Часы и телефонв их сути сокровенной –и фабула, и фондля драмы современной.Ристалище. Дуэль.Две партии в дуэте.Безмолвный диалог.Неравный поединок.А телефон молчит –что делать, извините!А маятник стучит –ну что ж вы не звоните!Звучанье тишины,воистину зловещейдля третьего лица,сидящего напротив.А телефон молчит –весь день одно и то же.А маятник стучит –ну что же вы, ну что же!И вдруг звонок, и вдругтакой удар по цели –как пистолета звук,как выстрел на дуэли.И тот, кто был убит,теперь он оживает.Его еще знобит,но рана заживает.Его еще трясет,язык его немеет,но все это ужезначенья не имеет.Теперь он будет жить.Он к трубке тянет руку,как тонущий пловецк спасательному кругу.Он все забыл, чудак,твердит одно и то же:– Ну что ж вы меня так!Ну что же вы, ну что же!«Весеннего леса каприччо…»
Весеннего леса каприччо,капризы весеннего сна,и ночь за окошком, как притча,чья тайная суть неясна.Ах, странная эта задача,где что-то скрывается подиз области детского плача,из области женских забот,где смутно мерещится что-то,страшащее нас неспроста,из области устного счетахотя бы сначала до ста,из области школьной цифири,что вскоре нам душу проест,и музыки,скрытой в эфиреи в мире, лежащем окрест.Ах, лучше давайте забудем,как тягостна та благодать.Давайте сегодня не будемна гуще кофейной гадать.Пусть леса таинственный абрис,к окну подступая чуть свет,нам будет нашептывать адрес,подсказывать верный ответ –давайте не слушать подсказоквсех этих проныр и пролазиз тайного общества сказок,где сплетни плетутся про нас.Пусть тайною тайна пребудет,пусть капля на ветке дрожит.И пусть себе будет что будет,уж раз ему быть надлежит.«Что делать, мой ангел, мы стали спокойней…»
Что делать, мой ангел, мы стали спокойней,мы стали смиренней.За дымкой метели так мирно курится наш милыйПарнас.И вот наступает то странное время иных измерений,где прежние мерки уже не годятся – они не про нас.Ты можешь отмерить семь раз и отвесить,и вновь перевесить,и можешь отрезать семь раз, отмеряя при этом едва.Но ты уже знаешь, как мало успеешьза год или десять,и ты понимаешь, как много ты можешь за деньили два.Ты душу насытишь не хлебом единым и хлебомединым,на миг удивившись почти незаметному их рубежу.Но ты уже знаешь,о, как это горестно – быть несудимым,и ты понимаешь при этом, как сладостно, –о, не сужу!Ты можешь отмерить семь раз и отвесить,и вновь перемерить,и вывести формулу, коей доступны дела и слова.Но можешь поверить гармонию алгебройи не поверитьсвидетельству формул –ах, милая алгебра, ты не права!Ты можешь беседовать с тенью Шекспираи с собственной тенью.Ты спутаешь карты, смешав ненароком вчераи теперь.Но ты уже знаешь,какие потери ведут к обретенью,и ты понимаешь,какая удача в иной из потерь.А день наступает такой и такой-то,и с крыш уже каплет,и пахнут окрестности чем-то ушедшим,чего не избыть.И нету Офелии рядом, и пишет комедию Гамлето некоем возрасте, как бы связующем бытьи не быть.Он полон смиренья, хотя понимает,что суть не в смиренье.Он пишет и пишет, себя же на слове поймать норовя.И трепетно светится тонкая веточка майской сирени,как вечный огонь над бессмертной и юнойдушой соловья.Человек, отличающийся завидным упорством
Все дело тут в протяженности,в протяженности дней,в протяженности лет или зим,в протяженности жизни.Человек,отличающийся завидным упорством,он швыряет с размаху палку(камень,коробку,консервную банку)и отрывисто произносит:– Шарик, возьми!Друг человека Шарик,занятый, как обычно, проблемамисовершенно иного рода,издалека виновато машет хвостоми мысленнокак бы разводит руками –для нас это слишком сложно!И все повторяется снова.Человек,отличающийся завидным упорством,швыряет с размаху палку…Дальшепроисходит множество всевозможныхсобытий,бесконечной чередою проходят,сменяя друг друга,дни и недели,дожди и метели,солнечные затменья,землетрясенья,смены погоды,годы, –словом, проходит жизнь.Но история эта конца не имеет,ибо он,человек,отличающийся завидным упорством,не подвержен старенью,дряхленьюи умиранью.Человек,отличающийся завидным упорством,швыряет с размаху палку…«Когда в душе разлад…»
