Время, бесстрашный художник…

Мама везет меня куда-тона санках,нас обгоняет извозчик,а мне, должно быть,года четыре,и мама идет впереди,а я смотрю в ее спину,уставился в одну точкуи думаю о чем-то.– О чем ты там думаешь, мальчик? –говорю я ему,сидящему в санках.Я хочу забежать вперед,заглянуть в глазаи сказать ему что-то,предупредить его, что ли, о чем-то,предостеречьот каких-то опасных поступков,но санкивсе дальше и дальше,все гуще падает снег,и вот уже санки пропали из виду,и на снегу остаетсялишь следих узких полозьев,а потом и его заметаетснегом.

Как показать весну

Я так хочу изобразить весну.Окно откроюи воды плеснуна мутное стекло, на подоконник.А впрочем, нет,подробности – потом.Я покажу сначала некий доми множество закрытых еще окон.Потом из них я выберу однои покажу одно это окно,но крупно,так что вата между рам,показанная тоже крупным планом,подобна будет снегуи горам,что смутно проступают за туманом.Но тут я на стекло плесну воды,и женщина взойдет на подоконники станет мокрой тряпкой мыть стекло,и станет проступать за ним самаи вся в нем,как на снимке,проявляться.И станут в мокрой раме появлятьсяее косынкаи ее лицо,крутая грудь,округлое бедро,колени,икры,наконец, ведроу голых ее ног засеребрится.Но тут уж время рамам отвориться,и стекла на мгновенье отразятдеревья, облака и дом напротив,где тоже моет женщина окно.И тут мы вдруг увидим не одно,а сотни раскрывающихся окон,и женских лиц,и оголенных рук,вершащих на стекле прощальный круг.И мы увидим город чистых стекол.Светлейший,он высоких ждет гостей.Он ждет прибытья гостьи высочайшей.Он напряженно жаждет новостей,благих вестейи пиршественной влаги.И мы увидим –ветви еще наги,но веточки,в кувшин водружены,стоят в окне,как маленькие флагитой дружеской высокой стороны.И все это –как замерший перрон,где караул построился для встречи,и трубы уже вскинуты на плечи,и вот сейчас,вот-вот уже,вот-вот.

Сон об уходящем поезде

Один и тот же сонмне повторяться стал.Мне снится, будто яот поезда отстал.Один, в пути, зимой,на станцию ушел,а скорый поезд мойпошел, пошел, пошел.И я хочу бежатьза ним – и не могу,и чувствую сквозь сон,что все-таки бегу,и в замкнутом кругусплетающихся трассвращение землиперемещает нас –вращение земли,вращение полей,вращение вдалиберез и тополей,столбов и проводов,разъездов и мостов,попутных поездови встречных поездов.Но в том еще беда,и, видно, неспроста,что не годятся мнедругие поезда.Мне нужен только тот,что мною был обжит.Там мой настольный светот скорости дрожит.Там любят лечь – так лечь,а рубят – так с плеча.Там речь гудит, как печь,красна и горяча.Мне нужен только он,азарт его и пыл.Я знаю тот вагон.Я номер не забыл.Он снегом занесен,он в угле и в дыму.И я приговоренпожизненно к нему.Мне нужен этот снег.Мне сладок этот дым,встающий высоконад всем пережитым.И я хочу за нимбежать – и не могу.И все-таки сквозь сонмучительно бегу,и в замкнутом кругусплетающихся трассвращение землиперемещает нас.

Прощание с книгой

Нескончаемой спирали бесконечные круги.Снизу вверх пролеты лестницы – беги по ним, беги.Там, вверху, под самой крышей, в темноте горит окно…Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!Я люблю сюжет старинный, где с другими наравнея не первый год играю роль, доставшуюся мне.И, безвестный исполнитель, не расстраиваюсь я,что в больших твоих афишах роль не значится моя,что в различных этих списках исполнителей ролейсреди множества фамилий нет фамилии моей.Все проходит в этом мире, снег сменяется дождем,все проходит, все проходит, мы пришли, и мы уйдем.Все приходит и уходит в никуда из ничего.Все проходит, но бесследно не проходит ничего.И, участвуя в сюжете, я смотрю со стороны,как текут мои мгновенья, мои годы, мои сны,как сплетается с другими эта тоненькая нить,где уже мне, к сожаленью, ничего не изменить,потому что в этой драме, будь ты шут или король,дважды роли не играют, только раз играют роль.И над собственною ролью плачу я и хохочу,по возможности достойно доиграть свое хочу –ведь не мелкою монетой, жизнью собственной плачуи за то, что горько плачу, и за то, что хохочу.

Воспоминанье о цветных стеклах

Первое воспоминанье,самое первое,цветное,цветная веранда,застекленная красным,зеленым и желтым,красные помидоры в тарелке,лук нарезан колечками,звук приближающейся пролеткипо булыжной мостовой,кто-то, должно быть, приехал,кованый сундучоки орехи в зеленых скорлупкахс желтым запахом йода,золотые шары у крылечка,звук удаляющейся пролетки,цоканье лошадиных подковпо квадратикам звонких булыжин,кто-то, должно быть, уехал,может быть, я,ну конечно,это я уезжаю,засыпая под звук пролетки,и только цветная верандамигает вдаликрасным, зеленым и желтым,игрушечным светофоромна том перекрестке,куда мне уже не вернуться.

«Отмечая времени быстрый ход…»

Феликсу Светову

Отмечая времени быстрый ход,моя тень удлиняется, что ни год,что ни год удлиняется, что ни день,все длиннее становится моя тень.Вот уже осторожно легла рукана какие-то пастбища и луга.Вот уже я легонько плечом заделза какой-то горный водораздел.Вот уже легла моя голована какие-то теплые острова.А она все движется, моя тень,все длиннее становится, что ни день,а однажды, вдруг, на исходе дняи совсем отделяется от меня.И когда я уйду от вас в некий день,в некий день уйду от вас, в некий год, –здесь останется легкая моя тень,тень моих надежд и моих невзгод,полоса, бегущая за кормой,очертанье, контур неясный мой…Словом, так ли, этак ли – в некий часмоя тень останется среди вас,среди вас, кто знал меня и любил,с кем я песни пел, с кем я водку пил,с кем я щи хлебал и дрова рубил,среди вас, которых и я любил.Будет тень моя тихо у вас гостить,и неслышно в ваши дома стучать,и за вашим скорбным столом грустить,и на вашем шумном пиру молчать.Лишь когда последний из вас уйдет,навсегда окончив свой путь земной,моя тень померкнет, на нет сойдет,и пойдет за мной, и пойдет за мной,чтобы там исчезнуть среди корней,чтоб растаять дымкою голубой, –ибо мир предметов и мир тенейвсе же прочно связаны меж собой.Так живите долго, мои друзья.Исполать вам, милые. В добрый час.И да будет тень моя среди вас.И да будет жизнь моя среди вас.

