Хозяйка Мерцающего замка

Мама, наверное, смущалась и краснела, а папа закусывал рвущуюся на губы улыбку…

В общем, как-то так и получилось, что два одиноких мужика вот уже чуть более двадцати лет делили на двоих одну трёхкомнатную квартиру и, скажу честно, хорошо делили, потому как жили душа в душу.

Они приехали очень быстро. Дед Шурка трогательно поддерживал под локоть старшего на десять лет друга и ворчал что-то абсолютно умилительное на тему «больного сердца» и «если ты будешь так волноваться, то я же останусь совсем один».

Они сменили меня на посту у постелей родных, и я, выйдя из больницы, замерла на крыльце и вдохнула полной грудью, глубоко, до головокружения. Мир вновь стал объёмным и красочным. Хотелось петь. Танцевать хотелось! Я сорвалась с места и не пошла – полетела по улицам ночного города, жмурясь фонарям и улыбаясь суетливым такси. Счастья во мне было столько, что я опасалась, как бы меня не разорвало огненным фейерверком к восторгу и ужасу случайных прохожих.

Ноги сами принесли меня к дому Кострика. Взлетела на нужный этаж и, улыбаясь, как ненормальная, вдавила палец в кнопку звонка, и не думая отпускать.

– С ума спятила?

Тимура я, судя по его заспанному и лохматому виду, вытянула прямо из постели.

– Спятила, Кострик! Полностью! – выпалила, с разгону бросаясь ему на шею. – Мама очнулась! Сегодня! Спасибо!

– Да я-то тут…

Он честно поначалу пытался сопротивляться моему безумию, смеялся, когда я осыпала его лицо поцелуями: щёки, глаза, нос, лоб, уголок улыбающихся губ. И второй уголок. И нижнюю губу, которая чуть больше и полнее верхней. Такая, такая… Секундное помутнение разума, в результате которого я языком попробовала этот кусочек Кострикового тела на вкус и…

И Кострик сорвался. Толкнул меня к стене, ногой захлопывая входную дверь, а затем впился пальцами в мой затылок и, слегка присев, поцеловал по-настоящему, без игр, горячо и немного болезненнее, и гораздо острее, чем на диванчике в моей квартире. И если тогда мне всего лишь понравилось, то сейчас я реально сошла с ума.

Он не целовал, поглощал меня, смешивая своё дыхание с моим, судорожно прижимая к себе свободной рукой. А я не противилась, не возражала, я сама мечтала быть поглощённой и впервые в жизни не думала о последствиях, отпустив себя. Не знаю, что будет завтра и чем закончатся эти наши странные отношения, но сегодня был самый счастливый день в моей жизни, так почему бы и нет?

Судорожно вздохнув, в какой-то момент Тимур отшатнулся, а я непроизвольно потянулась за ним, не желая отпускать.

– Варька! – прорычал сквозь сцепленные зубы. – Или прекращай, или мы идём в спальню.

Я моргнула и, проведя языком по внезапно пересохшим губам, решительно выдохнула:

– В спальню.

– Пр-равильное р-решение, – сыто промурчал Тимур и легко подхватил меня на руки. – Ты не пожалеешь, обещаю.

– Хочется верить, – нервно вздохнула я и прикрыла глаза. От счастья и собственной смелости кружилась голова, а я сама себе казалась невесомой, как шарик, наполненный гелием.

Движение воздуха, прохладная простыня под моей спиной, жаркое мужское дыхание у моего виска и проникновенный, пробирающий до костей шёпот:

– Не бойся. Всё будет здорово.

Не нашлась, что ответить. Снова вздохнула, рвано, пытаясь наполнить сжавшиеся от страха – куда ж без него? – лёгкие. А Кострик положил ладонь на мой живот, ничего не делая, просто успокаивая и давая привыкнуть к своему телу, и осторожно потрогал чувствительный участок кожи чуть ниже моего уха. Немного щекотно, определённо горячо и невероятно приятно.

– Так хор-рошо?

– Да, – шепнула в ответ и суетливо дёрнула руками, не зная, куда их пристроить: Тимуру на грудь? На талию? Куда-то в другое место?

Ой, мамочки! Мысль о «другом месте» захлестнула магической петлёй, и я, окончательно струхнув, едва не переиграла всю эту ситуацию назад.

К счастью, один из нас обладал достаточным опытом для того, чтобы правильно оценить причины моей нервозности, и с уверенной настойчивостью положил мои мятущиеся конечности себе на плечи.

– Давай для начала так, Варюш.

Моё имя прокатилось по его языку изысканной сладостью, растеклось пьяной вишней и ударило в голову, окончательно лишив меня рассудка и остатков страха.

– Да… – Выгнулась, подставляя шею под изучающие прикосновения мужских губ. – Так. Давай.

Жаркий смешок коснулся моего распахнутого дыхания, и я с удовольствием слизала его вкус с мужского рта. А дальше… Дальше не помню. Провал. Туман. Горячие руки, обжигающие кожу, бесстыжие пальцы, сводящие с ума. И голос. У Кострина был такой голос – оружие массового уничтожения, клянусь! Я млела от этих его рычащих, немного хищных ноток, хотела запомнить каждый момент происходящего, отчаянно цеплялась за действительность и тонула в огненной страсти моего драконо-василиска, то и дело выпадая из реальности. Кто придумал, что змеи и ящерицы холодные? В их крови первозданное пламя, в котором горишь не сгорая и плавишься пылающей свечой.