Когда в душе разлад –строка не удается:строке передаетсяразлаженность души.Пока разлад в душе,пока громам не стихнуть –не пробуйте достигнутьгармонии в стихе.Тут нужен лад иной,нужны иные меры –старинные размерытут вряд ли подойдут.Попробуйте забытьо ямбе и хорееи перейти скореек свободному стиху.Попробуйте сменитьте горные стремнинына вольные равнинысвободного стиха.Пускай он грубовати даже разухабист,но дактиль и анапестпока вам не нужны.Лишь он сейчас для васбылина и баллада,и музыке разладав нем дышится легко.В нем есть простор душе,он волен и раскован,хоть кажется рисковансвободный этот лад.Но нет, здесь риска нет,и никакой угрозы,и в час,когда все грозынад вами отшумят,когда утихнет громи тучи разойдутся,вы сможете вернутьсяк тем далям вековым,к тем далям снеговым,к тем неоглядным высям,чей воздух независимот воздуха долин.Там даль лежит в снегах,там ямб медноголосый,как бог светловолосый,рокочет в облаках.Он весело звенит.Он презирает скуку.Он краткую разлукулегко вам извинит.«Когда я решил распрощаться уже и проститься…»
Когда я решил распрощаться уже и проститьсяс моею печалью, с моими минувшими днями,какая-то с облаком схожая черная птицакак бы ненароком в окошко мое заглянула.Когда я решил и решился уже распрощатьсяс моими прошедшими днями, с печалью моею,та странная птица,как бы на правах домочадца,негромко, но твердо в окошко мое постучала.Как бы на правах прорицателя и ясновидца,которому тайны разгадывать – плевое дело,та странная, с облаком схожая черная птицанасмешливым глазом своим на меня поглядела.Как бы на правах ясновидца, провидца, пророка,которому ведомо все, что случится со мною,она посмотрела насмешливо – дескать, не выйдет,она головой покачала – и нечего думать.Но я уже принял решенье, решил и решился,и ваша усмешка, она здесь едва ли уместна.Я знаю давно вас,и мне ваше имя известно –вы просто нахальная глупая птица, и только.А я уже принял решенье, и я уплываю –решил и решился, и я уплываю, прощайте –по черной воде уплываю,прощаясь безмолвнос прошедшими днями, с минувшей печалью моею.Я принял решенье, решился,и как отрешеньеот той миновавшей печали и дней миновавшихвнизу подо мною темнеет мое отраженье,по черному руслу, по черной воде уплывая.По черному руслу – прощайте –все дальше и дальше,все глуше и глуше, все тише вокруг и безлюдней.И только одна эта странная черная птицавсе смотрит мне в душу насмешливым глазом печальным.«Каждый выбирает для себя…»
Каждый выбирает для себяженщину, религию, дорогу.Дьяволу служить или пророку –каждый выбирает для себя.Каждый выбирает по себеслово для любви и для молитвы.Шпагу для дуэли, меч для битвыкаждый выбирает по себе.Каждый выбирает по себе.Щит и латы. Посох и заплаты.Мера окончательной расплаты.Каждый выбирает по себе.Каждый выбирает для себя.Выбираю тоже – как умею.Ни к кому претензий не имею.Каждый выбирает для себя.«Кровать и стол, и ничего не надо больше…»
Кровать и стол, и ничего не надо больше.Мой старый стол, мое фамильное владенье,моя страна, моя великая держава,и мой престол, где я владыка суверенный,где, высшей власти никому не уступая,так сладко царствовать, хотя и не спокойно.Мой старый стол, мое распаханное поле,моя страда, моя поденная работа,моя неспешно колосящаяся нива,где так губительны жара и суховеии так опасны эти ливни затяжные,но тем прекрасней время жатвы запоздалой.Мой старый стол, мои форты, мои бойницы,мои окопы и поля моих сражений,мои лежащие во прахе Фермопилы,мой Карфаген,который трижды был разрушен,Бородино мое и поле Куликово,следы побед моих былых и поражений,где в двух шагах от Шевардинского редута –Аустерлица окровавленные камни.