«Когда земля уже качнулась…»

Когда земля уже качнулась,уже разверзлась подо мнойи я почуял холод бездны,тот безнадежно ледяной,я, как заклятье и молитву,твердил сто раз в теченье дня:– Спаси меня, моя работа,спаси меня, спаси меня! –И доброта моей работыопять мне явлена была,и по воде забвенья чернойко мне соломинка плыла,мой тростничок, моя скорлупка,моя свирель, моя ладья,моя степная камышинка,смешная дудочка моя…

День такой-то (1976)

«Давно ли покупали календарь…»

Давно ли покупали календарь,а вот уже почти перелистали,и вот уже на прежнем пьедесталесебе воздвигли новый календарь,и он стоит, как новый государь,чей норов до поры еще неведом,и подданным пока не угадать,дарует ли он мир и благодать,а может быть, проявится не в этом.Ах, государь мой,новый календарь,три сотни с половиной,чуть поболе,страниц надежды,радости и боли,спрессованная стопочка листков,билетов именных и пропусковна право беспрепятственного входапод своды наступающего года,где точно обозначены ужечасы восходаи часы захода,рожденья чей-то деньи день уходатуда,где больше нет календарейи нет ни декабрей,ни январей,а все одно и то же время года.Ах, государь мой,новый календарь!Что б ни было, пребуду благодаренза каждый лист,что будет мне подарен,за каждый день такой-то и такойиз тех, что мнебестрепетной рукойотсчитаны и строго, и бесстрастно.…И снова первый лист перевернуть –как с берега высокого нырнутьв холодное бегущее пространство.

Пробужденье

Просыпаюсь – как за полночь с улицы в домторопливо вбегаюи бегу через сто его комнат пустых,в каждой комнате свет зажигаю –загораются лампочки, хлопают двери,тяжелые шторы на окнахлегко раздвигаются сами,постепенно весь дом наполняется шумом и шорохом,шелестом, шепотом, топотом ног,суетой, беготней, голосами,с этажа на этаж – суетой, беготней – все быстрее –обрывками фразо вчерашних делах и событьях,о том, о другом,о делах, о погоде,с этажа на этаж, из пролета в пролет –все быстрей – коридорами– дайте пройти! не торчите в проходе! –сто звонков, сто машинок – звенят телефоны,трещат арифмометры,щелкают счеты,с этажа на этаж – все быстрей –резолюции, выписки,списки,расчеты, подсчеты,дом гудит уже весь, он гудит, словно улей,и все его окна сияют,раскрыты навстречу встающему солнцу,поющим синицам,идущему мимо трамваю.…Это я просыпаюсь. Проснулся. Глаза открываю.

Проторенье дороги

Проторенье дороги, предчувствие, предваренье.Тихое настроенье, словно идет снег.И хочется написать длинное стихотворенье,в котором сошлись бы на равных и это и то.Что-нибудь вроде – гнев, о богиня,воспой Ахиллеса,Пелеева сына, – и дальше, строка за строкой,где будут на равных провидящие и слепыеи нищий певец, скорбящий о тех и других.И чтобы в финале – семь городов состязализа мудрого корень – и несколько еще слогов,слагающихся из звуков паденья снегаи короткого звука лопающейся струны…Проторенье дороги, евангелье от Сизифа,неизменное, как моленье и как обряд,повторенье до, повторенье ре, повторенье мифа,до-ре-ми-фа-соль одним пальцем сто лет подряд.И почти незаметное, медленное продвиженье,передвиженье, медленное, на семь слогов,на семь музыкальных знаков,передвиженьена семь изначальных звуков, на семь шагов,и восхожденье,медленное восхожденье,передвиженье к невидимой той гряде,где почти не имеет значенья до или послеи совсем не имеет значенья когда и где,и дорога в горы,где каждый виток дорогичуть выше, чем предыдущий ее виток,и виток дороги – еще не итог дороги,но виток дороги важней, чем ее итог,и в конце дороги –не семь городов заветных,а снова все те же, ощупью и впотьмах,семь знаков, как семь ступенек едва заметных,семь звуков, как семь городов на семи холмах…Проторенье дороги, смиренье, благодаренье.Шаг, и еще один шаг, и еще шажок.Тихий снежок, ниспадающий в отдаленье.За поворотом дороги поющий рожок.И как отзвук той неизбывной светлой печали,в сумерках, одним пальцем, до-ре-ми-фа-соль,и огарок свечи, и рояль, и опять, как вначале, –до-ре-ми-фа-соль,до-ре-ми-фа-соль,до-ре-ми-фа-соль…

«Всего и надо, что вглядеться, – боже мой…»

Всего и надо, что вглядеться, – боже мой,всего и дела, что внимательно вглядеться, –и не уйдешь, и никуда уже не детьсяот этих глаз, от их внезапной глубины.Всего и надо, что вчитаться, – боже мой,всего и дела, что помедлить над строкою –не пролистнуть нетерпеливою рукою,а задержаться, прочитать и перечесть.Мне жаль не узнанной до времени строки.И все ж строка – она со временем прочтется,и перечтется много раз, и ей зачтется,и все, что было в ней, останется при ней.Но вот глаза – они уходят навсегда,как некий мир, который так и не открыли,как некий Рим, который так и не отрыли,и не отрыть уже, и в этом вся печаль.Но мне и вас немного жаль, мне жаль и вас,за то, что суетно так жили, так спешили,что и не знаете, чего себя лишили,и не узнаете, и в этом вся печаль.А впрочем, я вам не судья. Я жил как все.Вначале слово безраздельно мной владело.А дело после было, после было дело,и в этом дело все, и в этом вся печаль.Мне тем и горек мой сегодняшний удел –покуда мнил себя судьей, в пророки метил,каких сокровищ под ногами не заметил,каких созвездий в небесах не разглядел!

Попытка убыстренья

Я зимнюю ветку сломал, я принес ее в доми в стеклянную банку поставил.Я над ней колдовал, я ей теплой воды подливал,я раскрыть ее листья заставил.И раскрылись зеленые листья,растерянно так раскрывались они,так несмело и так неохотно,и была так бледна и беспомощна бедная этадекабрьская зелень –как ребенок, разбуженный ночью,испуганно трущий глазасреди яркого света,как лохматый смешной старичок,улыбнувшийся грустносквозь слезы.

«Не руки скрещивать на груди…»

Не руки скрещивать на груди,а голову подпереть руками,смежить ресницы,сидеть и слушать,пока услышишь, –и ты услышишь.И ты услышишь неясный шорохи ветра легкое дуновенье,неясный шорох,шуршанье крыльев,шаги неслышные за спиною,и чьи-то легкие две ладони,почти прозрачны и невесомы,тебе на глаза осторожно лягут,и ты прозреешь –и ты увидишь.…И ты увидишь в кромешном мраке,как кружится ворон над спящей Троей,и ты разглядишь в коне деревянномахейских воинов смуглолицых,ты разглядишь их лица и руки,их оружье и их доспехи,и различишь печальные очикаменной девы в пустынном храме……И ты услышишь однажды ночьюзвездного неба зов отдаленный,и ты услышишь в полночном небелунного света звонкие льдинки,тонкое теньканье лунных капель,тайную музыку лунной ночи,ее пассажи,ее аккорды,ее сонатное построенье…Не руки скрещивать на груди,а голову подпереть руками –вот жест воистину величавый,и он единственно плодотворен.Голову подпереть руками,ждать спокойно и терпеливо,и ты увидишь,и ты услышишь,во всяком случае –есть надежда.Вещая птица и мертвый камень.Девы скорбящей печальны очи.Тонкое теньканье лунных капель.Вечная музыка лунной ночи.

