Евнухи в Византии

Кастрация: степени и методы

Конкретную информацию о кастрации и отчеты об операции по оскоплению, помимо данных современной медицины, получить бывает довольно трудно. Так, для классического мира не существует описания этой процедуры, и в случае с кастратами XVIII в. ни один оскопитель не оставил воспоминаний о своих действиях, а путешествовавшие по Италии не знали, где проводилась эта операция[263]. Похоже, что существуют факторы, объясняющие эту нехватку информации. Такие чувства, как отвращение и стыд, могут быть причиной нежелания говорить об этой практике. Что еще важнее, возникает вопрос о правовом статусе процедуры. Например, римский император Домициан, как известно, запретил кастрацию[264], и, несмотря на спрос на скопцов, тем, кто проводил кастрацию, грозило наказание в виде отлучения от Церкви[265]. Совсем недавно хиджры в Индии вынуждены были совершать этот обряд в обществе, которое считает кастрацию преступной[266], и на Западе «кастраторы» точно так же действуют вне рамок закона[267].

Это не значит, что свидетельств о кастрации вообще нет. Благодаря своим контактам с хиджрами Нанда смогла дать описание этой операции[268]. У хиджр кастрация имеет статус религиозного обряда, знаменующего переход к становлению истинной хиджрой. Операцию выполняет dai ma, что значит «повитуха», – это указывает на символику акта как формы нового рождения. Роль богини Бахучара Мата, которую призывает dai ma, и санкция на совершение обряда подчеркивает религиозное значение этого события. Кастрация у хиджр включает в себя удаление как яичек, так и пениса с помощью ножа, при этом гениталии стягивают веревкой. Мочеиспускательный канал необходимо держать открытым с помощью палочки, чтобы он не закупоривался и не блокировал выделение мочи. Отрезанные гениталии кладут в горшок и закапывают под деревом. Период после операции также имеет символическое значение, приравниваясь к восстановлению после родов. Для китайских евнухов знаменитое описание операции кастрации было дано во второй половине XIX века Джорджем Картером Стентом, британским чиновником в Китае[269]. Стент называет тех, кто выполняет операцию, «ножниками»: они были профессиональными кастраторами, работавшими в императорском городе. Согласие субъекта имеет жизненно важное значение. Как и в случае с хиджрами, все гениталии удаляются ножом, а мочеиспускательный канал остается открытым, в данном случае путем введения «оловянной иглы или трубки». И, опять же, удаленные члены не выбрасывали: они назывались «драгоценностями» и хранились в специальных сосудах. Стент говорит, что это происходит потому, что обладание «драгоценностью» необходимо для обеспечения продвижения по службе и для погребения вместе с телом после смерти, чтобы обеспечить полноту в загробной жизни. Известны и другие сведения о кастрации. Существуют судебные разбирательства и личные свидетельства, которые содержат рассказы о жизни русских скопцов[270]. Совсем недавно в интернете появились сайты о кастрации своими руками.

К счастью, описание операции кастрации в Византии сохранилось в медицинской энциклопедии, составленной в VII веке врачом Павлом Эгинским[271]. В своем «Сокращении медицины» Павел рассказывает, что иногда выполнял эту операцию под давлением «некоторых весьма влиятельных людей», и описывает два метода кастрации: один путем сжатия (κατὰ θλάσιν), а другой путем отсечения (κατ’ ἐκτομήν). Он описывает это так:

Метод сжатия осуществляется следующим образом: детей, еще в младенчестве, помещают в таз с теплой водой, а затем, когда тело размягчится, в том же тазу сжимают яички пальцами, пока они не исчезнут и, раздавленные, больше не будут чувствоваться на ощупь. Метод же отсечения таков: пусть кастрируемого положат спиной на скамью, а мошонку с яичками следует взять пальцами левой руки и, оттянув, сделать скальпелем два прямых надреза, по одному в каждом яичке. Когда яички выйдут, их нужно отрезать от кожи по кругу, оставив только тончайшую связь для сообщения сосудов. Этот метод предпочтительнее метода сжатия: ведь у «сжатых» иногда еще возникает тяга к сношению, так как определенная часть яичек, как представляется, избежала сжатия.