Мой старый стол, мой отчий край,мой дальний берег,моя земля обетованная, мой остров,мой утлый плот, моя спасительная шлюпканад штормовою глубиной девятибалльной,меня несущая меж Сциллой и Харибдойна свет маячный,одинокий свет зеленыйгорящей за полночь моей настольной лампы.Мой старый стол, моя невольничья галера,мой горький рай, моя сладчайшая Голгофа,я так люблю твою негладкую поверхность,и мне легко, когда я весь к тебе прикован,твой раб смиреннейший, твой узникдобровольный,я сам иду к тебе сквозь все, что мне мешает,сквозь все, что держит, что висит на мнеи давит –сквозь лабиринты, сквозь чащобу,сквозь препоны –Лаокооном – сквозь лианы – продираюсь,к тебе, к тебе – скорей надеть свои оковы!..Кровать и стол, и ничего не надо больше…Ты скажешь – полноте, мой друг,в твои-то лета!Но я клянусь тебе, что это не притворство,не лицемерье, не рисовка и не поза,и ты живи себе как знаешь, бог с тобою,а мне и этого хватило бы с лихвою –мой старый стол, где я пирую исступленнои с всемогущими богами пью на равных,моя кровать, где я на миг могу забытьсяи все забыть, и всех забыть, и быть забытым,чтоб через миг услышать вновь,как бьет копытоми мордой тычется в меня своей шершавоймой старый стол, мой добрый другчетвероногий,мой верный конь, мой Росинант неутомимый.– Вставай, вставай, – он говорит, –уже светает,уже проснулись и Севилья, и Кордова,и нам пора опять в далекую дорогу,где ждут нас новые и новые сраженьяи где однажды свою голову мы сложим(а это, в сущности, и есть мое призванье)во славу нашей несравненной Дульсинеи(чего же мне еще желать, скажи на милость!),во имя правды и добра на этом свете(а мне и вправду ничего не надо больше!).Моя страна, моя великая держава.Моя страда, моя поденная работа.Моя земля обетованная, мой остров.Мой горький рай, моя сладчайшая Голгофа.…И к голове моей прощально прикоснетсяего суровая негладкая поверхность.«Кто-нибудь утром проснется сегодня и ахнет…»
Кто-нибудь утром проснется сегодня и ахнет,и удивится – как близко черемухой пахнет,пахнет влюбленностью,пахнет любовным признаньем,жизнь впереди – как еще не раскрытая книга.Кто-нибудь утром проснется сегодня и ахнет,и удивится – как быстро черемуха чахнет,сохнет под окнами деревце, вьюгою пахнет,пахнет снегами, морозом, зимой, холодами.Кто-нибудь утром сегодня совсемне проснется,кто-нибудь тихо губами к губам прикоснетсяи задохнется – как пахнет бинтами и йодом,и стеарином, и свежей доскою сосновой.В утреннем воздухе пахнет бинтами и йодом,и стеарином, и свежей доскою сосновой,пахнет снегами, морозом, зимой, холодамии – ничего не поделать – черемухой пахнет.Пахнет черемухой в утреннем воздухе раннем.Пахнет влюбленностью,пахнет любовным признаньем.Что бы там ни было с нами, но снова и сновапахнет черемухой – и ничего не поделать!«Если бы я мог начать сначала…»
Если бы я мог начать сначалабренное свое существованье,я бы прожил жизнь свою не так –прожил бы я жизнь мою иначе.Я не стал бы делать то и то.Я сумел бы сделать то и это.Не туда пошел бы, а туда.С теми бы поехал, а не с теми.Зная точно что и почему,я бы все иною меркой мерил.Ни за что не верил бы тому,а тому и этому бы верил.Я бы то и это совершил.Я бы от того-то отказался.Те и те вопросы разрешил,тех и тех вопросов не касался.Словом,получив свое вдвойне,радуясь такой своей удаче,эту,вновь дарованную мне,прожил бы я жизнь мою иначе.И в преддверье стужи ледяной,у конца второй моей дороги,тихий,убеленный сединой,я подвел бы грустные итоги.И в концеповторного пути,у того последнего причала,я сказал бы – господи, прости,дай начать мне, господи, сначала!Ибо жизнь,она мне и самастолько раз давала убедиться –поздний опыт зрелого умавозрасту другому не годится.Да и сколько жизней ни живи –как бы эту лодку ни ломало –сколько в этом море ни плыви –все равно покажется, что мало.Грозный царь на бронзовом коне.Саркофаги Греции и Рима.Жизнь моя,люблю тебя вдвойнеи за то, что ты неповторима.Благодарен ветру и звезде.Звукам водопада и свирели.…Струйка дыма.Капля на листе.Грозовое облако сирени.Ветер и звезду благодарю.Песенку прошу, чтоб не молчала.– Господи всевышний! – говорю. –Если бы мне все это сначала!Письма Катерине, или Прогулка с Фаустом (1981)