Гибель «Титаника»

Желтый рисунок в забытом журнале старинном,начало столетья.Старый журнал запыленный,где рой ангелочков пасхальныхбесшумно порхаетпо выцветшим желтым страницами самодержец российскийна тусклой обложке журнальнойстоит, подбоченясь картинно.Старый журнал, запыленный, истрепанный,бог весть откуда попавший когда-то ко мне,в мои детские руки.Желтый рисунок в журнале старинном –огромное судно, кренясь,погружается медленно в воду –тонет «Титаник» у всех на глазах, он уходит на дно,ничего невозможно поделать.Крики, стенанья, молитвы, проклятья, отчанье,вопли отчаянья, ужас.Руки и головы, шляпы и зонтики, сумочки, доски,игрушки, обломки.– Эй, не цепляйтесь за борт этой шлюпки! –(веслом по вцепившимся чьим-то рукам!) –мы потонем,тут нет больше места!..Сгусток, сцепленье, сплетенье страстей человеческих,сгусток, сцепленье, сплетенье.С детской поры моей, как наважденье,все то же виденье,все та же картина встает предо мной,неизменно во мне вызываячувство тревоги и смутное чувство вины перед кем-то,кто был мне неведом.…Крики, стенанья, молитвы, проклятья, отчаянье,вопли отчаянья –тонет «Титаник».Тонет «Титаник» – да полно, когда это было,ну что мне,какое мне дело!Но засыпаю – и снова кошмаром встает предо мноювсе то же виденье,и просыпаюсь опять от неясного чувства тревоги,тревоги и ужаса –тонет «Титаник»!

Попытка оправданья

О, все эти строки, которые я написал,и все остальные, которые я напишу, –я знаю, и все они вместе,и эти, и те,не стоят слезинки одной у тебя на щеке.Но что же мне делать с проклятым моимремеслом,с моею бедою, с постыдной моей маетой!И снова уходит земля у меня из-под ног,и снова расходится слово и дело мое.Так, может быть, к черту бумагу, и перья на слом,и сжечь корабли бесполезной флотилии той!Но что же мне делать с проклятым моимремеслом,с моею старинной, бессонной моей маетой!Все бросить, и броситься в ноги, прийти, осушить,приникнуть губами –все брошу, приду, осушу –дрожащую капельку, зернышко горькой росы,в котором растет укоризна и зреет упрек.О да, укоризна, всемирный разлад и разлом,все бури и штормы пяти потрясенных морей…И все-таки что же мне делать с моим ремеслом,с моею бедой, с бессонною мукой моей!И вновь меня требует совесть на праведный суд.И речь тут о сути самой и природе греха.И все адвокаты на свете меня не спасут –я сам отвечаю за грешную душу стиха.И вот я две муки неравных кладу на весы,две муки, две боли, сплетенные мертвым узлом.Но капелька эта,но зернышко горькой росы…И все-таки что же мне делать с моим ремеслом!О слово и дело, я вас не могу примирить,и нет искупленья, и нет оправданья греху.И мне остается опять утешать себя тем,что слово и есть настоящее дело мое.Да, дело мое – это слово мое на листе.И слово мое – это тело мое на кресте.Свяжи мои руки, замкни мне навечно уста –но я ведь и сам не хочу, чтобы сняли с креста.О слово и дело, извечный разлад и разлом.Но этот излом не по-детски сведенных бровей!..Так что же мне делать с проклятым моимремесломи что же мне делать с горчайшей слезинкойтвоей!

«Светлый праздник бездомности…»

Светлый праздник бездомности,тихий свет без огня.Ощущенье бездонностиавгустовского дня.Ощущенье бессменностипребыванья в тишии почти что бессмертностисвоей грешной души.Вот и кончено полностью,вот и кончено с ней,с этой маленькой повестьюнаших судеб и дней,наших дней, перемеченныхторопливой судьбой,наших двух переменчивых,наших судеб с тобой.Полдень пахнет кружениемдальних рощ и лесов.Пахнет вечным движениемпривокзальных часов.Ощущенье беспечности,как скольженье на льду.Запах ветра и вечностиот скамеек в саду.От рассвета до полночитишина и покой.Никакой будто горечии беды никакой.Только полночь опустится,как догадка о том,что уже не отпуститсяни сейчас, ни потом,что со счета не сброситсяни потом, ни сейчаси что с нас еще спросится,еще спросится с нас.

Ялтинский домик

Вежливый доктор в старинном пенсне и с бородкой,вежливый доктор с улыбкой застенчиво-кроткой,как мне ни странно и как ни печально, увы, –старый мой доктор, я старше сегодня, чем вы.Годы проходят, и, как говорится, сик транзитглория мунди, – и все-таки это нас дразнит.Годы куда-то уносятся, чайки летят.Ружья на стенах висят, да стрелять не хотят.Грустная желтая лампа в окне мезонина.Чай на веранде, вечерних теней мешанина.Белые бабочки вьются над желтым огнем.Дом заколочен, и все позабыли о нем.Дом заколочен, и нас в этом доме забыли.Мы еще будем когда-то, но мы уже были.Письма на полке пылятся – забыли прочесть.Мы уже были когда-то, но мы еще есть.Пахнет грозою, в погоде видна перемена.Это ружье еще выстрелит – о, непременно!Съедутся гости, покинутый дом оживет.Маятник медный качнется, струна запоет…Дышит в саду запустелом ночная прохлада.Мы старомодны, как запах вишневого сада.Нет ни гостей, ни хозяев, покинутый дом.Мы уже были, но мы еще будем потом.Старые ружья на выцветших старых обоях.Двое идут по аллее – мне жаль их обоих.Тихий, спросонья, гудок парохода в порту.Зелень крыжовника, вкус кисловатый во рту.

Человек, строящий воздушные замки

Он лежит на травепод соснойна поляне леснойи, прищурив глаза,неотрывно глядит в небеса –не мешайте ему,он занят,он строит,он строит воздушные замки.Галереи и арки,балконы и башни,плафоны,колонны,пилоны,пилястры,рококо и барокко,ампири черты современного стиля,и при всемсовершенство пропорций,изящество линий –и какое богатство фантазии,выдумки, вкуса!На лугу,на речном берегу,при луне,в тишине,на душистой копне,он лежит на спинеи, прищурив глаза,неотрывно глядит в небеса –не мешайте,он занят,он строит,он строит воздушные замки,он весь в небесах,в облаках,в синеве,еще масса идей у него в голове,конструктивных решенийи планов,он уже целый город воздвигнуть готов,даже сто городов –заходите, когда захотите,берите,живите!Он лежит на спине,на дощатом своем топчане,и во сне,закрывая глаза,все равно продолжает глядеть в небеса,потому что не может не строитьсвоих фантастических зданий.Жаль, конечно,что жить в этих зданьях воздушных,увы, невозможно,ни мне и ни вам,ни ему самому,никому,ну а все же,а все же,я думаю,нам не хватало бы в жизни чего-тои было бы нам неуютней на свете,если б не этиневидимые сооруженьяиз податливой глинывоображенья,из железобетонных конструкцийэнтузиазма,из огнем обожженных кирпичиковбескорыстьяи песка,золотого песка простодушья, –когда бы не он,человек,строящий воздушные замки.