– Ещё! Тимур-р!

– Вот здесь?

И протяжным стоном в ответ:

– Да-а-а…

– Моя девочка.

Едкое замечание о том, что пока ещё не твоя, вспыхнуло ленивой зарницей в душе и тут же потухло, когда Тимур меня поцеловал. Какая язвительность? О чём вы? Я в ту ночь забыла о том, как меня зовут, полностью растворившись в ласкающем меня парне. Да и как иначе? В этой области он был головокружительно хорош. Виртуоз, можно сказать. Помню, меня ещё на секунду укололо иглой ревности: мол, вот ведь, зараза, натренировался… А потом эта же мысль трансформировалась в небывалую благодарность к тем, кто его тренировал. Потому что теперь вся эта страсть принадлежала мне. Со мной он делился своей нежностью. Меня одаривал умелыми ласками. Мне шептал на ухо что-то неземное совершенно и… и я не знала, что может случиться завтра, будем мы вместе или разбежимся в разные стороны, но сегодня, сегодня-то я «его девочка»! И от этого было так замечательно…

Тот момент, когда мы оказались полностью обнажёнными, я благополучно пропустила. Лишь охнула восторженно и немного испуганно, почувствовав на себе обжигающе горячее мужское тело. Широкие плечи, предплечья, твёрдые, напряжённо вздрагивающие под моими неуверенными прикосновениями, а в посветлевших глазах горит что-то такое бесстыдное, что я, несмотря на всё уже случившееся между нами, вдруг вспыхнула, почувствовав, как краска смущения заливает моё лицо, переползает со щёк на лоб, шею и ниже, и… и одновременно с этим пришло понимание, что прямо сейчас я самая желанная, самая красивая на свете женщина. Королева красоты, которая одним движением ресниц ставит мужчин на колени. Не знаю, с чем это было связано, возможно с белым пламенем, перекинувшимся на меня из глаз Тимура, но только я провела раскрытой ладонью по груди парня и, приподнявшись на лопатках, потрогала губами ямочку внизу его шеи, смело лизнула выпирающий острым углом кадык и, губами почувствовав зарождающийся внутри полудракона вибрирующий звук, повторила движение…

И снова минутное помутнение рассудка, безумно сладкое и невероятное стыдное.

…Бессовестные пальцы, уверенно ласкающие мою грудь.

…Губы, прокладывающие дорожку из поцелуев к моему пупку и ниже.... ещё ниже.

…Простыня в моих кулаках.

…Шёпот, срывающийся в стон, в сиплый крик. Я, кажется, о чём-то просила. О чём? Не помню. Отчетливо отложилась одна-единственная, целиком абсурдная мысль: «Я испачкаю кровью Тимуру простыни».

А потом исчезла и она, разбилась о мой стон и что-то невероятное, нечеловеческое, нечленораздельное, не имеющее отношение ни к одному из существующих языков, что вырвалось из горла Кострина: гибрид едва сдерживаемого вскрика и рвущегося наружу наслаждения.

– Ты в порядке? – Тимур замер надо мной. Дрожащий, напряжённый, как натянутая струна.

Я сначала потянулась к его губам за коротким, жалящим поцелуем, а потом хрипнула растерянно:

– Кажется, да.

– Хорошо.

Совместный вдох – протяжный выдох и осторожное плавное движение, ещё болезненное, но при этом исключительно правильное… Сама, без подсказки, обняла Тимура. Руками, ногами, собою, чтобы быть ещё ближе, чтобы слиться с ним полностью! Никогда раньше я не чувствовала себя настолько цельной.

Потом, позже, мы болтали обо всём на свете, о книгах, о фильмах, об экзаменах и друзьях…

– Варька, почему я не встретил тебя раньше? – искренне спрашивал Тимур, разглаживая невидимую морщинку между моими бровями.

– Когда раньше?

– Просто, – отвечал он. – Раньше. До всего.

– До чего?

– Ерунда, не бери в голову. Лучше поцелуй меня.

Или, прижимаясь губами к моему затылку, бормотал:

– Ты удивительная, самая сладкая девочка в мире. Не могу от тебя оторваться.

– Не отрывайся.

Я прятала улыбку в подушку и довольно жмурилась, понимая, что пропала, что влюбилась, что утонула в Кострике полностью…

Мы толком не спали той ночью, а утром долго прощались у подъезда, целовались, как ненормальные, наплевав на мрачного таксиста и хмурых прохожих.

Уходить не хотелось, расставаться было почти больно, но мне надо было заехать домой, чтобы переодеться перед тем, как появиться на глаза моим всевидящим дедушкам и маме.

– Я позвоню, – заверил Тимур, закрывая за мной дверь автомобиля, и я улыбнулась ему на прощание, прямо-таки пьяная от невозможного счастья.