Приглашенье к прологу
И все-таки смог.Вознамерился.Стрелки, решил, передвину.Все сроки нарушу.Привычные связи разрушу. Начну все сначала,решил.И дьяволу душу не продал, а отдал за милую душу,и с Фаустом вместе ту самую чашу до дна осушил.Ну что же, в дорогу, душа моя, с богом,начнем понемногу.Приступим к прологу. Мгновенье, воскликнем,гряди!…И, под вечер из дому выйдя,пустился я тихо в дорогу,и странный попутчик мой шел со мной рядоми чуть впереди.Уже нас виденья в ночи окружаютпричудливым роем.Багровая молния где-то за нами проводит черту.Какие ж мы тайны с тобою откроем,едва приоткроемту звездную занавесь неба, завесу заветную ту!Сферический купол над нами качается,ночь еще длится,размеренно движутся сонмы бесчисленныхзвезд и планет.И вот постепенно из тьмы проступают какие-то лица.Тебя еще нет среди них, Катерина, пока еще нет.Но все, что вокруг, – удивительно так,необычно и ново,и все это значит, что ты уже естьи ты где-то в пути,пылинка, туманность, дождинка,снежинка из века иного,и суть, и загадка его, и разгадка, и дух во плоти.Снежинка и ветер, легчайшее облачко, смутная дата,дыханье, мерцанье, мгновенье какого-то дня,то самое лучшее что-то,что будет когда-тосо мною, при мне, и потом еще, после меня.Мое очищенье, мое искупленье, мое оправданье,мое испытанье –заведомо знать и не думать о том,каким быстротечным окажется позднее это свиданье,как скоро приходит за ним неизбежное это потом.И все-таки жду и ловлю благодарственнопервый твой шаг осторожный.Иди и не бойся, душа моя, день наступает, пора.И легок руке моей посох –как перышко легок мой посох дорожный,и тысячекрат тяжелее свинцовая тяжесть пера.«Остановилось время. Шли часы…»
Остановилось время. Шли часы,а между тем остановилось время,и было странно слышать в это время,как где-то еще тикают часы.Они еще стучали, как вчера,меж тем как время впрямь остановилось,и временами страшно становилосьот мерного тиктаканья часов.Еще скрипели где-то шестерни,тяжелые постукивали стрелки,как эхо арьергардной перестрелкипоспешно отступающих частей.Еще какой-то колокол гудел,но был уже едва ль не святотатствомв тумане над Вестминстерским аббатствоммеланхолично плывший перезвон.Стучали падуанские часы,и педантично страсбургские били,и четко час на четверти дробилиМилана мелодичные часы.Но в хоре этих звучных голосовбыл как-то по-особенному страшенне этот звон, плывущий с древних башенпо черепицам кровель городских –но старые настенные часы,в которых вдруг оконце открывалосьи из него так ясно раздавалосьлесное позабытое ку-ку.Певунья механическая тазрачками изумленными вращалаи смыслу вопреки не прекращаласмешного волхвованья своего.Она вела свой счет моим годам,и путала,и начинала снова,и этот звук пророчества лесноговсю душу мне на части разрывал.И я спросил у Фауста:– Зачем,на целый мир воскликнув громогласно«Остановись, мгновенье, ты прекрасно!»,забыли вы часы остановить!И я спросил у Фауста:– К чему,легко остановив движенье суток,как некий сумасбродный предрассудок,вы этот звук оставили часам!И Фауст мне ответил:– О mein Herr,живущие во времени стоящемне смеют знать о миге предстоящеми этих звуков слышать не должны.К тому же все влюбленные, mein Freund,каким-то высшим зреньем обладая,умеют жить, часов не наблюдая.А вы, mein Herz, видать, не влюблены?!И что-то в этот миг произошло.Тот старый плут, он знал, куда он метил.И год прошел –а я и не заметил.И пробил час –а я не услыхал.«Шла дорога к Тракаю, литовская осень была еще…»