«Вдали полыхнула зарница…»

Вдали полыхнула зарница.Качнулась за окнами мгла.Менялась погода – сменитьсяпогода никак не могла.И все-таки что-то менялось.Чем дальше, тем резче и злейменялась погода,менялосьстроенье ночных тополей.И листьев бездомные тени,в квартиру проникнув извне,в каком-то безумном смятеньекачались на белой стене.На этом случайном квадрате,мятежной влекомы трубой,сходились несметные ратина братоубийственный бой.На этой квадратной арене,где ветер безумья сквозил,извечное длилось бореньеиздревле враждующих сил.Там бились, казнили, свергали,и в яростном вихре погонькороткие сабли сверкалии вспыхивал белый огонь.Там, памятью лета томима,томима всей памятью лет,последняя шла пантомима,последний в сезоне балет.И в самом финале балетаего безымянный солист,участник прошедшего лета,последний солировал лист.Последний бездомный скиталецшел по полю, ветром гоним,и с саблями бешеный танецбежал, задыхаясь, за ним.Скрипели деревья неслышно.Качалась за окнами мгла.И музыки не было слышно,но музыка все же была.И некто с рукою, воздетойк невидимым нам небесам,был автором музыки этой,и он дирижировал сам.И тень его палочки жесткой,с мелодией той в унисон,по воле руки дирижерскойсобой завершала сезон…А дальше из сумерек дома,из комнатной тьмы выплывалрисунок лица молодого,лица молодого овал.А дальше,виднеясь нечеткосквозь комнаты морок и дым,темнела короткая челканад спящим лицом молодым.Темнела, как венчик терновый,плыла, словно лист по волнам.Но это был замысел новый,покуда неведомый нам.

«Замирая, следил, как огонь подступает к дровам…»

Замирая, следил, как огонь подступает к дровам.Подбирал тебя так, как мотив подбирают к словам.Было жарко поленьям, и пламя гудело в печи.Было жарко рукам и коленям сплетаться в ночи…Ветка вереска, черная трубочка, синий дымок.Было жаркое пламя, хотел удержать, да не мог.Ах, мотивчик, шарманка, воробышек, желтый скворец –упорхнул за окошко, и песенке нашей конец.Доиграла шарманка, в печи догорели дрова.Как трава на пожаре, остались от песни слова.Ни огня, ни пожара, молчит колокольная медь.А словам еще больно, словам еще хочется петь.Но у Рижского взморья все тише стучат поезда.В заметенном окне полуночная стынет звезда.Возле Рижского взморья, у кромки его берегов,опускается занавес белых январских снегов.Опускается занавес белый над сценой пустой.И уходят волхвы за неверной своею звездой.Остывает залив, засыпает в заливе вода.И стоят холода, и стоят над землей холода.

«Как зарок от суесловья, как залог…»

Как зарок от суесловья, как залоги попытка мою душу уберечь,в эту книгу входит море – его слог,его говор, его горечь, его речь.Не спросившись, разрешенья не спросив,вместе с солнцем, вместе в ветром на паях,море входит в эту книгу, как курсив,как случайные пометки на полях.Как пометки – эти дюны, эта даль,сонных сосен уходящий полукруг…Море входит в эту книгу, как деталь,всю картину изменяющая вдруг.Всю картину своим гулом окатив,незаметно проступая между строк,море входит в эту книгу, как мотивбесконечности и судеб и дорог.Бесконечны эти дюны, этот бор,эти волны, эта темная вода…Где мы виделись когда-то? Невермор.Где мы встретимся с тобою? Никогда.Это значит, что бессрочен этот срок.Это время не беречься, а беречь.Это северное море между строк,его говор, его горечь, его речь.Это север, это северные льды,сосен северных негромкий разговор.Голос камня, голос ветра и воды,голос птицы из породы Невермор.

Годы

Годы двадцатые и тридцатые,словно кольца пружины сжатые,словно годичные кольца,тихо теперь покоятсягде-то во мне,в глубине.Строгие годы сороковые,годы,воистинуроковые,сороковые,мной не забытые,словно гвозди, в меня забитые,тихо сегодня живут во мне,в глубине.Пятидесятые,шестидесятые,словно высоты, недавно взятые,еще остывшие не вполне,тихо сегодня живут во мне,в глубине.Семидесятые годы идущие,годы прошедшие,годы грядущиебольше покуда еще вовне,но есть уже и во мне.Дальше – словно в тумане судно,восьмидесятые –даль в снегу,и девяностые –хоть и смутно,а все же представить еще могу,но годы двухтысячныеи дале –не различимые мною дали –произношу,как названья планет,где никого пока еще нети где со временем кто-то будет,хотя меня уже там не будет.Их мой век уже не захватывает –произношу их едва дыша –год две тысячи –сердце падает,и замирает моя душа.

Белая баллада

Снегом времени нас заносит – все больше белеем.Многих и вовсе в этом снегу погребли.Один за другим приближаемся к своим юбилеям,белые, словно парусные корабли.И не трубы, не марши, не речи, не почести пышные.И не флаги расцвечиванья, не фейерверки вслед.Пятидесяти орудий залпы неслышные.Пятидесяти невидимых молний свет.И три, навсегда растянувшиеся, минуты молчанья.И вечным прощеньем пахнущая трава.…Море Терпенья. Берег Забвенья. Бухта Отчаянья.Последней Надежды туманные острова.И снова подводные рифы и скалы опасные.И снова к глазам подступает белая мгла.Ну что ж, наше дело такое – плывите, парусные!Может, еще и вправду земля кругла.И снова нас треплет качка осатанелая.И оста и веста попеременна прыть.…В белом снегу,как в белом тумане,флотилия белая.Неведомо, сколько кому остается плыть.Белые хлопья вьются над нами, чайки летают.След за кормою – тоненькая полоса.В белом снегу,как в белом тумане,медленно таютпопутного ветра не ждущие паруса.

«Окрестности, пригород – как этот город зовется?..»

Б. Слуцкому

Окрестности, пригород – как этот город зовется?И дальше уедем, и пыль за спиною завьется.И что-то нас гонит все дальше, как страх или голод, –окрестности, пригород, город – как звать этот город?Чего мы тут ищем? У нас опускаются руки.Нельзя возвращаться, нельзя возвращаться на круги.Зачем нам тот город, встающий за клубами пыли, –тот город, те годы, в которых мы молоды были?Над этой дорогой трубили походные трубы.К небритым щекам прикасались горячие губы.Те губы остыли, те трубы давно оттрубили.Зачем нам те годы, в которых мы молоды были?Но снова душа захолонет и сердце забьется –вон купол и звонница – как эта площадь зовется?Вон церковь, и площадь, и улочка – это не та ли?Не эти ли клены над нами тогда облетали?Но сад затерялся среди колоколен и башен.Но дом перестроен, но старый фасад перекрашен.Но тех уже нет, а иных мы и сами забыли,лишь память клубится над ними, как облачко пыли.Зачем же мы рвемся сюда, как паломники в Мекку?Зачем мы пытаемся дважды войти в эту реку?Мы с прошлым простились, и незачем дважды прощаться.Нельзя возвращаться на круги, нельзя возвращаться.Но что-то нас гонит все дальше, как страх или голод, –окрестности, пригород, город – как звать этот город?

