Крейг Кеннеди, профессор–детектив

Я указал на посылку. Кеннеди бросился к ней и развернул ее. Это было женская чесучовая автомобильная накидка. Кеннеди посмотрел сквозь нее на свет. Карман на правой стороне был обожжен, и в нем была дыра. Я ахнул, когда до меня дошло значение увиденного.

– Как вы смогли заполучить ее? – удивленно выдохнул я.

– Здесь на помощь приходит организация, – ответил Кеннеди. – Сегодня по моей просьбе полиция проверила все звонки из офиса Паркера, отследив каждый из них. Наконец, они нашли тот, что вел в квартиру Брюса. Ни один из них не был связан с домом миссис Паркер. Остальные были чисто деловыми и вполне удовлетворительно объяснялись. Я рассудил, что исчезновение автомобильной накидки связано именно со звонком в квартиру Брюса. Этой возможностью стоило воспользоваться, и я поручил Дауни позвонить слуге Брюса. Конечно, этот слуга узнал голос Дауни, так что он ничего не заподозрил. Предполагалось, что Дауни все знает о накидке во вчерашнем пакете. Он попросил прислать его сюда. И, как я вижу, схема сработала.

– Но, Кеннеди, вы думаете, что она… – я запнулся, глядя на прожженный карман.

– Пока не о чем говорить, – лаконично ответил профессор. – Но я буду благодарен, если вы сможете что-нибудь рассказать о записке, которую получил Паркер.

Я пересказал все, о чем утром говорил редактор. Кеннеди лишь приподнял бровь на какую-то долю дюйма.

– Я предполагал что-то в этом роде, – заметил он. – Я рад, что это подтвердилось, пусть даже слухами. Меня заинтересовала эта рыжеволосая юная леди. Не самое исчерпывающее описание, но это лучше, чем ничего. Любопытно, кто она? Прогуляемся по Бродвею, прежде чем я пойду в лабораторию? Хочу подышать свежим воздухом, чтобы привести свой ум в порядок.

Мы дошли до первого театра, когда Кеннеди хлопнул меня по спине.

– Джеймсон, она, конечно, актриса!

– Кто? Кеннеди, что это с вами? Вы с ума сошли?

– Рыжая – она должна быть актрисой. Разве ты не помнишь ту рыжую девушку из «Каприза»? Она еще пела «Мэри, Мэри, все наоборот». Ее сценический псевдоним – Фиби ла Неж. Ну, если в деле участвует именно она, то я не думаю, что она будет выступать этим вечером. Давай узнаем в кассе.

Она не выступала, но я не мог понять, какое это имеет значение, что я и высказал.

– Ах, Уолтер, детектив из тебя никакой. Тебе не хватает интуиции. Хотя иногда я думаю, что мне тоже ее не хватает. Почему я раньше не подумал об этом? Разве ты не знаешь, что она – жена Адольфуса Гессе, самого азартного биржевого игрока в «Системе»? Нужно было лишь сложить два и два, и все тут же стало ясно. Чем плоха гипотеза о том, что инструментом «Системы» стала рыжая девушка, муж которой так сильно связан с делами этой группы? Я должен добавить ее в список подозреваемых.

– Но вы же не думаете, что это она стреляла? – спросил я, в то же время питая надежду, что Кеннеди кивнет в ответ.

– Ну, – сухо ответил он, – никто не должен допускать, чтобы между ним и истиной стояла предвзятая гипотеза. Я сделал предположение. Оно может быть верным, но может и не быть. В любом случае, она подходит к делу. А если это не так, я должен быть готов выдвинуть новую версию, вот и все.

Вернувшись, мы отправились в лабораторию. Там Рили, человек инспектора, уже нетерпеливо дожидался Кеннеди.

– И как, повезло? – спросил Кеннеди.

– У меня есть список покупателей револьверов этой разновидности, – ответил тот. – Мы обошли все оружейные магазины города, которые закупают их на фабрике, и я смог бы в течение суток достать почти любой из этих револьверов, конечно, при условии, что они не спрятаны и не уничтожены.

– Почти любой из них – этого мало, – заметил Кеннеди. – Нужны все, если только…

– То имя в списке, – хрипло шепнул Рили.

– О, тогда все в порядке, – весело ответил Кеннеди. – Рили, вы просто чудесно работаете. Я хочу, чтобы вы сделали еще одно. Мне нужен образец бумаг из столов каждого из этих людей.

Он протянул полицейскому свой «список подозреваемых». В нем были перечислены все, хоть как-нибудь связанные с делом.

Рили неуверенно изучил его и задумчиво почесал подбородок.

– Мистер Кеннеди, это уже сложнее. Сэр, видите ли, для этого потребуется попасть во множество самых разных домов и квартир. И вы не хотите сделать это открыто, не так ли, сэр? Конечно, нет. Но как же тогда мы сможем проникнуть туда?

– Рили, вы выглядите вполне приятным молодым человеком, – сказал Кеннеди. – Думаю, при необходимости вы смогли бы понравиться горничной. Или найти подходящего патрульного, если только он еще не вхож на кухню. Для того, чтобы получить образцы бумаги, есть дюжины методов.

– О, я как раз такой сердцеед, сэр, – ухмыльнулся Рили. – Когда нужно проделать что-то в этом духе, я просто мастак зубы заговаривать. Будьте уверены – утром у меня уже будет несколько образцов.

– С утра первым делом принесите их мне, даже если у вас будет всего несколько листов, – велел Кеннеди, и Рили удалился, поправляя галстук и начищая рукавом шляпу.

– А сейчас, Уолтер, также извини меня, – сказал Кенне­ди. – Мне нужно еще многое сделать, и я появлюсь в нашей квартире очень поздно… или очень рано, если дело затянется до утра. Но я чувствую, что держу эту тайну мертвой хваткой. Если завтра я вовремя получу эти бумаги от Рили, то приглашу тебя и еще несколько человек на грандиозное вечернее представление. Не забывай. Не планируй ничего на вечер. Это будет крупная история.

* * *

Когда в начале следующего вечера я вернулся, лаборатория Кеннеди была ярко освещена. Гости прибывали один за одним. Очевидно, что им не особо хотелось наносить этот визит, но поскольку приглашения на него они получили от самого коронера, им ничего не оставалось, кроме как прийти. Профессор вежливо принял каждого из них и рассадил их по местам, словно группу студентов. Инспектор и коронер сели позади. Миссис Паркер, мистер Дауни, мистер Брюс, я и мисс ла Неж сели в вышеприведенном порядке на узкие и неудобные стулья, обычно использовавшиеся студентами на лекциях.

Наконец, Кеннеди был готов начать. Он устроился за длинным столом, которым он обычно пользовался для демонстраций перед классом.

– Леди и джентльмены, я cобираюсь сделать нечто необычное, – начал он. – Но, как вы знаете, эта ужасная тайна совершенно сбила с толку полицию и коронера, так что они попросили меня попытаться прояснить в нем хоть что-нибудь. Начну с того, что я должен отметить: раскрытие преступления вроде этого ничем не отличается от поиска научной истины. Узнать секреты людей – это почти то же, что узнать секреты природы. Все это своего рода детективная работа. Методы распутывания преступлений подобны, вернее, должны быть подобны методам, которые используются для выяснения научной истины. Косвенные улики должны быть рассортированы, а затем нужно найти мотив. Я собрал факты. Но было бы неправильно забывать о мотивах и удовлетворяться простыми фактами. Так никого не убедить и не осудить. Другими словами, косвенные улики должны привести к подозрению, а подозрение должно быть подтверждено фактами. Я надеюсь, что каждый из вас сможет внести вклад в установление истины об этом печальном происшествии.