Шла дорога к Тракаю, литовская осень была ещев самом начале,и в этом началенас озера Тракая своим обручали кольцом,а высокие кроны лесные венчали.Все вокруг замирало, стремительно близился рокотдевятого валаи грохот обвала.И Прекрасной Елены божественный ликбез труда Маргарита моя затмевала.Плыл, как лодочка, лист по воде,и плыла тишина,и легко показаться могловременами,что уже никого не осталось на этой земле,кроме нас –только мы и озера,и травы под нами,и кроны над нами.А меж тем кто-то третий все времянеслышно бродил вокруг наси таился в травенад обрывом,у самого края.То, наверно, мой Фауст за нами следилиз прибрежных кустов,ухмыляясь в усыи ладони хитро потирая.Холодало, темнело, виденье Тракайского замкав озерной водепотемневшейвсе тише качалось.Начиналась литовская ранняя осень,короткое лето на этом кончалось.И, не зная еще, доведется ли намк этим добрым озерамприехать когда-нибудь снова,я из ветки случайной лесной,как господь,сотворил человечка лесногосмешного.Я его перочинным ножом обстрогал добела,человеческим ликом его наделил,и когда завершил свое дело,осторожно поставил на толстую ветку егои шпагатом к стволу привязалего хрупкое тело.И, когда мы ушли, он остался один там стоятьнад холодной вечерней водой,и без нас уже листья с осенних деревоблетели.…В этот час, когда ветер тревожно стучитсяв ночное окно,в этот час января и полночной метели,до озноба отчетливо вдруг представляю,как он там сейчас одиноко стоитнад застывшей водой,за ночными снегамии мглою морозно-лиловой,от всего отрешенный, отвергнутый идол любви,деревянный смешной человечекиз ветки еловой.Сцена в погребке
Небольшая комната в подвале винного погребка. Почти все места заняты. За одним из столиков – Иронический человек за бутылкой вина и Квадратный человек за бутылкой минеральной.
Входят Поэт и Фауст.Фауст
Вон там два места – справа, у окна.(Подходит к Ироническому человеку.)Простите, сударь,здесь у вас свободно?Иронический человек
Свободно, сударь,если вам угодно!Квадратный человек
(в сторону)
Откуда их, ей-богу, черт несет!Фауст
Благодарю вас…(Присаживается со своим спутником.)
Что ж, передохнем,пропустим рейнской влаги понемногу,а после снова пустимся в дорогу.Делает едва заметное движенье, и тотчас на столе появляются две бутылки с вином и два стакана.
Иронический человек
Вы, сударь, – маг?Фауст
Увы, когда-то был…(Поэту.)
Но кажется, вас что-то тяготит.Души томленье? Или что похуже?Вы влюблены,вы любите,к тому желюбимы –так чего же вам еще?Вы так помолодели в эти дни,так изменились – не узнаешь, право, –вы выглядите молодо и браво,а молодость – она всегда к лицу!Иронический человек
К лицу – когда и возраст, и лицо –в одном лицеи, так сказать, едины.А то, бывает, в бороду – седины,а бес – в ребро?..Фауст
О бесе – ни гугу!Поэт
Да, волосы…Мне помнится, тогдауже вы были в возрасте почтенном –вам было сто,иль что-то в этом роде,а ныне,в дни совместных наших странствий, –уже почти что полтысячелетья,и мне известно,сколько всякой чуши,невежественных вымыслов и сплетентак долго окружали ваше имяи сколько вам пришлось перестрадать.Но ваш великий тезка, Иоганнес,о вас так мощно возвестивший миру,вас понял,и простил великодушно,и оправдал,и, оградив от ада,он вашу душу отдал небесам.А буду ли и я оправдан тожеза боль,что и без умысла,невольно,а все-таки я причинил кому-то,за то, что жизньхотел начать сначала,что молодость вернуть себе пытался,когда виски припорошило снегом, –за все это я буду ли прощен?Иронический человек
Наверно, тот, кто кается,притомсебя и чище мнит,и благородней?..Фауст
Уж будь бы здесь хозяин преисподней –вы б этак не изволили шутить!(Поэту.)