Молитва о возвращенье

Семимиллионный город не станет меньше,если один человек из него уехал.Но вот один человек из него уехал,и город огромный вымер и опустел.И вот я иду по этой пустой пустыне,куда я иду, зачем я иду, не знаю,который уж день вокруг никого не вижу,и только песок скрипит на моих зубах.Прости, о семимиллионный великий город,о семь миллионов добрых моих сограждан,но я не могу без этого человека,и мне никого не надо, кроме него.Любимая, мой ребенок, моя невеста,мой праздник, мое мученье, мой грешный ангел,молю тебя, как о милости, – возвращайся.Я больше ни дня не вынесу без тебя!(О господи, сделай так, чтоб она вернулась,о господи, сделай так, чтоб она вернулась,о господи, сделай так, чтоб она вернулась,ну что тебе стоит, господи, сделать так!)И вот я стою один посреди пустыни,стотысячный раз повторяя, как заклинанье,то имя, которое сам я тебе придумал,единственное, известное только мне.Дитя мое, моя мука, мое спасенье,мой вымысел, наважденье, фата-моргана,синичка в бездонном небе моей пустыни,молю тебя, как о милости, – возвратись!(О господи, сделай так, чтоб она вернулась,о господи, сделай так, чтоб она вернулась,о господи, сделай так, чтоб она вернулась,ну что тебе стоит, господи, сделать так!)И вот на песке стою, преклонив колена,стотысячный раз повторяя свою молитву,и чувствую –мой рассудок уже мутитсяи речь моя все невнятнее и темней.Любимая, мой ребенок, моя невеста(но я не могу без этого человека),мой праздник, мое мученье,мой грешный ангел(но мне никого не надо, кроме него),мой вымысел, наважденье, фата-моргана(о господи, сделай так, чтоб она вернулась),синичка в бездонном небе моей пустыни(ну что тебе стоит, господи, сделать так)!

«Что-то случилось, нас все покидают…»

Что-то случилось, нас все покидают.Старые дружбы как листья опали.…Что-то тарелки давно не летают.Снежные люди куда-то пропали.А ведь летали над нами, летали.А ведь кружили по снегу, кружили.Добрые феи над нами витали.Добрые ангелы с нами дружили.Добрые ангелы, что ж вас не видно?Добрые феи, мне вас не хватает!Все-таки это ужасно обидно –знать, что никто над тобой не летает.Лучик зеленой звезды на рассвете.Красной планеты ночное сиянье.Как мне без вас одиноко на свете,о недоступные мне марсиане!Снежные люди, ну что ж вы, ну где вы,о белоснежные нежные девы!Дайте мне руки, раскройте объятья,о мои бедные сестры и братья!…Грустно прощаемся с детскими снами.Вымыслы наши прощаются с нами.Крыльев не слышно уже за спиною.Робот храпит у меня за стеною.

Из цикла «Старинные петербургские гравюры»

Плач о майоре Ковалеве

Это надо же, как распустились иные носы,это надо же, как распустились!Не простились ни с кем, никого не спросились,по Питеру шляться пустились!Плачь, коллежский асессор, майор Ковалев,о своей драгоценной пропаже,плачь о сыне возлюбленном, чаде заблудшем своем,плачь о носе своем несравненном!Это надо же, экий проказник бесстыжий,шалун, шалопай,вы подумайте, экий негодник!Нос – жуир, донжуан, прощелыга и щеголь,повеса и мот,греховодник и дамский угодник!Франт в мундире с шитьем золотым, и при шпаге,и в шляпе с плюмажем,разъезжает в карете, скажите пожалуйста,чем вам не статский советник!Стыд и срам, господа,ну пускай бы там палец мизинный какойили что-нибудь в этаком роде –а ведь это же нос, господа, нос по Питеру бродитпри всем при честном-то народе!Да уже при одной только мысли об этом, представьте,впадает в смущеньедаже сам надзиратель квартальный, и пристав,и прочие все благородные люди…Плачь, майор Ковалев, плачь, коллежский асессор,кричи и стенай,пред святыми молись образами!Громче плачь, рви рубаху нательную,бей себя в грудь,день и ночь обливайся слезами!Ибо самое страшное в нашей историидаже совсем и не это, по сути,ибо самого главного ты и не знаешь покуда,и ведать не можешь,понеже все тайной покрыто глубокой.…Он вернется к тебе, твое чадо любезное,блудный твой нос,твоя плоть,твоей плоти безгрешной частица.Блудный сын твой вернется к тебе,блудный нос твой однажды к тебе возвратится.Только он ли, не он ли вернется к тебе, –вот где главная видится нам закавыка.Что как черти его подменили, другим заменили,хотя и отменно похожим по внешнему виду?Ты премногие беды приимешь, майор Ковалев,от него, ты претерпишь ещепревеликие муки,и однажды ты все же отвергнешь его,ты отторгнешь егопо суровым законам врачебной науки.По законам природы отторгнешь его,по суровым законам премудрой природы,ибо плоть его будет, майор Ковалев,несовместна отныне с твоею.…Поздний зимний рассвет петербургский,ах, что-то случится сегодня,ах, что-то, должно быть, случится!Ну-ка, выглянь в окошко, майор Ковалев,кто-то в дверь твою тихо стучится.Вот уже и по лестнице слышится шарканье ног,вот уже в глубине коридораслышен звук характерный сморканьяи топот шагов –грозный шаг твоего Командора.

Плач о господине Голядкине

Господин Голядкин, душа моя,человече смиренный и тихий,вольнодумец тишайший, бунтарь незадачливый,сокрушитель печальный!Это что за погода у нас,что за ветер такой окаянный!Это что за напасти такие одна за другоюна голову нашу!Господин Голядкин, душа моя,старый питерский житель,утешитель опальный, бедолага отпетый,страстотерпец строптивый!Это что там за мерзкие рожи мелькаютза этой треклятой вьюгоюна Невском прошпекте,что за гнусные хари, что за рыла свиные,Люциферово грязное семя!Господин Голядкин, душа моя,человек незлобливый и кроткий,вольтерьянец смиренный,Дон-Кишот на манер петербургский!Что за хитрые сети плетет сатана вокруг нас,что уже нам и шагу ступить невозможно, –это что за потрава на нас, это что за облава,как словно все разом бесовские силысошлись против насв этом дьявольском тайном комплоте!Господин Голядкин, душа моя,старый питерский житель,мой двойник, мой заветный тайник,мой дневник, не написанный мною,он стоит на холодном ветру, потирая озябшие руки,отвечает смиренно и кротко – авось обойдется!Господин Голядкин, душа моя,в чем воистину его сила,не подвержен унынью – все авось, говорит,обойдется,может, все еще к лучшему,все еще к лучшему вдруг обернется,к нам фортуна лицом повернется, судьба улыбнется!А вьюга-то, вьюга на проспекте на Невскомвсе пуще и пуще,а свиные-то рыла за этой треклятой вьюгоюуже и вконец обнаглели –то куснуть норовят, то щипнуть,то за полу шинели подергать,да к тому же при этом ещезаливаются смехом бесстыжим.Господин Голядкин, душа моя,человек незлобливый и кроткий,да ведь тоже недолго ему осерчать не на шутку!Да ведь ежели этак-то дело пойдет,тут уже и амбицией пахнет!Сатисфакцией пахнет, а может быть, даже того –конфронтацией даже!Тут уж, ежели что, господа, тут такое пойдет,тут такое начнется!Тут достанется, может быть, дажесиятельным неким особам!Эй, коня господину Голядкину, черт побери,да кольчугу, да шпагу!Острый меч господину Голядкину, да поживее!..Барабаны бьют на плацу, барабаны бьют, барабаны.Чей-то конь храпит, чей-то меч звенит,чья-то тень вдоль стены крадется.Колокольчик-бубенчик звенит вдалеке,звенит колокольчик.Только все обошлось бы, о господи, –авось обойдется, авось обойдется!

