[75] Переход от закрытого общества к открытому требует коренной ломки существующего режима, которую невозможно осуществить без внешней помощи.
Понимание этого подтолкнуло меня к созданию фондов «Открытое общество» по всей бывшей советской империи. Я понял важность момента. Характерной чертой революций является значительное расширение диапазона возможностей. Перемены, немыслимые в обычных условиях, становятся осуществимыми, а действия, предпринимаемые в этот момент, определяют ход событий в будущем. Именно поэтому я направил всю свою энергию на создание сети фондов, именно поэтому я вложил в них столько денег, сколько они смогли переварить.
Открытые общества Запада не поняли этого. Они не осознали историческую значимость того, что происходило, и продолжали заниматься своими делами как обычно. Они застряли в траншеях холодной войны между двумя сверхдержавами и не хотели верить в то, что Советский Союз становится другим. Идея конструктивного вмешательства во внутренние дела Советского Союза была чужда существующему мировоззрению.
Когда Михаил Горбачев в декабре 1988 года обрисовал с трибуны ООН свое «новое мышление» относительно мирового порядка, ориентированного на сотрудничество, его выступление было воспринято как «военная хитрость».[76] Правительство США продолжало настаивать на уступках, а когда Советы пошли на них, затребовало большего. Я помню свою встречу с Робертом Зелликом, нынешним торговым представителем США, а в то время – сотрудником Госдепартамента. Он заявил, что Соединенные Штаты не могут пойти на предоставление помощи Советскому Союзу до тех пор, пока тот поддерживает Фиделя Кастро на Кубе. Когда же глубокие изменения характера режима стали очевидными, правительство США решило, что слишком поздно протягивать руку помощи. Пока русские просили помощи, к ним относились как к попрошайкам. Российский экономист Николай Шмелев рассказывал мне, как он в сентябре 1989 года во время перелета на межправительственную встречу в Джексон-Хоул, штат Вайоминг, на протяжении пяти часов безрезультатно пытался убедить тогдашнего госсекретаря США Джеймса Бейкера в необходимости поддержки. Горбачев остался ни с чем.
Я решился на вмешательство на свой страх и риск и получил замечательный результат. Через год после учреждения фонда в Москве в 1987 году я предложил создать международную комиссию для изучения процесса становления «открытого сектора» советской экономики. К моему удивлению, а в то время я был намного менее известным, советские власти приняли предложение. Идея заключалась в создании рыночного сектора в рамках командной экономики на базе одной из отраслей, например пищевой, которая могла бы реализовывать свою продукцию по рыночным, а не по регулируемым ценам. Открытый сектор мог бы постепенно расширяться. Довольно скоро стало очевидно, что идея неосуществима, поскольку командная система была слишком больна и не подходила для взращивания зародыша рыночной экономики. Но факт остается фактом, даже столь безрассудное предложение, исходящее из малоизвестного источника, нашло поддержку на высшем уровне. Если у меня была возможность привлечь с западной стороны таких экономистов, как Василий Леонтьев и Романе Проди, то премьер-министр Николай Рыжков приказывал участвовать руководителям главнейших советских институтов – Госплана, Госснаба и т. п.
Впоследствии я свел группу западных экспертов с группами российских экономистов, разрабатывавших на конкурсной основе программы экономических реформ. Затем я добился, чтобы авторов наиболее перспективного российского плана экономической реформы, так называемого плана Шаталина, во главе с Григорием Явлинским пригласили на совместное заседание МВФ и Всемирного банка, состоявшееся в Вашингтоне в 1990 году. План предполагал раздел Советского Союза с последующим объединением новых независимых государств в экономический союз. Кончилось все тем, что президент Горбачев отверг этот план. Получи тогда план более активную поддержку в Вашингтоне с обещанием столь необходимой экономической помощи, беспорядочного распада Советского Союза, возможно, и не произошло бы.
После распада Советского Союза и окончания холодной войны Соединенные Штаты остались без врага, который позволял им олицетворять одновременно и сверхдержаву, и лидера свободного мира. Такая перемена застала нас врасплох. Мы никак не могли решить, какая из двух ролей нравится нам больше, и попытались играть и ту и другую. Однако условий, которые делали эти роли неразделимыми, больше не существовало.
Во времена холодной войны свободный мир, стоящий перед угрозой уничтожения, искал защиты у сверхдержавы. Западные демократии объединились в НАТО – альянс, который явно подчинялся США. С исчезновением угрозы советского вторжения исчез и главный побудительный мотив объединения Запада под американским руководством. У стран пропал стимул, заставлявший их подчиняться воле сверхдержавы. В результате НАТО изменило свой характер. Оно стало более походить на многостороннюю организацию. Это со всей очевидностью показал конфликт в Косово, где все серьезные боевые приказы проходили сложную процедуру утверждения, а Пентагон был не слишком искренним в своей поддержке военных усилий. НАТО потеряло ту привлекательность, которой обладало во времена холодной войны, и администрация Буша стала относиться к этой организации как к еще одному международному институту.
Восстановление образа Америки
Чтобы восстановить тот образ, который США имели во времена холодной войны, они должны стать лидером сообщества демократий и соответствующим образом изменить модель своего поведения. Им следует выстраивать реальные партнерские отношения и самим соблюдать те правила, которые предлагаются другим. Поскольку мирное сотрудничество не всегда приносит результат, Соединенным Штатам необходимо поддерживать свою военную мощь, однако она должна служить делу защиты справедливого мирового порядка и именно так должна восприниматься остальным миром.