Но я от вас никак не ожидал!Вас ад страшит, мой друг, –но разве надостремиться в райили страшиться ада,когда мы носим их в себе самих!Поэт
В себе, в себе…Не знаю, может быть,мы это пламя сами раздуваем,лишь чиркни спичкой –и уже пылает,но спичку-тоне сами поднесли…Фауст
А вы, мой друг, зловещего огняне раздувайте…Время быстротечно,и пусть ваш райпребудет с вами вечно,и пусть ваш адсгорит в своем огне!Давайте лучше рейнского глотнеми двинемся –дорога будет длинной,к тому же и свиданье с Катеринойвам не сегодня завтра предстоит.Квадратный человек
То «рай», то «ад»! Ну, прямо спасу нет!Куда начальство смотрит!Дали волютут всяким разным…Хватит! Не позволю!По мановенью Фауста превращается в пустую винную бочку.
Голос из бочкиОтставить! Запрещаю! Прекратить!Рисунок
И когда мне захотелось рисовать,и руки мои потянулиськ бумаге и краскам,как руки голодного тянутся к черствому хлебу,я взял акварельные краски, бумагу и кисти,и, замысла своегопока еще не зная сам,я стал рисовать три руки, растущие из земли,три руки,обращенные к небу,к беззвездным ночным, чернильно синеющим,небесам.Я не жалел ни труда и ни сил,ни бумаги, ни акварели,то ультрамарин, то охру и умбру поочередно беря.И одна рука получилась маленькойи почти изумрудно-зеленой,как лист в апреле,а вторая чуть больше (зеленое с красным),а третья большаяи красная,как последний лист сентября.Я творенье свое разглядывал,еще не совсем понимая,что бы это все означало,но после я понял, вглядевшись внимательнеев эти руки,растущие, как деревца,что они последовательно означали собою – начало,и – продолженье начала, и – приближенье конца.И все это выразилось теперьс отчетливостью такою,как утреннее облако отражаетсяв тихой рассветной реке.И я понял, что замысел,который движет нашей рукою,выше, чем вымысел,который доступен нашей руке.И поэтому вовеки не будет наш труд напрасным,а замысел –праздным,и будет прекрасным дело, которое изберем,и все наши годы – лишь мягкие переходымежду зеленым и красным,перемены погоды между апрелем и сентябрем.«Кто-то так уже писал…»
– Кто-то так уже писал.Для чего ж ты пишешь, есликто-то где-то, там ли, здесь ли,точно так уже писал!Кто-то так уже любил.Так зачем тебе все это,если кто-то уже где-тотак же в точности любил!– Не желаю, не хочуповторять и повторяться.Как иголка,затерятьсяв этом мире не хочу.Есть желанье у меня,и других я не имею –так любить, как я умею,так писать, как я могу.– Ах ты глупая душа,все любили,все писали,пили, ели, осязалиточно так же, как и ты.Ну, пускай и не совсем,не буквально и не точно,не дословно, не построчно,не совсем – а все же так.Ты гордыней обуян,но смотри, твоя гордыня –ненадежная твердыня,пропадешь в ней ни за грош.Ты дождешься многих бед,ты погибнешь в этих спорах –ты не выдумаешь порох,а создашь велосипед!..– Ну конечно, – говорю, –это знают даже дети –было все уже на свете,все бывало, – говорю.Но позвольте мне любить,а писать еще тем паче,так –а все-таки иначе,так –а все же не совсем.Пусть останутся при мнеэта мука и томленье,это странное стремленьебыть всегда самим собой!..И опять звучит в ушахнескончаемое это –было, было уже где-то,кто-то так уже писал!Строки из записной книжки
Когда-то, давным-давно, еще в юности, меня поразило впервые – в одном из бетховенских квартетов вдруг возникает русская тема… Пушкин пишет стихи на французском. Рильке пытается писать на русском. Эти и множество других подобных примеров – о чем говорят они? Случайность? Причуды гения? Нет – осознанно или неосознанно – всем этим движет жизненно необходимое для всякого подлинного искусства глубинное взаимодействие внешне несхожих культур различных народов и наций. Вот так-то!
* * *В одном из самых давних свидетельств о докторе Фаусте было написано: «Маг этот Фауст, гнусное чудовище и зловонное вместилище многих бесов… Говорю об этом единственно с целью предостеречь юношей, дабы не спешили они доверяться подобным людям».