«Дня не хватает, дни теперь все короче…»

Дня не хватает, дни теперь все короче.Долгие ночи, в окнах горят огни.А прежде нам все никак не хватало ночи.А прежде – какие длинные были дни!А прежде, я помню,день бесконечно длился –солнце палило, путь мой вдали пылился,гром вдали погромыхивал,дождик лился,пот с меня градом лился, я с ног валился,падал в траву, как мертвый,не шевелился,а день не кончался, день продолжался,длился –день не кончался, длился и продолжался,сон мой короткий явью перемежался,я засыпал, в беспамятство погружался,медленно самолет надо мной снижался,он надо мной кружился,он приближался,а день не кончался, длился и продолжался –день продолжался, длился и не кончался,я еще шел куда-то, куда-то мчался,с кем-то встречался,в чье-то окно стучался,с кем-то всерьез и надолго разлучался,и засыпал,и пол подо мной качался,а день продолжался, длился и не кончался…

«Были смерти, рожденья, разлады, разрывы…»

Были смерти, рожденья, разлады, разрывы –разрывы сердец и распады семей –возвращенья, уходы.Было все, как бывало вчера, и сегодня,и в давние годы.Все, как было когда-то, в минувшем столетье,в старинном романе,в Коране и в Ветхом завете.Отчего ж это чувство такое, что все по-другому,что все изменилось на свете?Хоронили отцов, матерей хоронили,бесшумно сменялисьнад черной травой погребальнойза тризною тризна.Все, как было когда-то, как будет на светеи ныне и присно.Просто все это прежде когда-то случалось не с нами,а с ними,а теперь это с нами, теперь это с нами самими.А теперь мы и сами уже перед господом богом стоим,неприкрыты и голы,и звучат непривычно – теперь уже в первом лице –роковые глаголы.Это я, а не он, это ты, это мы, это в доме у нас,это здесь, а не где-то.В остальном же, по сути, совсем не существеннаразница эта.В остальном же незыблем порядок вещей,неизменен,на веки веков одинаков.Снова в землю зерно возвратится,и дети к отцу возвратятся,и снова Иосифа примет Иаков.И пойдут они рядом, пойдут они, за руки взявшись,как равные, сын и отец,потому что сравнялись отнынесвоими годами земными.Только все это будет не с ними, а с нами,теперь уже с нами самими.В остальном же незыблем порядок вещей,неизменен,и все остается на месте.Но зато испытанье какое достоинству нашему,нашему мужеству,нашим понятьям о долге, о чести.Как рекрутский набор, перед господом богом стоим,неприкрыты и голы,и звучат все привычней –звучавшие некогда в третьем лице –роковые глаголы.И звучит в окончанье глагольном,легко проступая сквозь корень глагольный,голос леса и поля, травы и листвыперезвон колокольный.

Попытка утешенья

Все непреложней с годами, все чаще и чаще,я начинаю испытывать странное чувство,словно я заново эти листаю страницы,словно однажды уже я читал эту книгу.Мне начинает все чаще с годами казаться –и все решительней крепнет во мне убежденье –этих листов пожелтевших руками касатьсямне, несомненно, однажды уже приходилось.Я говорю вам – послушайте, о, не печальтесь,о, не скорбите безмерно о вашей потере –ибо я помню,что где-то на пятой страницевы все равно успокоитесь и обретете.Я говорю вам – не следует так убиваться,о, погодите, увидите, все обойдется –ибо я помню,что где-то страниц через десятьвы напеваете некий мотивчик веселый.Я говорю вам – не надо заламывать руки,хоть вам и кажется небо сегодня с овчину –ибо я помню,что где-то на сотой страницевы улыбаетесь, как ничего не бывало.Я говорю вам – я в этом могу поручиться,я говорю вам – ручаюсь моей головою,ибо, воистину, ведаю все, что случитсяследом за тою и следом за этой главою.Я и себе говорю – ничего, не печалься.Я и себя утешаю – не плачь, обойдется.Я и себе повторяю –ведь все это было,было, бывало, а вот обошлось, миновало.Я говорю себе – будут и горше страницы,будут горчайшие, будут последние строки,чтобы печалиться, чтобы заламывать руки, –да ведь и это всего до страницы такой-то.

«Море по-латышски…»

Морепо-латышскиназывается юра,но я не знал еще этого,когда вышел однажды под вечерна пустынное побережьеи внезапно увидел огромную,указывающую куда-то вдальстрелу,на которой было написаномое имя(как на давних военных дорогах –названья чужих городов,не взятых покуда нами).Это было забавно и странно,хотя и немного жуткоодновременно.Казалось, что кто-томне даритпростую такую возможностьнайти наконец-то себяв этом мире.Это было игройпод названьем«Ищите себя»(и конечно, в нем слышалась просьба«ищите меня!»,ибо сам не найдешь себя,если кто-то тебя не найдет)…Ах, друзья мои,как замечательно было бпоставить на наших житейских дорогахподобные стрелыс нашими именами –от скольких бы огорчениймогло бы нас это избавить!…Ищите меня,ищите за той вон горой,у той вон реки,за теми вон соснами –теперь уже вам не удастсясослаться на то,что вы просто не знаете,где я!

«Я был приглашен в один дом…»

Я был приглашен в один дом,в какое-то сборище праздное,где белое пили и красное,болтали о сем и о том.Среди этой полночи вдругхозяйка застолье оставилаи тихо иголку поставилана долгоиграющий круг.И голос возник за спиной,как бы из самой этой полночишел голос, молящий о помощи,ни разу не слышанный мной.Как голос планеты иной,из чуждого нам измерения,мелодия стихотворенияросла и росла за спиной.Сквозь шум продирались слова,и в кратких провалах затишияворочались четверостишия,как в щелях асфальта трава.Но нет, это был не пророк,над грешными сими возвышенный, –скорее ребенок обиженный,твердящий постылый урок.Но три эти слова – не спи,художник! – он так выговаривал,как будто гореть уговаривалогонь в полуночной степи.И то был рассказ о судьбепилота,но также о бременипоэта, служение времениизбравшего мерой себе.И то был урок и примерне славы, даримой признанием,а совести, ставшей призваниеми высшею мерою мер.…Я шел в полуночной тишии думал о предназначении,об этом бессрочном свечениибессонно горящей души.Был воздух морозный упруг.Тянуло предутренним холодом.Луна восходила над городом,как долгоиграющий круг.И летчик летел в облаках.И слово летело бессонное.И пламя гудело высокоев бескрайних российских снегах.

«Красный боярышник, веточка, весть о пожаре…»

Красный боярышник, веточка, весть о пожаре,смятенье,гуденье набата.Все ты мне видишься где-то за снегом, за вьюгой,за пологом вьюги,среди снегопада.В красных сапожках, в малиновой шубке,боярышня, девочка,елочный шарик малиновыйгде-то за снегом, за вьюгой,за пологом белым бурана.Что занесло тебя в это круженье январского снега –тебе еще время не вышло,тебе еще рано!Что тебе эти летящие косо тяжелые хлопья,кипящая эта лавина?Что тебе вьюги мои и мои снегопады –ты к ним не причастнаи в них не повинна!Что за привязанность, что за дурное пристрастье,престранная склонностьк бенгальскому зимнему свету,к поре снегопада!Выбеги, выберись, выйди, покуда не поздно,из этого белого круга,из этого вихря кромешного,этого снежного ада!Что за манера и что за уменье опасноеслышать за каждой случайной метельюпобедные клики,победное пенье валькирий!О, ты не знаешь, куда заведет тебя завтратвое сумасбродство,твой ангел-губитель,твой трижды безумный Вергилий!Как ты решилась, зачем ты довериласьэтому позднему зимнему свету,трескучим крещенским морозам,январским погодам?Ты еще после успеешь, успеешь когда-нибудь после,когда-нибудь там, у себя,за двухтысячным годом.Эти уроки тебе преждевременны,о, умоляю тебя,преклонив пред тобою колена, –выбери, выдерись, вырвись, покуда не поздно,из этого белого круга,из этого зимнего плена!Я отпускаю тебя – отпусти мне грехи мои –я отпускаю тебя,я тебя отпускаю.Медленно-медленно руки твоииз моих коченеющих руквыпускаю.Но еще долго мне слышится отзвук набата,и словно лампадасквозь сон снегопада,сквозь танец метели,томительно-однообразный, –красное облачко, красный боярышник,шарик на ниточке красный.

«Все уже круг друзей, тот узкий круг…»

Все уже круг друзей, тот узкий круг,где друг моих друзей – мне тоже друг,и брат моих друзей – мне тоже брат,и враг моих друзей – мне враг стократ.Все уже круг друзей, все уже кругзнакомых лиц и дружественных рук.Все шире круг потерь, все глуше зовушедших и умолкших голосов.Уже друзей могу по пальцам счесть,да ведь и то спасибо, если есть.Но все плотней с годами, все плотнейневидимых разрывов полоса.Но все трудней с годами, все труднейвычеркивать из книжки адреса –вычеркивать из книжки имена,вычеркивать, навечно забывать,вычеркивать из книжки времена,которым уже больше не бывать,вычеркивать, вести печальный счет,последний счет вести начистоту –как тот обратный медленный отсчетперед полетом в бездну, в пустоту,когда уже – прощайте насовсем,когда уже – спасибо, если есть,в последний раз вычеркивая – семь,в последний раз отбрасывая – шесть,в последний раз отсчитывая – пять,и до конца – отсчитывая вспять,до той черты, когда уже не вдруг –четыре, три – и разомкнется круг.Распался круг – прощайте – круга нет.Распался – ни упреков, ни обид.Спокойное движение планетпо разобщенным эллипсам орбит.И пустота, ее надменный ликвсе так же ясен, грозен и велик.

Человек, похожий на старую машину

Человек,похожий на старую машину,сделанную в девятнадцатом веке, –что-то от стефенсоновского паровоза,от первых летательных аппаратов,из породы воздушных шарови аэростатов,с примесью конки и дилижанса,экипажа и музыкальной шкатулки –ржавые поршни и рычажки,стершиеся шестеренки и втулки, –и все это издает при ходьбепоскрипыванье,пощелкиванье,дребезжанье.Человек,похожий на старую машину,сделанную в девятнадцатом веке,он покупает в ближайшей аптекекакие-то странные мази для растиранья,у которых такие таинственные названья –бриони,арника,оподельдок,а потом еще долго поскрипывает ледоку него под ногами,пока он вышагивает к себе домойнеуверенными шагами.Человек,похожий на старую машину,сделанную в девятнадцатом веке,он поднимаетсяк себе на этаж,не снимая пальто,присаживается на кушетку,которую по-старинному называет софаи которая откликается звуком фа,когда он на нее садится…Так и сидит он,не зажигая огня,человек,похожий на старую машину,сделанную в девятнадцатом веке,старая усталая машина,или просто сум,как он в шутку себя называет,хотя он при этом вряд ли подозревает,что сумпо-украинскиозначает печаль,да и по-русски звучитдостаточно грустно.

Ars poetica

Все стихи однажды уже были.Слоем пепла занесло их,слоем пылизамело,и постепенно их забыли –нам восстановить их предстоит.Наше дело в том и состоит,чтоб восстановить за словом словои опять расставить по местамтак, как они некогда стояли.Это все равно как воскрешатьсмутный след,оставленный в душенашими младенческими снами.Это все равно как вспоминатьмузыку,забытую давно,но когда-то слышанную нами.Вот и смотришь –так или не так,вспоминаешь –так или не так,мучаешься –так ли это было?Примеряешь слово –нет, не так,начинаешь снова –нет, не так,из себя выходишь –нет, не так,господи, да как же это было?И внезапно вздрогнешь –было так!И внезапно вспомнишь –вот как было!Ну конечно – так оно и было,только так и было, только так!

О свободном стихе

– Что? – говорят. – Свободный стих?Да он традиции не верен!Свободный стих неправомерен!Свободный стих – негодный стих!Его, по сути говоря,эстеты выдумали, снобы,лишив метрической основы,о рифме уж не говоря!..Но право же, не в этом суть,и спорить о свободе метра –как спорить о свободе ветра,решая, как он должен дуть.Все это праздные слова.Вам их диктует самомненье.Как можно ставить под сомненьеего исконные права!Нет, ветер, дождь или травасвободны по своей природе –а стих,он тоже в этом роде,его природа такова.И как ни требовал бы стихк себе вниманья и заботы –все дело в степени свободы,которой в нем поэт достиг.Вот Пушкина свободный стих.Он угрожающе свободен.Он оттого и неугоденцарям и раздражает их.Но вы смотрите, как он жжетсердца глаголами своими!А как свободно правит ими!И не лукавит! И не лжет!О, только б не попутал бес,и стих по форме и по мыслисвободным был бы в этом смысле,а там – хоть в рифму или без!

Песочные часы

Проснуться было так неинтересно,настолько не хотелось просыпаться,что я с постели встал,не просыпаясь,умылся и побрился,выпил чаю,не просыпаясь,и ушел куда-то,был там и там,встречался с тем и с тем,беседовал о том-то и о том-то,кого-то посещал и навещал,входил,сидел,здоровался,прощался,кого-то от чего-то защищал,куда-то вновь и вновь перемещался,усовещал кого-тои прощал,кого-то где-то чем-то угощали сам ответно кем-то угощался,кому-то что-то твердо обещал,к неизъяснимым тайнам приобщалсяи, смутной жаждой действия томим,знакомым и приятелям своимкакие-то оказывал услуги,и даже одному из них помогдверной отремонтировать замок(приятель ждал приезда тещи с дачи) –ну, словом, я поступки совершал,решал разнообразные задачи –и в то же время двигался, как тень,не просыпаясь,между тем как деньвсе время просыпался,просыпался,пересыпался,сыпалсяи текмеж пальцев, как песокв часах песочных,покуда весь просыпался,истекпо желобку меж конусов стеклянных,и верхний конус надо мной был пуст,и там уже поблескивали звезды,и можно было вновь идти домойи лечь в постель,и лампу погасить,и ждать,покуда кто-то надо мнойперевернет песочные часы,переместив два конуса стеклянных,и снова слушать,как течет песок,неспешное отсчитывая время.

* * *

Я был частицей этого песка,участником его высоких взлетов,его жестоких бурь,его падений,его неодолимого броска,которым все мгновенно изменялось,того неукротимого броска,которым неуклонно измерялосьдвиженье дней,столетий и секундв безмерной череде тысячелетий.Я был частицей этого песка,живущего в своих больших пустынях,частицею огромных этих масс,бегущих равномерными волнами.Какие ветры отпевали нас!Какие вьюги плакали над нами!Какие вихри двигались вослед!И я не знаю,сколько тысяч летили вековпромчалось надо мною,но длилась бесконечно жизнь моя,и в ней была первичность бытия,подвластного устойчивому ритму,и в том была гармония свояи ощущенье прочного покояв движенье от броска и до броска.Я был частицей этого песка,частицей бесконечного потока,вершащего неутомимый бегмеж двух огромных конусов стеклянных,и мне была по нраву жизнь песка,несметного количества песчинокс их общей и необщею судьбой,их пиршества,их праздники и будни,их страсти,их высокие порывы,весь пафос их намерений благих.К тому жесреди множества других,кружившихся со мной в моей пустыне,была одна песчинка,от которойя был, как говорится, без ума,о чем она не ведала сама,хотя была и тьмой моей,и светомв моем окне.Кто знает, до сих порлюбовь еще, быть может…Но об этомеще особый будет разговор.