Такое видение роли Америки противоречит идеологии администрации Буша, которую я охарактеризовал выше как примитивную форму социального дарвинизма: выживание наиболее приспособленных – результат соперничества, а не сотрудничества. Холодная война очень хорошо подходила под эту парадигму. Она по сути была состязанием двух сверхдержав и двух мировоззрений, одно из которых основывалось на идее свободной конкуренции, а другое – на обещании социальной справедливости, достигаемой через централизованное планирование. Внешнеполитическая платформа 2000 года, опираясь на которую тогдашний губернатор Буш пришел к власти, нацелена на возврат счастливых деньков холодной войны, но все дело в том, что они безвозвратно ушли в прошлое. Наш образ необходимо строить исходя из других посылок.
Провал модели централизованного планирования вовсе не доказывает правильности модели свободного предпринимательства, несмотря на то что в этом уверены те, кто воспринимает холодную войну как противоборство между капитализмом и социализмом. Есть более продуктивное видение мира. Оно строится на постулате о неотъемлемой ошибочности, в соответствии с которым
На мой взгляд, победа Запада скорее связана с тем, что он олицетворял собой открытое общество, а советская империя – закрытое. К сожалению, мое видение мира нельзя назвать общепризнанным. Фридрих Хайек, апостол свободного предпринимательства, был несравненно более влиятельным, чем Карл Поппер, философ открытого общества.[77]
После избрания Рональда Рейгана в США и Маргарет Тэтчер в Великобритании рыночный фундаментализм стал господствующим убеждением Запада. Умы, породившие «Новый курс», ООН и план Маршалла, похоже, утратили способность генерировать идеи, которые можно превратить в реальность. Не то чтобы либерализм был поставлен вне закона (мы все-таки не закрытое общество), он просто превратился из призыва к сплочению в политический пассив. Даже политические левые, президент Клинтон в США и новые лейбористы Тони Блэра в Великобритании, приняли некоторые догматы рыночного фундаментализма. Они занимались поиском третьего пути, который позволяет избежать крайностей и социализма, и рыночного капитализма. К сожалению, третий путь лишен логики и ясности первых двух, а потому никогда не отличался притягательностью. Я уверен, что концепции рефлексивности, неотъемлемой ошибочности и открытого общества могут стать основой связного мировоззрения и вернуть к жизни старомодный либерализм.
Когда Клинтон занял президентское кресло, он не придавал должного значения вопросам внешней политики. У него была внутренняя программа, а все, что касалось международных кризисов, он перекладывал на плечи своего советника по национальной безопасности Энтони Лейка. Президент недооценил исторического значения окончания холодной войны; повышение конкурентоспособности Америки заботило его больше, чем изменение мирового порядка. Все же его взгляды менялись с течением времени. Постепенно до него дошло, что у американского президента значительно больше возможностей для воздействия на международное положение, чем на положение внутри страны. Он лично принял участие в урегулировании ситуации в Северной Ирландии и разрешении израильско-палестинского конфликта. Роль миротворца соответствовала его характеру, и в урегулировании обоих конфликтов был достигнут значительный прогресс. В Северной Ирландии мирный процесс продолжается, хотя о достижении заветной цели говорить пока еще рано. В Израиле, когда примирение стало вполне реальным, израильский экстремист убил премьер-министра Рабина. Президент Клинтон до последнего дня пребывания у власти не оставлял попыток довести дело до конца, но подобраться к цели так близко, как накануне убийства Ицхака Рабина, уже не удалось. В конце концов у президента Клинтона все же появилось ясное видение внешней политики, но к тому моменту историческая возможность, предоставленная крушением советской системы, была упущена.
Именно на этом фоне в 1997 году и зародился Проект «Новый американский век». Он проповедовал идею силовой внешней политики, в том числе идею вторжения в Ирак, которая резко контрастирует с тем, на чем я настаиваю в этой книге. Сторонники проекта пользовались значительным влиянием в администрации Буша с самого начала, а после событий 11 сентября полностью подмяли ее под себя. Их позиция усилилась настолько, что образ Америки как лидера сообщества демократий превратился в утопию. Это они, и никто другой, довели нереалистичную и непривлекательную идею достижения военного превосходства до крайности. Насаждение демократии с помощью военных средств, безусловно, менее реально, чем с помощью сотрудничества и конструктивного взаимодействия. Не хочу сказать, что мое видение ответственного американского лидерства диаметрально противоположно политике, проводимой сторонниками идеи американского превосходства. И тот и другой подход предполагает возможность вмешательства США во внутренние дела других государств, однако я настаиваю на том, что это необходимо делать только на законных основаниях. Для всего остального мира доктрина Буша не является законным основанием. Именно поэтому я считаю политику администрации Буша такой пагубной. Она закрывает Америке путь к лидерству в сообществе демократий еще до того, как та вступит на него. Мой личный опыт говорит о том, что взрастить открытое общество нелегко, даже если действовать из лучших побуждений. Задача становится практически невыполнимой, когда Америка воспринимается как страна, преследующая собственные интересы. Мы потеряли моральное право бороться за лучший мировой порядок и всеобщие права человека. Вернуть его нам позволит лишь отказ от переизбрания президента Буша на второй срок в 2004 году и изменение нашего образа в мире.
Коллективная безопасность
Поделиться книгой: