— Это сумасшествие, — покачал головой отец Андрей.

— Это — здравый смысл! — Саблин хлопнул ладонью по столу. Посуда зазвенела.

Саблина зябко повела плечами.

— Господи, как я устала от этих споров. Сережа, хотя бы сегодня можно обойтись без философии?

— Русские мужчины летят на философию, как мухи на мед! — произнесла Румянцева.

Все засмеялись.

— Александра Владимировна, спойте нам! — громко попросил Румянцев.

— Да, да, да! — вспомнил Мамут. — Спойте! Спойте обязательно!

— Сашенька, спойте!

Саблина сцепила замком тонкие пальцы, потерла ими:

— Я, право... сегодня такой... день.

— Спой, радость моя, — вытер губы Саблин. — Павлушка! Неси гитару!

Лакей выбежал.

— А я тоже выучилась на гитаре играть! — сказала Арина. — Покойная maman говорила, что есть романсы, которые хороши только под гитару. Потому как рояль — строгий инструмент.

— Святая правда! — улыбался Румянцев.

— Две гитары, зазвенев, жалобно заныли... — угрюмо осматривал стол Мамут. — Позвольте, а где горчица?

— Je vous prie! — подала Румянцева.

Павлушка принес семиструнную гитару. Саблин поставил стул на ковер. Александра Владимировна села, положив ногу на ногу, взяла гитару и, не пробуя струн, сразу заиграла и запела несильным, проникновенным голосом:

Ты помнишь ли тот взгляд красноречивый, Который мне любовь твою открыл? Он в будущем мне был залог счастливый, Он душу мне огнем воспламенил. В тот светлый миг одной улыбкой смела Надежду поселить в твоей груди... Какую власть я над тобой имела! Я помню все... Но ты, — ты помнишь ли? Ты помнишь ли минуты ликованья, Когда для нас так быстро дни неслись? Когда ты ждал в любви моей признанья И верным быть уста твои клялись? Ты мне внимал, довольный, восхищенный, В очах твоих горел огонь любви. Каких мне жертв не нес ты, упоенный? Я помню все... Но ты, — ты помнишь ли? Ты помнишь ли, когда в уединенье Я столько раз с заботою немой Тебя ждала, завидя в отдаленье; Как билась грудь от радости живой? Ты помнишь ли, как в робости невольной Тебе кольцо я отдала с руки? Как счастьем я твоим была довольна? Я помню все... Но ты, — ты помнишь ли? Ты помнишь ли, вечерними часами Как в песнях мне страсть выразить умел? Ты помнишь ли ночь, яркую звездами? Ты помнишь ли, как ты в восторге млел? Я слезы лью, о прошлом грудь тоскует, Но хладен ты и сердцем уж вдали! Тебя тех дней блаженство не чарует, Я помню все... Но ты, — ты помнишь ли?

— Браво! — вскрикнул Румянцев, и все зааплодировали.

— Одна радость у меня, один свет невечерний... — Саблин поцеловал жене руку.

— Господа, давайте же выпьем за здоровье Александры Владимировны! — встал Румянцев.

— Непременно! — заворочался, вставая, Мамут.

— За вас, дорогая Сашенька! — вытянула руку с бокалом Румянцева.

— Благодарю вас, господа, — подошла к столу Саблина.

Муж дал ей бокал.

Вдруг зазвенел цилиндрический прибор на камине.

Все затихли.

— Пора! — объявил Саблин, встал и подошел к стоящему в углу сундуку.

Все замерли.

Саблин открыл сундук. Он был полон золотых гвоздей с крестообразными, идеально отполированными шляпками. Саблин достал из сундука восемь молотков. Господа подошли к нему. Саблин раздал им молотки и необходимое количество гвоздей. Забрав гвозди с молотками, господа загудели в нос и, делая телами волновые движения, чрезвычайно медленно двинулись в свои стороны, к меткам. Первым достиг своей метки на полу Румянцев. Встав на колени, он стал вбивать гвозди в пол, гортанно гудя в нос:

— NOMO вобью, NOMO вобью, NOMO вобью.

Румянцев вбил гвозди:

+ + + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

+ + + +           + + + +

+ + + +           + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

Мамут достиг своей метки на левой стене, стал вбивать в нее гвозди, гудя:

— LOMO вобью, LOMO вобью, LOMO вобью.

Мамут вбил гвозди:

+ + + + + + + + + + + + +

+ +     + + + + +     + +

+ + + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

+ +     + + + + +     + +

+ + + + + + + + + + + + +

Саблина достигла своей метки на комоде, стала вбивать в нее гвозди, гудя:

— SOMO вобью, SOMO вобью, SOMO вобью.

Она вбила гвозди:

+ + + + + +   + + + + + +

+ + + + + +   + + + + + +

+ + + + + +   + + + + + +

+ + + + + +   + + + + + +

+ + + + + +   + + + + + +

+ + + + + +   + + + + + +

+ + + + + +   + + + + + +

+ + + + + +   + + + + + +

Лев Ильич встал на стол, достиг своей метки на потолке, стал вбивать в нее гвозди, гудя:

— MOMO вобью, MOMO вобью, MOMO вобью.