Определённо, этот день, эти сутки, были самыми лучшими в моей жизни.

…Года три-четыре назад Эд, вернувшись домой после собственного дня рождения, который наши родители позволили (проспонсировали) ему провести с друзьями, признался, не скрывая грусти:

– Знаешь, Вареник, что самое хреновое в любом празднике?

– То, что он быстро заканчивается?

– А вот и нет, – тряхнул головой он и упал на кровать рядом со мной. У нас давно уже были разные комнаты, но вечера мы почти всегда проводили вместе.

– Самой паршивое в празднике – это, дорогой мой Вареник, неизбежный откат, – с умным видом протянул брат, а я фыркнула пренебрежительно:

– Пить надо меньше.

– Ох, мелкая… Разве ж дело в алкоголе? Похмелье после радостных эмоций в разы круче и болезненнее.

Моё похмелье началось три дня спустя. Как раз накануне последнего экзамена. И кто бы знал, как я кляла эти наполненные счастьем дни, как ненавидела себя за глупость, за наивность, за беспечность, за… за всё. Может быть, не было бы их – не было бы и последующей боли. Впрочем, от радости в связи с тем, что родители и Эдуард пошли на поправку, похмелья не было, хоть за это спасибо. Кому? Судьбе, наверное. Закону Мёрфи. Да какая разница, если всё рухнуло!

Последнюю ночь перед экзаменом мы решили провести порознь. Я решила, если уж на то пошло.

– Варюш, – протянул Кострик, не желая уходить из моей квартиры. – Гонишь меня в ночь?

– Тимур! – Я просительно сложила руки перед грудью. – Не дави, а то ты останешься, мы опять не выспимся и завалим экзамен.

– Ты не завалишь, ты всё выучила! Ты же у меня умница, красавица…

– Кострик!

– Всё-всё! Ухожу, жестокосердная женщина.

Поцеловал и вышел. А я ещё несколько минут простояла под дверью, как собака, проводившая хозяина на работу, терзаемая каким-то дурным предчувствием.

Утром Кострик не позвонил, а на мой звонок мне ответила женщина с механическим голосом, которая равнодушно сообщила, что абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети.

Ла-а-а-дно. Может, он телефон забыл на зарядку поставить. Или выключил на ночь, да утром забыл включить. С кем не бывает?

Подхватив сумку с конспектами, шпаргалками и зачёткой, я поскакала на маршрутку.

До начала экзамена было чуть менее сорока минут, а между тем вся наша группа почти полным составом клубилась в экзаменационной аудитории. По моим скромным подсчётам, не хватало только Мотьки, парочки парней, которые всегда сдавали последними, и Кострика.

Экзамен нам назначили в старом лекционном зале амфитеатрального типа, войти в него можно было снизу, через главные ворота факультета, или с заднего двора, поднявшись по винтовой лестнице на галёрку. Я воспользовалась вторым вариантом исключительно потому, что мне так было ближе от остановки. Пробралась в зал и, никем не замеченная, тихонько пристроилась со своими конспектами на последнем ряду. Открыла один из сложных вопросов, чтобы немного «надышаться перед смертью», и вдруг услышала:

– …строила из себя, а он её на раз распечатал. Как два пальца об асфальт.

Вскинула голову, пытаясь вникнуть в тему разговора и… и да, не желая в него вникать!

– А тебя, Барон, Кострик позвал свечку держать? – пренебрежительно фыркнул симпатяга Стась, я в него была влюблена целых три недели на первом курсе.

Боже.

Сердце заболело так, что в глазах потемнело. Я ведь даже Мотьке о нас с Тимуром не рассказывала. Не могут они обсуждать меня. Или могут?

– Зачем же свечку? – А вот Бароневич мне никогда не нравился, уж больно противный у него был характер. – Он мне фотку на мобильник прислал. Хотите покажу?

– Я хочу, – выпалила я и, поднявшись из-за парты, небрежной походкой спустилась вниз, где кучковались мои одногруппники. – Покажешь?

Барон похабненько ухмыльнулся, и не думая смущаться, а затем протянул мне свой мобильник.

– Да смотри, Варька. Разве ж мне жалко?

На фотографии определённо была я, а вот лица Тимура видно не было – лишь спина.

– Хорошо получилось, да? – Одногруппник по-прежнему лыбился.

– Отличный ракурс, ты прав.

На что я надеялась? Что это фотошоп, подделка и глупая шутка? Не фотошоп. Это была я и мой первый секс с мужчиной. С любимым мужчиной, как это ни прискорбно признавать. На экране чужого мобильника.

– Ага. У меня за утро рука дрочить устала… Варьк, слушай, раз уж ты теперь вступила во взрослую жизнь, может, и мне дашь?

– Может, и дам.

Сердце больше не болело. На его месте в груди образовалась пустота. Чёрная дыра, затягивающая в себя все мои мысли и чувства.

Вернула Бароневичу телефон и вернулась на своё место, стараясь не думать о… стараясь вообще не думать.

– Что, правда? Серьёзно? А когда? Я после экзамена совершенно свободен. Можем отпраздновать, ну и…

– Барон, завали пасть.