Даже когда Кеннеди перестал говорить, напряжение не умень­шилось. А профессор тем временем начал устанавливать на конце стола маленькую мишень. Казалось, что мы сидим на пороховой бочке, которая в любой момент может взорваться. По крайней мере, я чувствовал напряжение до того сильно, что лишь после того, как Кеннеди снова заговорил, я смог заметить, что мишень покрыта толстым слоем какого-то вещества вроде замазки.

Сжав в руке пистолет тридцать второго калибра и прицелившись в мишень, Кеннеди поднял со стола большой кусок грубой ткани и поместил ее над дулом пистолета. Затем он выстрелил. Пуля пролетела сквозь ткань и попала в цель. Профессор вытащил ее при помощи перочинного ножа.

– Я сомневаюсь, что даже инспектор знает что когда свинцовая пуля пробивает ткань, в большинстве случаев плетение этой ткани отпечатывается на пуле – иногда отчетливо, иногда слабее.

Кеннеди взял лоскут батиста и прострелил его.

– Как я уже сказал, на каждой свинцовой пуле отпечатываются следы пробитой ткани, их можно увидеть, даже если пуля вошла глубоко в тело. Узор стирается, только когда пуля попадает в кость или другой твердый объект. Но даже в таком случае, если сплющивается только часть пули, то на оставшейся ее поверхности можно увидеть узор ткани. Грубая ткань, такая, как хлопковый бархат, или домотканая, которую использовал я, оставит на пуле хорошо заметный след. Но след оставит даже тонкий батист, на дюйм которого приходится всего сто нитей. Свой след оставляют даже такие предметы, как пальто, рубашка и майка, но в нашем деле нет нужды беспокоиться из-за этого. Здесь у меня кусочек чесучового шелка, отрезанный от женской автомобильной накидки. Я выстрелил через него. Затем я сравнил пулю с другими и с той, что извлечена из шеи мистера Паркера. Я обнаружил, что следы на фатальной пуле точно совпадают со следами на пуле, прошедшей через чесучовую накидку.

Теперь я проведу другой опыт. В деле фигурирует некая записка. Мистер Паркер читал ее в то время, когда был застрелен. Я не смог получить эту записку, по крайней мере в пригодном для чтения виде. Но в некой корзине для бумаг была влажная бумажная масса. Она была изрезана, размочалена и, возможно, пережевана; возможно, она была пропитана водой. В том кабинете была раковина. Чернила стерлись, и, конечно, ее было не прочесть. Это было настолько необычно, что я сразу же предположил, что это остатки искомой записки. В обычных обстоятельствах она была бы бесполезна и не смогла бы стать ключом к чему-либо. Но современная наука не готова позволять ей стать бесполезной.

Исследование под микроскопом показало, что это необычная льняная бумага, и я сделал много фотографий ее волокон. Все они были сходными. Также у меня здесь много фотографий волокон других бумаг – они скопились за время исследования вопроса. Как вы можете увидеть, ни на одной из них не запечатлены подобные волокна, так что мы можем сделать вывод об их уникальности. При помощи полиции я смог достать образцы бумаг всех, связанных с этим делом. Вот фотографии волокон от различных бумаг, и среди них лишь одна соответствует волокнам от влажной бумажной массы, найденной в мусорной корзине.

Чтобы никто не сомневался в точности данного метода, я могу привести в пример случай, когда в Германии был арестован человек, обвиненный в краже государственных облигаций. Его не обыскали сразу же. Не было никаких улик кроме того, что под окном его камеры нашлось много шариков из жеванной бумаги. Был использован данный метод сравнения волокон с волокнами из бумаги для облигаций, и в итоге тот человек был осужден за кражу облигаций. Думаю, нет нужды добавлять – в нашем случае мы знаем, кто…

В этот момент напряжение возросло настолько, что нервы перестали выдерживать. Сидевшая рядом со мной мисс ла Неж невольно подалась вперед. Она хрипло прошептала:

– Они заставили меня сделать это; я не хотела. Но дело зашло слишком далеко. Я не могла видеть, как он теряется у меня на глазах. Я не хотела, чтобы она заполучила его. Кратчайший способ заключался в том, чтобы рассказать обо всем миссис Паркер и остановить все это. Я смогла придумать только этот способ остановить происходящее между женой другого мужчины и человеком, которого я любила сильнее, чем собственного мужа. Профессор Кеннеди, Бог знает, как это все…

– Сударыня, успокойтесь, – мягко прервал ее Кеннеди. – Успокойтесь. Что сделано, то сделано. Правда должна стать известна. Будьте спокойны. Ну, – продолжил он после того, как прошла первая вспышка чувств, и мы снова стали казаться спокойными, – мы еще ничего не сказали о самой таинственной черте этого дела – выстреле. Убийца смог спрятать оружие в кармане или складках этой накидки, – Кеннеди поднял автомобильную накидку, демонстрируя пулевое отверстие, – и у него или у нее получилось незаметно выстрелить. Удалив и спрятав пистолет, после этого он избавился от еще одной важной улики. Этот человек мог использовать патрон с бездымным порохом, как у меня, а накидка скрыла бы вспышку от выстрела. Так что дыма не было бы. Но ни эта накидка, ни даже плотное одеяло не смогли бы заглушить звук выстрела.

Что же думать? Только одно. Я часто задавался вопросом, почему это не было сделано раньше. Фактически, я ждал – когда же это произойдет. Существует изобретение, позволяющее почти безнаказанно убить человека среди бела дня в любом месте, где хватает шума, достаточного, чтобы скрыть небольшой щелчок и свист пули в воздухе.

Я имею в виду небольшое устройство, изобретенное в Хартфорде. Я надеваю его на дуло пистолета тридцать второго калибра – того, которым я пользовался до сих пор. Теперь, мистер Джеймсон, вы сядете за пишущую машинку и напечатаете что-нибудь достаточно длинное – лишь бы клавиши щелкали. Инспектор изобразит шум от биржевого телеграфного аппарата. Итак, мы готовы. Я накрыл пистолет тканью. Я бросаю вызов всем в этой комнате: можете ли вы назвать точный момент, когда именно я выстрелил? Я мог бы застрелить любого из вас, и непосвященный в тайну посторонний человек никогда бы не подумал на меня. В какой-то степени я воспроизвел условия, в которых раздался тот выстрел.

Убедившись в особенностях этого дела, я тут же отправил в Хартфорд человека, который был должен встретиться с тем изобретателем. Он получил от него список всех нью-йоркских дилеров, закупивших эти устройства. Также этот человек проследил каждую продажу у этих дилеров. Он еще не нашел оружие, но сейчас он получил ордер на обыск во всевозможных местах, где подозреваемый мог спрятать оружие. Одно из причастных к этому делу лиц недавно приобрело глушитель для револьвера тридцать второго калибра, и я предполагаю, что во время убийства Керра Паркера у него было и оружие, и глушитель.

Кеннеди триумфально завершил свою речь, его голос стал высоким, а глаза сверкали. Но, судя по всему, ни у кого из присутствующих сердце не дрожало. У кого-то из них был удивительный запас самообладания. У меня даже промелькнула мысль, что на этот раз Кеннеди мог ошибиться.

– Я ожидал подобной кульминации, вернее, ее отсутствия, – спустя мгновение продолжил он. – Я к этому готов.

Он коснулся звонка, и дверь в соседнюю комнату раскрылась. К нам вошел один из студентов Кеннеди.

– Уайтинг, у вас есть запись?

– Да, профессор.

– Я могу сказать, что все ваши стулья снабжены проводкой таким образом, чтобы передавать вспышки любых внезапных и неожиданных эмоций на специальный индикатор в соседней комнате. Хотя эмоции и можно скрыть от глаз, даже таких, как мои, но, тем не менее, они выражаются в увеличении физического давления на подлокотники кресел. Я часто провожу этот тест со студентами на занятиях по психологии. Леди и джентльмены, вам нет нужды снимать руки с подлокотников – тест уже окончен. Уайтинг, что он показал?

Студент зачитал записи, сделанные им в соседней комнате. Во время демонстрации пулевых отверстий на накидке миссис Паркер испытывала сильные эмоции, как и мистер Брюс. Показания индикаторов у остальных из нас не выдавали ничего необычного. Отметки мисс ла Неж показали всплеск эмоций во время отслеживания записки к Паркеру; мистер Брюс волновался почти так же сильно; миссис Паркер и Дауни – незначительно. Все записи выражались в кривых линиях на графике, нарисованном обычной ручкой. Студент просто отмечал на нем, что происходило в комнате в то или иное время.

– При упоминании бесшумного оружия, – отметил Кенне­ди, склонившись над записями, в то время как студент на что-то ему указывал, а мы подались вперед, чтобы уловить его слова, – кривые мисс ла Неж, миссис Паркер и мистера Дауни отклонились от нормы, но в пределах естественного. Все они будто впервые о чем-то узнали, так что чувствовали любопытство, но не страх. А кривая мистера Брюса показала высокое волнение и…

Я услышал металлический щелчок и резко оглянулся. Это был инспектор Барни О`Коннор – он шагнул вперед и вынул наручники.

– Джеймс Брюс, вы арестованы, – объявил он.

В моей голове, да и, думаю, не только в моей, промелькнула мысль о совсем другом стуле, также подсоединенном к электрическим проводам.

III. Бактериологический детектив

Кеннеди увлекся написанием лекции о химическом составе бактериальных токсинов и антитоксинов. Для меня эта тема была так же далека, как Камчатка, но для Кеннеди она была так же близка, как Бродвей или Сорок вторая улица.

– И впрямь, чем больше думаешь о том, какие возможности упускают современные преступники, тем удивительнее это выглядит, – заметил он, отложив авторучку. – Почему они прибегают к пистолетам, хлороформу и синильной кислоте, когда вокруг столько всевозможных методов?

– Старина, бросьте, – беспомощно ответил я. – К счастью, им недостает воображения. Надеюсь, они не воспользуются вашей подсказкой. Во что превратится моя работа, если они примутся за все это? Как тогда написать по-настоящему драматичную статью для «Стар»? «Пунктирная линия указывает на маршрут фатального микроба. Крестом отмечено место, в котором его атаковал антитоксин». Ха-ха! Крейг, желтая пресса из этого ничего не выжмет.

– Уолтер, как по мне, так это вершина драматизма – более трагичная, чем выстрел в человека. Палить из пистолета или перерезать горло может любой дурак, а чтобы идти в ногу со временем, нужны мозги.

– Может, и так, – заметил я, возвращаясь к чтению, а Кеннеди продолжил написание своей лекции.

Я упомянул об этом разговоре, посчитав, что он будет хорошим началом рассказа и откроет новую сторону удивительных исследований Кеннеди. Бактериями Крейг интересовался так же сильно, как и химией, а этот рассказ повествует как раз о бактерии.

Вероятно, прошла четверть часа, прежде чем раздался звонок в дверь. Представьте мое удивление, когда, открыв дверь, я увидел крохотную фигурку самой очаровательной молодой леди, скрывавшейся за вуалью. Она была практически на грани истерики, что заметил даже такой тупица, как я.

– Профессор Кеннеди здесь? – спросила она.

– Да, мэм, – ответил я, открывая дверь в наш кабинет.

Она подошла к профессору и повторила вопрос.

– Я профессор Кеннеди. Будьте любезны, садитесь, – ответил он.

Присутствие леди в нашей квартире было чем-то новым, и я вместо того, чтобы исчезнуть, принялся поправлять мебель и открывать окна, выветривая запах застарелого табака.

– Меня зовут Эвелин Бисби, – начала девушка. – Профессор Кеннеди, я слышала, что вы мастер разгадывать сложные загадки.

– Вы мне льстите. Кто сказал вам такую глупость?

– Друг, слышавший о деле Керра Паркера.

– Прошу прощения, – вставил я, – мне не хочется мешать. Думаю, мне лучше уйти. Я вернусь через час-другой.

– Пожалуйста, мистер Джеймсон… вы ведь мистер Джеймсон, разве не так?

Я удивленно поклонился.

– Если это возможно, я бы хотела, чтобы вы остались и выслушали мой рассказ. Мне сказали, что вы с профессором Кеннеди всегда работаете вместе.

Настала моя очередь смутиться от комплимента.

– Со мной говорила миссис Флетчер из Грейт-Нек, – пояснила девушка. – Я считаю, что профессор Кеннеди оказал Флетчерам огромную услугу, хотя и не знаю, в чем она заключалась. Как бы то ни было, я пришла к вам с собственным делом – у меня нет надежды справиться с ним, если только вы не согласитесь помочь. Если профессор Кеннеди не сможет разрешить его… ну, думаю, тогда и никто другой не сможет.

Она сделала небольшую паузу, а затем продолжила:

– Вне всяких сомнений, на днях вы читали о смерти моего опекуна.

Конечно, мы читали. Да и кто мог не знать о том, что Джим Бисби, калифорнийский нефтяной магнат, внезапно умер от брюшного тифа? Это произошло в частной клинике доктора Белла, куда его увезли из его великолепной квартиры на Риверсайд-драйв. В свое время мы с Кеннеди обсуждали это происшествие. Мы обратили внимание на искусственность двадцатого века: у людей больше не было домов, у них были квартиры, заметил я. Даже их болезни протекали по-новому – теперь они умирали не в своей постели, а, по сути, нанимали для этого специальное помещение. А потом еще одно – для проведения похоронных ритуалов. Просто удивительно, что могилы пока еще не берут в аренду. Все это часть традиций, сломленных двадцатым веком. Да, мы знали о смерти Джима Бисби. Но в ней не было ничего загадочного. Это была типичная смерть в начале двадцатого века, в большом, искусственном городе – одинокая смерть старика, окруженного всем, что только можно было купить за деньги.

Читали мы и о его подопечной – прекрасной мисс Эвелин Бисби, приходившейся покойному дальней родственницей. Так как из-за духоты и волнения она наконец подняла вуаль, мы с интересом посмотрели на нее. По крайней мере, я был уверен, что к этому времени даже Кеннеди позабыл о своей лекции о токсинах.

– В смерти моего опекуна было что-то такое, что следует расследовать, – начала она дрожащим голосом. – Возможно, это всего лишь женские страхи, но… но… я пока что не говорила об этом ни с кем, кроме миссис Флетчер. Как вы должно быть знаете, мой опекун провел лето в своем загородном до­ме – Бисби-холле, в Нью-Джерси. Около недели назад он внезапно вернулся оттуда. Наши друзья подумали, что возвращение в город еще до окончания лета – всего лишь странная прихоть, но это было не так. За день до возвращения опекуна его садовник заболел брюшным тифом. И мистер Бисби решил вернуться в город на следующий день. Представьте его ужас, когда на следующее утро болезнь свалила его камердинера. Конечно, он немедленно приехал в Нью-Йорк, затем телеграфировал мне в Ньюпорт, и мы вместе открыли его квартиру в стиле Людовика XV.

Но на этом ничего не закончилось. Болезнь сражала слуг Бисби-холла одного за другим, пока не слегло пятеро из них. А затем последовал последний удар – мистер Бисби стал следующей жертвой, пусть и в Нью-Йорке. Меня это до сих пор не коснулось. Но кто знает, сколько это будет продолжаться? Я так напугана, что после возвращения не ела в квартире. Если я испытываю голод, то выбираюсь в какой-нибудь отель – всякий раз в другое место. Я не пью никакой воды, пока тайком не вскипячу ее на газовой горелке у себя в комнате. Я трачу галлоны дезинфицирующих и бактерицидных средств, но все равно не чувствую себя в безопасности. Даже врачи не могут избавить меня от страхов. После смерти опекуна я стала чувствовать, что, возможно, все окончилось. Но нет. Этим утром заболел еще один слуга из числа прибывших на прошлой неделе, и врач снова диагностировал тиф. Стану ли я следующей? Или это просто глупый страх? Почему болезнь преследует нас и в Нью-Йорке? Почему она не осталась в Бисби-холле?

Не думаю, что я когда-либо видел кого-то, более охваченного ужасом, невидимым и смертельным страхом. И впечатление усиливалось от того, что страдала такая привлекательная девушка, как Эвелин Бисби. Слушая ее, я чувствовал, как ужасно испытывать подобный страх. Каково это – оказаться преследуемым болезнью? Тифом? Если бы это была какая-то огромная, но осязаемая опасность, я был бы рад противостать ей просто ради улыбки такой женщины, как эта. Но дать отпор этой опасности могли только знания и терпение. Я инстинктивно обернулся к Кеннеди, так как у меня не было ни одной мысли.

– Вы подозреваете, что кто-то мог стать причиной этой эпидемии? – спросил он. – Пока что я могу сказать, что у меня сложились две теории – одна совершенно естественная, а вторая – чудовищная. Расскажите мне обо всем.

– Я ожидала получения наследства в миллион долларов. А этим утром адвокат мистера Бисби, Джеймс Денни, проинформировал меня о том, что было составлено новое завещание. В нем также говорится о миллионе, но остальные средства достанутся не благотворительным организациям, работой которых был заинтересован опекун. Они пойдут на создание фонда «Школы ремесел Бисби», единственным попечителем которого является мистер Денни. Конечно, я не так уж много знала об интересах опекуна, пока он был жив, но мне кажется странным, что все так резко переменилось. Кроме того, новое завещание сформулировано так, что если я умру бездетной, то мой миллион также достанется этой школе. Это не перестает меня удивлять.

– Почему вы удивляетесь, и какие еще у вас есть причины для удивления?

– Ох, я не могу объяснить. Возможно, это всего лишь глупая женская интуиция. Но в течение последних дней я много думала о болезни опекуна. Она была такой странной. Ведь он всегда был так осторожен. Да и, как вы знаете, у богатых не бывает брюшного тифа.

– У вас нет причин предполагать что он умер не от тифа?

– Нет, – помедлив, ответила девушка. – Но если бы вы знали мистера Бисби, то вы тоже подумали бы, что все это странно. Он ужасно боялся инфекции. Его квартира и загородный дом были образцовыми. Ни один санаторий не мог похвастаться такой же чистотой. Как шутили друзья, он вел антисептический образ жизни. Может, я глупа, но этот ужас подступает ко мне ближе и ближе… Мне бы хотелось, чтобы вы занялись этим делом. Пожалуйста, успокойте меня, убедившись, что в этом нет ничего противоестественного.

– Мисс Бисби, я помогу вам. Завтра вечером я хочу съездить в Бисби-холл. Напишете ли вы верительное письмо, снабдив меня полномочиями все там исследовать?

Я никогда не забуду, с какой благодарностью она пожелала нам доброй ночи, после того как получила такое обещание от Кеннеди.

В течение часа после ухода девушки Кеннеди сидел, закрыв глаза. Затем он внезапно вскочил.

– Уолтер, – сказал он, – давай навестим клинику доктора Белла. Я знаком со старшей медсестрой. Возможно, там мы узнаем что-нибудь новое.

* * *