* * *«Слыхал я также, что Фауст показывал в Виттенберге студентам и одному знатному лицу Гектора, Улисса, Геркулеса, Энея, Самсона, Давида и других, каковые появились с недовольным видом, всех устрашив своей грозной осанкой, и снова исчезли. Говорят, что среди присутствующих и глядевших на все это лиц были и владетельные особы…»
Из старинной книги о Фаусте* * *Но две души живут во мне,и обе не в ладах друг с другом…Уроки истории
Зимние сны,размытые,стертые и неясные,словно древние письмена,смутные и расплывчатые,как смутные времена,длинные,бесконечно долгие,как столетние войны.(Зимние сны,они почему-тоне так чисты и ясны,как легкиесновиденья весны,полные света,солнца,голубизны.)Зимние сны,туманные,темные, как темница,как бунт,как придворный заговор,с удушеньем,с горячими пятнами крови,с плачем невинных младенцев.Зимние сны,томительные,мучительные и тягостные,отрешенно мерцающие,как молебственная свеча,зыбкие,словно сотканные из паутины,тяжелые,как топор палача,острые,как нож гильотины.Зимние сны,запутанные,неизъяснимо причудливые,со смешеньем времен и племен,с Наполеоном,Нероном,горящим Римом,и –на пространстве необозримом –отзвукаминестихающего сраженья.Зимние сны,нечеткие изображенья,странно перемежаемыелатинскими изреченьямитипа –жизнь коротка,а искусство вечно.22 июня 81-го года
Застучала моя машинка, моя печатная,моя спутница, и веселая и печальная,портативная,изготовленная в Германии,что естественно отразилось в ее названии,для меня особо значительном –«Рейнметалл».Ах, как этот рейнский металл надо мной витал!Из Мангейма,из Кёльна,из Дуйсбурга,шквал огня, –как хотел он любой ценою настичь меня!…Глухо била с правого берега батарея,и мальчишка,почти оглохший в этой пальбе, –Лорелея, шептал я,ну что же ты, Лорелея,ты зачем так губительно манишь меня к себе!..Что, машинка моя печатная, заскучала?Ты пиши себе, моя милая, ты пиши!..…И запела моя машинка,и застучала,откликаясь движенью рук моих и души.Угасает июньский день,и, тревожно тлея,догорает закат, замешанный на крови.И поет над Рейном темнеющим Лорелеяо прекрасной своей,опасной своей любви.Отец
Он лежал на спине,как ребенок,я поил его чаем из ложки,вытирал его лоб и губывлажной больничной марлей,не отходя от неговсе десять дней и ночей,не зная еще,что будут они последними.Он лежал на спине,как ребенок,глядя печальнокуда-то перед собой.– Трудно, – любил говорить он, –бываеттолько первые пятьдесят лет.Это была его любимая поговорка.Легкой жизни не знал он.Ничего за жизнь не скопил.– После войны, –говорил, размечтавшись когда-то, –всем куплю по буханке хлебаи одну из них съемсам. –Так за всю свою жизньничего не скопил,ничего не имел.Не умел.Чувство юморабыло единственнымего капиталом –тем единственнымдрагоценным металлом,которым столь щедроего наделил господь…Господи,помоги же и мнедо последнего дняне растратить егои сберечь,королевское этонаследство –кстати сказать,далеко не худшее средстводля безбедного существованьяна этой земле.«Ну что с того, что я там был…»
Ну что с того, что я там был.Я был давно. Я все забыл.Не помню дней. Не помню дат.Ни тех форсированных рек.(Я неопознанный солдат.Я рядовой. Я имярек.Я меткой пули недолет.Я лед кровавый в январе.Я прочно впаян в этот лед –я в нем, как мушка в янтаре.)Но что с того, что я там был.Я все избыл. Я все забыл.Не помню дат. Не помню дней.Названий вспомнить не могу.(Я топот загнанных коней.Я хриплый окрик на бегу.Я миг непрожитого дня.Я бой на дальнем рубеже.Я пламя Вечного огняи пламя гильзы в блиндаже.)Но что с того, что я там был,в том грозном быть или не быть.Я это все почти забыл.Я это все хочу забыть.Я не участвую в войне –она участвует во мне.И отблеск Вечного огнядрожит на скулах у меня.(Уже меня не исключитьиз этих лет, из той войны.Уже меня не излечитьот той зимы, от тех снегов.И с той землей, и с той зимойуже меня не разлучить,до тех снегов, где вам ужемоих следов не различить.)Но что с того, что я там был!..Самоуверенный человек
Эти жесты,эта походка –сама уверенность.Ах, какое славное свойство –самоуверенность!Он охотно вам даст ответына все вопросы –отчего вредней сигареты,чем папиросы,отчего не точны прогнозыБюро прогнозов,и ещена тысячу всякихразных вопросов –отчего, скажем,вымерли мамонтыи динозавры…Он глядит на менясочувственно,соболезнуя,ибо знает прекрасно,как я ему завидую(а ведь если признаться –и впрямь я ему завидую –вот что ужасно!)Такжелезно уверенныйв железной своей правоте,он идет –в своей правоте –как в броне,как в железе.– Значит, так! – он мне говорит, –вот так, молодой человек,вот так,в таком вот разрезе!Банальный монолог
Я б мог сказать:– Как сорок тысяч братьев!.. –Я б мог вскричать:– Сильней всего на свете!.. –Я мог бы повторить:– Дороже жизни!.. –Но чей-то голосвкрадчиво и тихонашептывает мне,напоминая,как мало можно выразить словами,а это все –слова, слова, слова…И все-такивсей грешной моей плотью,душою всею,клеточкою каждой,всем существом моимежеминутноне я,но тот,во мне живущий кто-то,опять кричит:– Как сорок тысяч братьев!.. –и вопиет:– Сильней всего на свете!.. –едва ли не навзрыд:– Дороже жизни!.. –но к этому язык мой непричастен,но все этопомимо моей воли,но все это –не говоря ни словаи даже звука не произнося.Сентябрь. Праздник зеленого цвета
Куда с тобой мы собралисьв такой не ранний час?Такси зеленый огонекзажегся и погас.Смотри, как зелен этот мир,как зелены моря!Отпразднуем же этот цветв начале сентября.Еще так зелена лоза,так зелен виноград.Да будет нам зеленый цветнаградой из наград.И в чарке зелено вино,и зелены глаза,и в них качается ужезеленая гроза.И вот мы слышим этот звук,мгновенье погодя –зеленый звон, зеленый шумосеннего дождя.Но эта влага не про нас,и в поздний этот частакси зеленый ветерокподхватывает нас.И пахнет прелою листвой,и легкая, как дым,парит зеленая звезданад лесом золотым.«Славный город Виттенберг…»
Славный город Виттенберг,ты и поздний, ты и раннийне отверг моих старанийи надежд не опроверг.Я по улицам твоимвместе с Фаустом шатался,суть вещей постичь пыталсяс милым доктором моим.Ничего, что ночь темна, –что нам темень, если близокдух капусты и сосисок,запах пива и вина…Был подвальчик тих и мал,дым над столиками плавал.Но и дьявол, старый дьявол,он ведь тоже не дремал.Мы, смеясь и веселясь,наблюдали временами,как он шествовал за нами,в тело пуделя вселясь.И, на черный глядя хвост,говорили:– Пусть позлится –ведь нашел в кого вселиться,старый сводник и прохвост!Фауст был отменно мил –за друзей и за подружекпиво пил из толстых кружек,папиросами дымил.Лишь порой он вспоминал,как его (о meine Mutter!)здесь когда-то Мартин Лютерпоносил и проклинал.Я ж не смел, да и не могприкоснуться к этой ране…Мирно спали лютеране,плыл над крышами дымок.В тиглях плавился металл,и над камнем преткновеньядух борьбы и дерзновеньябезбоязненно витал.Вальс на мотив метели
Белые на фоне черных деревьев,черные на фоне белого неба,кружатся снежинки тихо и плавно,с неба опускаются бесшумно на землю.Белые десантники спускаются с небана своих невидимых белых парашютах,сонмища неведомых белых пришельцевв маленьких скафандрах, блестящих и белых.Грозное нашествие белых пришельцев.Кто они, откуда они, чего им здесь надо!Уже ни зги не видно, мне страшно, мне жутко –чего они хотят от земли нашей милой!..Ах, полно тебе, право, что за детские страхи!Все твои тревоги совершенно напрасны.Это просто нервы, ты, видно, устала, –вот и разыгралось у тебя воображенье.Это просто бал, просто вальс новогоднийскрипачи играют на скрипочках белых.Белый дирижер поднял белую руку, –вот и закружились эти белые пары…Медленные звуки новогоднего вальса,плавное круженье новогоднего бала.Медленно и плавно кружатся по кругубелые девчонки в белых одеяньях.Кружатся по кругу, положив на плечибелым кавалерамбелые руки,белые на фоне черного леса,черные на фоне белого неба.Музыка