Указав на существование двух методов кастрации (простого повреждения и хирургического удаления яичек), Павел сообщает также, что в Византии удаление самого полового члена (пенэктомия) не было обычным явлением. Это, возможно, объясняет то, почему Лиутпранд Кремонский, отправленный с посольством к византийскому императору Константину VII в 949–950 годах, был так доволен подарком в виде четырех евнухов, известных как карзимасианы, которых он привез для императора: это были евнухи, созданные на Западе торговцами из Вердена для испанского рынка, – у них были удалены оба яичка и пенис[272]. Тот факт, что византийцы обычно использовали термин ἐκτομίας (что означает «отрезанный») для евнуха, предполагает, что метод отсечения был более распространен. О существовании метода сжатия свидетельствуют другие термины для евнухов, такие как θλιβίας («сдавленный») и θλαδίας («сокрушенный»), – греческие слова, использовавшиеся и римлянами[273]. В Новейшее время появилась другая форма кастрации – химическая[274]. В этом случае действие мужских половых гормонов (андрогенов, из которых наиболее известен тестостерон) нейтрализуется приемом лекарств – антиандрогенов. Химическая кастрация может использоваться в медицинских и карательных целях и является более радикальной, чем физическая, так как последняя может оставить в организме некоторое количество тестостерона, поскольку тот вырабатывается не только семенниками.

Однако не все евнухи создаются специально. Существует ряд других типов евнухов, которые также необходимо учитывать. Во-первых, есть случайные евнухи. Пример этой категории – Филетер, правитель из династии Атталидов, которого будто бы раздавила толпа, когда он был ребенком[275]. И это не единичный случай. Позднеантичный военачальник Соломон, служивший при Юстиниане I, как говорили, был также сделан евнухом непреднамеренно, еще будучи в пеленках[276]. В обоих случаях, по-видимому, произошло случайное сжатие. Встречаются и более поздние примеры этого. В случае певцов-кастратов кажется, что многие из них стали евнухами, вероятно, из-за несчастных случаев, таких как укус дикого кабана или падение[277]. Среди русских скопцов были те, кто приписывал свое состояние несчастному случаю: один утверждал, что был ранен на войне с Наполеоном[278]. Такие истории, по-видимому, были также прикрытием для преднамеренной кастрации, как это подозревают в случае с Филетером. Однако представляется вполне вероятным, что существовали и те, чьи гениталии были повреждены случайно. Весьма показательный пример – случай воинов, и Плиний Старший признает, что мужские яички подвержены случайным травмам[279]. Миллан описывает случай с мужчиной в Париже, который в сентябре 1907 года кастрировал своего собственного сына, так как думал, что у того были кровосмесительные отношения с его женой[280]. Совсем недавно, в 2005 году, на веб-сайте BBC News сообщалось о случае женщины, которая в ярости оторвала левое яичко своему бывшему бойфренду[281].

Существуют и те, кто стал евнухом от рождения, или, как говорит Мф. 19:12, «рожденные евнухами». Хороший пример этого из римского мира – галльский софист II века н. э. Фаворин Арелатский[282]. Филострат описывает его как родившегося с двойной природой: и мужчины, и женщины, и обладавшего характерными чертами евнуха: высоким голосом и отсутствием бороды[283]. Он сообщает также, что Фаворин назвал себя евнухом в своем объяснении трех парадоксов своей жизни: хотя он был галлом, он был эллинизирован; хотя он был евнухом, его судили за прелюбодеяние; и хотя он поссорился с императором, он всё еще был жив. Считается, что у Фаворина были неопущенные яички или что он родился без них, и высказывалось предположение, что он страдал синдромом Рейфенштейна[284]. Категория евнухов от рождения прямо упоминается Клавдием Мамертином в его панегирике императору Юлиану[285]. Урожденные евнухи встречаются и в других культурах. Касательно итальянских кастратов существует история о том, что Балани родился с пустой мошонкой, но позже, во время его певческой карьеры, яички у него опустились[286]. Хотя в этом примере можно усомниться, вероятно, что в общину хиджр могут входить и урожденные евнухи[287]. Ансийон ссылается на урожденного евнуха, которого он видел в Берлине в 1704 году: родители возили его по Европе, чтобы заработать денег[288]. Современный термин для описания «урожденных евнухов» – «интерсексуальный», хотя старый термин «гермафродит», несомненно, известен лучше[289]. Наконец, к евнухам могли причислять даже импотентов[290].

Физические последствия кастрации

Возвращаясь к категории преднамеренно созданных евнухов, необходимо установить физические последствия операции по кастрации. Как заметил Руссель, только тех мужчин, которые были кастрированы до наступления половой зрелости, можно считать настоящими евнухами, так как они обладают классическими физическими чертами, присущими евнуху[291]. Удаление или сдавливание яичек у маленьких мальчиков предотвращало наступление половой зрелости из-за недостаточной выработки нужного количества мужских половых гормонов. Это состояние в медицинской терминологии называется первичным гипогонадизмом[292]. Наиболее известными физическими признаками этого состояния, проявляющимися, когда индивид достиг уже зрелого возраста, были отсутствие волос на лице и несломавшийся голос, как мы уже видели у Фаворина. Отсутствие обычного уровня гормонов приводило к отсутствию вторичных половых признаков. Голос оставался высоким, так как увеличения размеров перепончатых голосовых связок из-за воздействия мужских гормонов не происходило[293]. Другими эффектами были сохранение пенисом (в тех случаях, когда он тоже не удалялся[294]) своего детского размера и удлиненные конечности[295]. Кроме того, считается, что кожа становится бледной и морщинистой[296]. Форма тела может быть более похожей на женскую из-за повышенного развития подкожного жира и жировых отложений, сосредоточенных в области груди, бедер и ягодиц, что вызвано преобладанием женских гормонов[297]. Вопрос о физических последствиях кастрации объясняет то волнение, которое проявилось при эксгумации тела Фаринелли в 2006 году из его могилы в Болонье для научного исследования. Оно должно было включать в себя измерение его костей и проведение теста ДНК[298].

Таким образом, нет сомнений в том, что ставший евнухом до наступления половой зрелости отличался физически. Однако не всех мужчин кастрировали до наступления половой зрелости, и физические последствия оскопления в этом случае необходимо рассматривать отдельно. Кастрация после достижения совершеннолетия более распространена в тех случаях, когда этот акт производился добровольно (например, в религиозном контексте: галлы, ранние христиане, русские скопцы и хиджры) или применяется в качестве формы наказания. Обычно видно, что в таких случаях кастрация не создает классических физических особенностей евнуха, поскольку тело уже развилось. Таким образом, постпубертатный евнух не был так визуально заметен, как ставший евнухом до полового созревания.