Он вбил гвозди:

+ + +   + + + + +   + + +

+ + + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

  + + + + + + + + + + +

  + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

+ + +   + + + + +   + + +

Саблин достиг своей метки на правой стене, стал вбивать в нее гвозди, гудя:

— ROMO вобью, ROMO вобью, ROMO вобью.

Саблин вбил гвозди:

+ + + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

Румянцева достигла своей метки на диване, стала вбивать в него гвозди, гудя:

— HOMO вобью, HOMO вобью, HOMO вобью.

Она вбила гвозди:

+ + + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

      + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

+ + +               + + +

+ + + + + + + + + + + + +

Отец Андрей достиг своей метки на центральной стене, стал вбивать в нее гвозди, гудя:

— KOMO вобью, KOMO вобью, KOMO вобью.

Он вбил гвозди:

+      + + + + + + +

+ + + + + + + + + +     +

+ + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

+     + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + +     +

Арина достигла своей метки на двери и стала вбивать в нее гвозди, гудя:

— ZOMO вобью, ZOMO вобью, ZOMO вобью.

Арина вбила гвозди:

+ + + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

+       +

+       +

+                   + +

+       +

+ + + + + + + + + + + + +

+ + + + + + + + + + + + +

Закончив процесс вбивания, все положили молотки в пустой сундук. Саблин запер его, спрятал ключ в карман. Затем подошел к камину и снял с цилиндрического прибора медный корпус, обнажив комбинацию из разнообразных, тесно скрепленных линз. Саблин повернул рычаг настройки, и линзы сдвинулись, нацелились на метки. Саблин повернулся к гостям и сделал жест рукой в сторону стола.

— Прошу садиться, господа.

Все снова заняли свои места.

Павлушка наполнил бокалы.

Лев Ильич встал с бокалом в руке.

— Господа, позвольте мне сказать, — заговорил он. — Александра Владимировна — удивительный человек. Даже такой закоренелый женоненавистник, эгоист и безнадежный скептик, как я, и то не устоял перед очарованием хозяйки Саблино. Шесть... нет... почти уж семь лет тому назад оказался я здесь впервые и... — он опустил глаза, — влюбился сразу. И все эти семь лет я люблю Александру Владимировну. Люблю, как никого боле. И... я не стесняюсь говорить об этом сегодня. Я люблю вас, Александра Владимировна.

Втянув голову в костистые плечи, он стоял, вращая узкий бокал в своих больших худых ладонях.

Саблина подошла к нему, поднялась на мысках и поцеловала в щеку.

— Сашенька, поцелуй его как следует, — произнес Саблин.

— Ты разрешаешь? — Она в упор разглядывала смущенное лицо Льва Ильича.

— Конечно.

— Тогда подержи. — Она отдала мужу бокал, обняла Льва Ильича за шею и сильно поцеловала в губы, прижавшись к нему тонким пластичным телом.

Пальцы Льва Ильича разжались, его бокал выскользнул, упал на ковер, но не разбился. Лев Ильич сжал талию Саблиной своими непомерно длинными руками, ответно впился ей в губы. Они целовались долго, покачиваясь и шурша одеждой.

— Не сдерживай себя, радость моя, — смотрел Саблин наливающимися кровью глазами.

Саблина застонала. Ноги ее дрогнули. Жилистые пальцы Льва Ильича сжали ее ягодицы.

— Только здесь, прошу вас, — забормотал Саблин. — Здесь, здесь...

— Нет... — с трудом отняла губы побледневшая Саблина. — Ни в коем случае...

— Здесь, здесь, умоляю, радость моя! — опустился на колени стремительно багровеющий Саблин.

— Нет, ни за что...

— Лев Ильич, умоляю! Прошу тебя, Христа ради!

Лев Ильич обнял Саблину.

— Здесь ребенок, вы с ума сошли!

— Мы все дети, Александра Владимировна, — улыбнулся Мамут.

— Умоляю, умоляю! — всхлипывал Саблин.

— Ни за что...

— Сашенька, как вы очаровательны! Как я вам завидую! — восторженно приподнялась Румянцева.

— Умоляю, умоляю тебя... — Саблин пополз к ней на коленях.

— Ах, оставьте! — попыталась вырваться Саблина, но Лев Ильич держал ее.

— В нежности нет греха, — теребил бороду отец Андрей.

Саблин схватил жену за ноги, стал задирать ей платье. Лев Ильич сжимал ее стан, припав губами к шее. Обнажились стройные ноги без чулок, сверкнули кружева нательной рубашки, Саблин вцепился в белые панталоны, потянул.

— Не-е-е-т!!! — закричала Саблина не своим голосом, запрокинув голову.

Саблин окаменел. Оттолкнув лицо Льва Ильича, она выбежала из столовой.

Саблин остался сидеть на ковре.

— Ступай за ней, — хрипло сказал он Льву Ильичу.

Тот нелепо стоял — краснолицый, с разведенными клешнями рук.

— Ступай за ней!! — выкрикнул Саблин так, что дрогнули подвески хрустальной люстры.

Лев Ильич, как сомнамбула, удалился.

Саблин прижал ладони к лицу и тяжко, с дрожью выдохнул.