* * *

Хочу опять туда, в года неведенья,где так малы и так наивны сведеньяо небе, о земле…Да, в тех годахпреобладает вера,да, слепая,но как приятно вспомнить, засыпая,что держится земля на трех китах,и просыпаясь –да, на трех китахнадежно и устойчиво покоится,и ни о чем не надо беспокоиться,и мир – сама устойчивость,самагармония,а не бездонный хаос,не эта убегающая тьма,имеющая склонность к расширеньюв кругу вселенской черной пустоты,где затерялся одинокий шариквертящийся…Спасибо вам, киты,за прочную иллюзию покоя!Какой ценой,ценой каких потерья оценил, как сладостно незнаньеи как опасен пагубный искус –познанья дух злокозненно-зловредный…Но этот плод,ах, этот плод запретный –как сладок и как горек его вкус!..

* * *

Меж тем песок в моих часах песочныхпросыпался,и надо мной был пустстеклянный купол,там сверкали звезды,и надо было выждать только миг,покуда снова кто-то надо мнойперевернет песочные часы,переместив два конуса стеклянных,и снова слушать,как течет песок,неспешное отсчитывая время.

«Я люблю эти дни, когда замысел весь уже ясен…»

Я люблю эти дни, когда замысел весь уже ясени тема угадана,а потом все быстрей и быстрей, подчиняясь ключу,как в «Прощальной симфонии», ближе к финалу, –ты помнишь, у Гайдна –музыкант, доиграв свою партию, гасит свечуи уходит, – в лесу все просторней теперь –музыканты уходят –партитура листвы обгорает строка за строкой –гаснут свечи в оркестре одна за другой –музыканты уходят –скоро-скоро все свечи в оркестре погаснутодна за другой –тихо гаснут березы в осеннем лесу, догорают рябины,и, по мере того как с осенних осин облетает листва,все прозрачней становится лес,обнажая такие глубины,что становится явной вся тайная суть естества –все просторней, все глуше в осеннем лесу –музыканты уходят –скоро скрипка последняя смолкнетв руке скрипача –и последняя флейта замрет в тишине –музыканты уходят –скоро-скоро последняя в нашем оркестрепогаснет свеча…Я люблю эти дни, в их безоблачной,в их бирюзовой оправе,когда все так понятно в природе,так ясно и тихо кругом,когда можно легко и спокойно подумать о жизни,о смерти,о славе,и о многом другом еще можно подумать,о многом другом.

Полночное окно

В чужом окне чужая женщина не спит.Чужая женщина в чужом окне гадает.Какая карта ей сегодня выпадает?Пошли ей, господи, четверку королей!Король бубей, король трефей, король червей,король пиковый, полуночная морока.Все карты спутаны – ах, поздняя дорога,пустые хлопоты, случайный интерес.Чужая женщина, полночное окно.Средина августа, пустынное предместье.Предвестье осени, внезапное известьео приближенье первых чисел сентября.Чужая женщина, случайный интерес.Все карты спутаны, последний лепет лета.Средина августа, две дамы, два валета,предвестье осени, девятка и король.Предвестье осени, преддверье сентября.Невнятный шелест, бормотанье, лепетанье.Дождя и тополя полночное свиданье,листвы и капель полусонный разговор.Чужая женщина, полночное окно.Средина августа, живу в казенном доме.Преддверье осени, и ночь на переломе,и масть бубновая скользит по тополям.Чужая женщина, последний свет в окне.И тополя меняют масть, и дом казенныйспит, как невинно осужденный и казненныйза чьи – неведомо, но тяжкие грехи.

«Сам платил за себя, сам платил, никого не виня…»

Сам платил за себя, сам платил, никого не виня.Никогда не любил, чтобы кто-то платил за меня.Как же так получилось, что я оказался в долгу –все плачу и плачу – расплатиться никак не могу!С покаянной душой в твои двери стократно стучусь.Я еще расплачусь, говорю, я еще расплачусь.Я за все заплачу, я за все расплатиться хочу –будто легче тебе оттого, что и я заплачу!Так живу день за днем в заколдованном этом кругу.Все плачу и плачу – расплатиться никак не могу.Все плачу и плачу – остаюсь в неоплатном долгу.До последнего дня расплатиться уже не смогу.

«Говорили – ладно, потерпи…»

Говорили – ладно, потерпи,время – оно быстро пролетит.Пролетело.Говорили – ничего, пройдет,станет понемногу заживать.Заживало.Станет понемногу заживать,буйною травою зарастать.Зарастало.Время лучше всяких лекарей,время твою душу исцелит.Исцелило.Ну и ладно, вот и хорошо,смотришь – и забылось наконец.Не забылось.В памяти осталось – просто в щель,как зверек, забилось.

«Снег под утро реже, реже…»

Снег под утро реже, реже,и как промельк в облаках –белый дом на побережье,возле моря в двух шагах.В этом доме белом-белом,где шаги приглушены,где иных не слышно звуков,кроме звука тишины,в этом доме тихом-тихом,где покой и полумрак,там свои бушуют бури –не подумаешь никак.Там гремят такие грозы –просто вам их не слыхать.Там такие вихри кружат –просто вам их не видать.Там гудят такие шквалы,дуют ветры всех широт.Там и взрывы, и обвалывулканических пород…В этом доме, таком тихом,я зимой однажды жил.Тихо музыка играла,снег за окнами кружил.И никто б не мог подумать,что за тою вон стенойдень и ночь бушует лава,ходит почва подо мной.И никто б не мог представить,что на том вон этажеподо мною твердь земнаяразверзается уже.Грозно пламя бушевало,грохотал девятый вал –сам не помню, как, бывало,я на берег выплывал…Зимний берег побелевший,зимних сосен бахрома.Белый дом на побережье,дом как дом, как все дома.Гаснет в окнах луч прощальный,свет зажегся там и тут.Ходит шторм девятибалльный.Рододендроны цветут.

«Промчался миг, а может, век…»

Промчался миг, а может, век,а может, дни, а может, годы –так медленно рождался снегиз этой ветреной погоды.Все моросило, и текло,и капало, и то и делотряслось оконное стекло,свистело что-то и гудело.Когда метель пошла кружить,никто из нас не мог решитьсяхотя бы и предположить,чем это действо завершится.Простор дымился и дымил,и мы растерянно глядели,как он творился, этот мир,из солнца, ветра и метели.Но поутру однажды вдругвсе кончилось,и тихо стало,и все в округе и вокругзаискрилось и заблистало.И получился день такой,как будто этот день твореньяи был той самою строкойизвестного стихотворенья.И солнце било через край,и белоснежны были кущи,и это был небесный рай,где дни, увы, быстротекущи.И я в конце концов решил,что ждал развязки не напрасно,что тот, кто это совершил,с задачей справился прекрасно.Но ведать я не мог того(а угадать я не старался),что тайный замысел егогораздо дальше простирался.И, тихо выйдя за пределсего пленительного рая,он на меня уже глядел,довольно руки потирая.Он отходил все дальше в тень.Он покидал свои владенья.И оставался только деньдо моего грехопаденья.

«Часы и телефон…»