Помимо физических эффектов, психологические и сексуальные последствия кастрации для евнухов препубертатного и постпубертатного возраста порождают интерес, равно как и неопределенность. Пензер утверждает, что и кастрированные в детстве, и оскопленные во взрослом возрасте страдают от психологической травмы, поскольку последние сразу могут оценить то, что они потеряли, а первые позже понимают, чего они были лишены[299]. Однако, вероятно, это слишком широкое обобщение. Как было установлено, некоторые мужчины хотели быть кастрированы и потому, по-видимому, не жалели о своем поступке, если только позже не передумали. Что же касается тех, кого кастрировали против их воли, то без серьезных личных свидетельств и документов нам приходится лишь строить догадки. Влияние кастрации на сексуальную жизнь индивидуумов вызывает еще больше вопросов. Существует множество историй о сексуальной активности евнухов. Ювенал превозносит сексуальную ценность постпубертатного евнуха: его пенис развит, и (что обычно для евнуха) нет риска оплодотворения[300]. В своем трактате «Об истинной непорочности в девстве» Василий Анкирский, епископ IV века (и бывший врач), предупреждал девственниц об опасностях постпубертатных евнухов, которые всё еще горят желанием, но которым не нужно беспокоиться о том, что женщины от них забеременеют[301]. В той же поздней античности монах Павел Элладик рассказывает в своем письме историю монаха-евнуха Евтропия, который вожделел своего крестника до такой степени, что эякулировал[302]. Поскольку Евтропий первоначально служил в знатном доме, будучи секретарем знаменитой Юлианы Аникии, вполне вероятно, что он стал евнухом еще до полового созревания. Однако в своем труде «В защиту евнухов» Феофилакт Охридский заявляет, что такие евнухи не страдали от ночных поллюций, в отличие от неоскопленных монахов, хотя его утверждение кажется необычным[303]. Имеются многочисленные сообщения о сексуальных связях певцов-кастратов, которые должны были быть евнухами препубертатного возраста[304]. Пешели скептически относятся к тому, что кастрат мог вступать в сексуальные отношения с женщиной до такой степени, чтобы совершать половой акт, однако Барбье признает, что это было возможно, хотя и предупреждает об опасностях обобщений. Современные исследования русских скопцов также рассматривали вопрос о сексуальном влечении у них[305]. Они приходили к противоположным выводам: от его полного отсутствия до сильного присутствия, причем последнее повторяет точку зрения Василия Анкирского. Тот несомненный факт, что кастрация среди скопцов могла происходить в разном возрасте, и что были различия в полноте этой процедуры, и некоторые скопцы мужского пола вообще не подвергались кастрации, лишь усиливает неопределенность. Примечательно, однако, что медик Пеликан подчеркивал утрату ими полового влечения. В ХХ веке предпринимались попытки получить более конкретную информацию, хотя они, как правило, были сосредоточены на постпубертатных евнухах, так как препубертатные евнухи стали более редки с ослаблением феномена певцов-кастратов и придворных евнухов[306]. Обзор Таубера показал, что данные, полученные от других евнухов, с которыми ему приходилось работать, не всегда были четкими, хотя Таубер и заметил, что сексуальные последствия кастрации определялись не только физически: многое зависело от обстоятельств жизни конкретного человека. Однако он смог сделать вывод, что после кастрации может возникнуть «широкий спектр сексуальных реакций». Интересно, что в его рецензии на исследование русских скопцов говорится, что двадцатилетний молодой человек, которому удалили яички на десятом году жизни, смог достичь эрекции. Исследование Вилле и Байера, посвященное кастрации в Германии, выявило разнообразие сексуальных последствий кастрации. Они утверждают, что

сексуальный интерес, либидо, эрекция и эякуляция обычно снижались в 75 % случаев в течение 6 месяцев. Примерно 10 % оставались сексуально активными в течение многих лет на несколько сниженном уровне, в то время как 15 % сообщили о сексуальном возбуждении в течение более длительного периода времени, но им требовалась более интенсивная стимуляция для сексуальной разрядки.

Таким образом, ясно, что даже в современном мире качество информации может быть неудовлетворительным[307], и что все те, кто подвергся кастрации, не обязательно страдают одинаково в плане сексуальной активности. Утверждение о том, что у препубертатных евнухов почти не было сексуального влечения, тогда как у постпубертатных евнухов оно было значительно снижено или отсутствовало, хотя они могли (если у них был пенис) испытывать эрекцию и эякуляцию[308], может быть, в общем и целом, принято при условии допущения разных вариантов в этом аспекте[309]. Вероятно, это можно объяснить различным уровнем тестостерона, который возможен у человека после кастрации. Следует также признать, что в наше время хирургическая кастрация может быть дополнена гормональной терапией. Например, взрослые мужчины, которые стремятся к кастрации, но хотят оставаться сексуально активными, могут вводить себе тестостерон[310], а Нанда столкнулась с хиджрой, которая усиливала свою феминизацию, принимая женские гормоны[311]. Таким образом, естественные эффекты кастрации могут быть химически уменьшены или усилены. Наконец, следует также понимать, что, даже если бы евнухи не обладали сексуальной силой, они всё равно могли бы иметь ценность в качестве сексуальных партнеров[312].

Идейные последствия кастрации

Кастрация, впрочем, порождала не только физические последствия: она оказывала влияние и на то, как евнухи воспринимались с точки зрения пола и характера. Например, Миллан отмечает согласие большинства современных авторов в том, что «евнух – это существо, деградировавшее морально так же, как и физически, и его двойственность, инстинкт крови, трусость и зависть составляют саму основу его темперамента» (хотя на самом деле он рассуждает шире, чем кажется, и считает, что евнухов следует судить как личностей и следует принимать во внимание их обстоятельства[313]). Идеи о поле и характере евнухов будут подробно рассмотрены в последующих главах, а настоящая глава завершится несколькими предварительными комментариями об идейных последствиях оскопления.

С точки зрения пола факт кастрации может привести к тому, что евнухи будут рассматриваться как нечто сродни женщинам. Это особенно ясно видно в греко-римской медицинской традиции, особенно в аристотелевском корпусе[314]. В Древней Греции считалось, что между телами мужчин и женщин существуют основополагающие различия, которые выражались в обычных терминах для их описания: тела мужчин были горячими и сухими, тогда как тела женщин – холодными и влажными[315]. В своем труде «О возникновении животных» Аристотель прямо заявляет, что из-за своего увечья евнухи переходят в женское состояние[316]. Это становится ясно также, когда он пытается объяснить, почему мужчины могут облысеть, но с женщинами, детьми и евнухами этого не происходит. Он пишет так:

Люди в своих возрастах минуют лето и зиму. Вот почему никто не лысеет до полового акта, а тогда для тех, кто таковы по природе, [облысеть] легче. Ведь по своей природе мозг – это самая холодная часть тела, а половой акт охлаждает, ведь он есть выделение чистого и природного тепла. Поэтому совершенно понятно, что мозг чувствует это первым… А женщины не лысеют, ведь их природа близка природе детей: обе не вырабатывают семенную секрецию. И евнух не становится лысым из-за своего превращения в женщину, а появляющиеся позднее волосы у него либо не растут, либо выпадают, если евнухам случится их иметь, за исключением лобка. Ведь и у женщин первых нет, а вторые растут на лобке. Это искажение есть переход от мужского к женскому[317].

Такое отождествление евнухов с женщинами можно найти и у римских писателей, например в стихотворении Катулла об Аттисе: как только этот галл оказался кастрирован, его называют уже не «он», а «она»[318]. Мнение о том, что евнухи феминизированы, имело последствия в том, как они должны были себя вести. Им приписывается поведение, которое обычно ассоциировалось с женщинами.

Всё это подводит нас к вопросу о характере евнухов, и самое устойчивое суждение по этому поводу проистекало из того факта, что они не могли иметь потомства. Одно из таких мнений заключалось в том, что евнухи были заняты накоплением денег для себя, так как у них не было детей, которым они могли бы их завещать. По сути, скопцы были скупцами[319]. Эта точка зрения имела очень долгую историю: она встречается и у позднеантичного историка Аммиана Марцеллина[320], и в представлениях о русских скопцах[321]. Интересно, что в греко-римском мире евнух, по всей видимости, ассоциировался с ролью казначея. Атталиду Филетеру царь Лисимах доверил крепость Пергам, где хранились его богатства, так как Лисимах был разгневан тем, что царь-соперник описывал его как казначея, ибо это пятнало его сравнением с евнухом[322]. В позднеантичный период евнухи всё еще выполняли роль казначея (сакеллария) – например, Нарсес, более известный своими победами над готами[323]. Эту роль они сохраняли и в Византии: евнух Лев, заказчик Библии Льва, был сакелларием[324].

Заключение

Кастрация занимает центральное место в изучении евнухов, но это предмет, исследование которого весьма проблематично. Информации об этой операции недостаточно, а степень и последствия кастрации могут различаться. Кроме того, относительно недавние разработки в области химической кастрации и химической терапии, связанной с кастрацией, внесли совершенно новый вклад в эту тему. Ясно то, что она была распространена на протяжении всей истории человечества по целому ряду причин, а не только из-за желания создавать евнухов. Очевидно также, что тема кастрации всегда вызывала сильные реакции, и не только на саму операцию, но и на ее последствия. Все эти факторы необходимо учитывать, когда мы пытаемся понять феномен евнуха.

Глава 4

Придворные евнухи в поздней Римской империи

Введение

Одна из отличительных черт поздней Римской империи – появление института евнухов при императорском дворе. Это новшество особенно отмечалось многими авторами IV века и нашло отражение в карьере нескольких выдающихся главных спальничих, например Евсевия и Евтропия. В настоящей главе мы проследим этот феномен на протяжении Поздней античности (IV–VI века), но особое внимание уделим изучению того, почему придворные евнухи стали столь характерной чертой Римской империи в этот период. По этому поводу было выдвинуто несколько теорий, и все они будут здесь рассмотрены и оценены, прежде чем сделать окончательный вывод.

Придворные евнухи в Поздней античности

Как уже отмечалось, римские императоры, правившие до IV века, были хорошо знакомы с евнухами[325]. Императорский дворец, как и другие элитные дома, мог иметь среди прислуги и рабов-евнухов. Однако общепризнано, что в Поздней античности евнух стал институциональной особенностью двора[326]. Евнухи образовывали особую группу, постоянно служившую при императорах. Они обычно классифицируются как спальничие (кувикуларии), во главе которых стоит главный спальничий (praepositus sacri cubiculi)[327]. Как этой группе, так и отдельным придворным евнухам позднеантичные источники приписывают обретение политической власти благодаря влиянию на римских императоров.

Одно из наиболее ярких описаний положения и власти евнухов при позднем римском дворе – рассказ историка Аммиана Марцеллина о правлении Констанция II (337–361)[328]. Хотя Аммиан писал свою историю в конце IV века, в царствование Констанция он активно участвовал в военных и политических делах, будучи офицером при военачальнике Урсицине. Много внимания он уделяет Евсевию, главному спальничему императора[329]. Ведущая роль евнуха в управлении империей и его влияние на Констанция и его коллег-чиновников ярко подчеркнуты. Евсевий был ключевой фигурой, он предупреждал императора об опасностях, которые исходили от таких влиятельных лиц, как военачальник Урсицин и цезарь Галл, и принимал меры против них[330]. Значение Евсевия при дворе было таково, что другие чиновники искали его благосклонности и старались угодить ему[331]. Ведущая роль этого евнуха в царствование Констанция подтверждается тем фактом, что после смерти Констанция Евсевий участвовал в спорах о том, кто должен быть следующим императором. При следующем императоре, Юлиане (361–363), который инициировал судебные процессы над ведущими должностными лицами предыдущего царствования[332], Евсевий был казнен. Описывая судьбу главного спальничего, Аммиан размышляет о той степени власти, которой он достиг при Констанции, и утверждает, что власть его была почти равна власти императора[333]. Широкое присутствие евнухов при дворе Констанция и их влияние также упоминаются этим историком, который однозначно идентифицирует их как евнухов или спальничих. Он пишет, что они смогли спасти спальничего Горгония от наказания, добиться прекращения дела против магистра конницы Арбитиона и настроить Констанция против Урсицина[334].

Хотя Аммиан сосредоточен, прежде всего, на описании той власти, которой евнухи обладали при Констанции, ибо это часть сознательного очернения им этого императора и параллельного восхваления Урсицина и Юлиана[335], он тем не менее указывает, что евнухи были общей чертой позднего римского двора. Как цезари, Галл и Юлиан имели своих собственных главных спальничих, Горгония и Евферия соответственно, причем последний появился в императорском дворце при Константине Великом (306–337) и уже служил Константу (337–350)[336]. Спальничие имелись, согласно источникам, и у Валентиниана I (364–375), евнухи прямо упоминаются как часть двора его брата Валента (364–378)[337]. Множество других авторов IV века лишь усиливают наше представление о том, что евнухи были неотъемлемым элементом позднего римского двора и что они составляли могущественную силу. В своем рассказе об ужасных судьбах тех императоров, которые преследовали христиан, и об изменении религиозной обстановки при Константине и Лицинии в 310-х годах Лактанций кратко, но драматично описывает придворных евнухов[338]. Упоминая меры, принятые Диоклетианом (284–305) в своем собственном доме, Лактанций сообщает, что они включали в себя казнь евнухов, хотя те «некогда пользовались большой властью» и «Диоклетиан и весь дворец зависели» от них. Столь же краткий, но важный комментарий дает антиохийский софист Либаний, рассказывая о судебной реформе Юлиана после его вступления на престол в 361 году. Император избавил дворец от тех, кого считал ненужной челядью, включая евнухов, которые «по численности своей превосходили мух вокруг стад весной»[339].

Другие тексты IV века показывают еще большую озабоченность темой евнухов. Яркий пример этого – пресловутая «История августов»[340]. Это собрание биографий императоров от Адриана (117–138) до Карина (283–285), написанных разными авторами в царствование Диоклетиана и Константина. Впрочем, обычно считается, что эти жизнеописания были делом рук одного автора, который создал их в конце IV или даже в начале V века[341]. Таким образом, историческая ценность этого текста ставится под сомнение. Что же касается озабоченности придворными евнухами, то замечания на эту тему сосредоточены в биографии Александра Севера (222–235), хотя всплывают также в жизнеописаниях Гелиогабала (218–222) и Гордиана III (238–244). Суть этих замечаний состоит в том, чтобы осудить влияние евнухов при римском дворе и восхвалить тех императоров, которые предпринимали меры, чтобы остановить его. Александр Север высоко оценивается здесь за то, что лишил евнухов того положения и власти, которых они достигли при дворе его предшественника. Гелиогабал, напротив, порицается как раб своих евнухов: ведь именно при нем они приобрели высокий статус и влияние[342]. Сообщается, что Александр ограничил функцию евнухов при дворе их более традиционной ролью по уходу за женщинами, а прочих раздал своим друзьям[343]. Он был непреклонен в том, что у них не должно быть политической власти, как то было в предыдущее царствование[344]. Гордиан III также восхваляется за решение проблемы придворных евнухов[345]. Учитывая характер «Истории августов», считается, что эти подробности касательно придворных евнухов времен Гелиогабала, Александра Севера и Гордиана не следует воспринимать как историческую реальность. Их рекомендуют понимать скорее как отражение состояния империи в IV веке, когда евнухи стали значительным и влиятельным элементом при дворе, чему некоторые императоры действительно противодействовали[346]. Такая интерпретация подтверждается тем, что автор иногда высказывает свое личное мнение или замечания касательно «современных» дел. В биографии Александра Севера он с осторожностью признает, что император, для которого он пишет (предположительно, Константин), сначала сильно зависел от своих евнухов, но затем ограничил их власть[347]. В жизнеописании Аврелиана (270–275) он рассматривает свойства дурного императора, и перечисляет в качестве одного из них скупых евнухов[348]. Таким образом, автор «Истории августов» считает само собой разумеющимся, что он живет в мире, где всегда существовали придворные евнухи, которые могли достичь большого влияния и власти.

Заслуживает упоминания еще один текст – первая инвектива Клавдиана против евнуха Евтропия[349]. Поэт-александриец написал ее в 399 году, когда Евтропий, главный спальничий императора Аркадия (395–408), занял древнюю римскую должность консула[350]. Произведение было составлено в обстановке политической напряженности между дворами Аркадия и его брата Гонория (395–423), первый из которых базировался на востоке в Константинополе, а второй – на западе в Италии. Поскольку оба императора были молоды, власть в большей степени принадлежала фактическим правителям: на востоке это был Евтропий, а на западе – полководец Стилихон. Клавдиан получил роль «придворного поэта» при западном дворе, и потому его литературные нападки на Евтропия могут служить примером политической конкуренции, существовавшей между двумя дворами[351]. Хотя инвектива Клавдиана направлена на отдельного человека, она тем не менее описывает те власть и статус, которых придворные евнухи могли достичь в империи. В ней описана карьера Евтропия в качестве раба до его поступления на императорскую службу, а также детали его деятельности и влияния как чиновника. Они включали в себя и военную функцию, поскольку он возглавлял кампанию против гуннов[352]. Евнух занимал консульский пост, что указывает на его политическое значение и, по-видимому, этот факт и спровоцировал инвективу, так как Клавдиан начинает с того, что фокусируется на этом событии как на некоем возмутительном предзнаменовании[353]. Общее впечатление, которое создает поэт, состоит в том, что Евтропий фактически правил Восточной империей.

Рассмотренные выше тексты показывают, что в IV веке евнухи были обычным элементом позднего римского двора и что они могли достигать политической власти. Они указывают и на то, что такая ситуация могла вызывать и враждебную реакцию. Та глубина, до которой могла дойти эта ненависть, лишь усиливает наше впечатление о значении придворных евнухов в аппарате управления империей. «История августов» утверждает, что некоторые императоры стремились ограничить присутствие и влияние евнухов при дворе. Самый известный пример императора, преследовавшего такие цели, – Юлиан (361–363). Это обстоятельство подробно описывается в источниках о его царствовании, включая труды самого Юлиана. Основным мотивом, как правило, называется оптимизация многочисленной придворной прислуги по экономическим соображениям[354], но в этом начинании есть и элемент критики самой природы предыдущего правления. Юлиан замечает, что при Констанции слово «евнух» часто упоминалось и почиталось, но при нем оно употребляется как оскорбление и упрек[355]. В речи, восхваляющей Юлиана, Клавдий Мамертин, один из консулов 362 года, напоминает о неприятной ситуации, которая существовала во время правления Констанция II, когда представители элиты, стремившиеся занять должность, должны были заискивать перед придворными евнухами из-за благосклонности к ним императора[356]. Тут сразу вспоминается главный спальничий Евсевий, и вполне возможно, что Юлиана на его действия спровоцировала неприязнь к этому конкретному евнуху. Безусловно, он в некоторой степени винил Евсевия в своих плохих отношениях с Констанцием, и этот евнух сыграл определенную роль в падении его единокровного брата Галла. Главный спальничий был одной из главных жертв судебных процессов, проходивших в Халкидоне в начале правления Юлиана. Другим императором IV века, который, по общему мнению, выступал против могущественных придворных евнухов, был Магн Максим (383–387). Военный, который пришел к власти, провозглашенный своими войсками в Британии, Максим старался стать важным политическим игроком на Западе. Сообщается, что он отказался держать евнухов в качестве стражей при своем дворе и что спальничим у него был не евнух, а старик, сопровождавший его с юности[357].

Итак, враждебные чувства по отношению к придворным евнухам могли отражаться в действиях некоторых императоров. Однако, как замечает Гюйо, их возможности обходиться без евнухов существовали пределы[358]. Несмотря на свое враждебное отношение к евнухам, Юлиан, поддерживал хорошие отношения с некоторыми из них. Например, с Мардонием, который учил Юлиана в детстве и который, как рассказывают, и привил ему любовь к эллинской культуре, в частности к Гомеру[359]. Конечно, Мардоний не был придворным евнухом, но есть случай Евферия, который был главным спальничим Юлиана во время его правления в Галлии. Этот евнух, по-видимому, оказал Юлиану важные услуги, в частности, дважды выступал в качестве его посла к Констанцию, в 357 и 360 годах[360]. Обычно считается, что Евферий оставался в хороших отношениях с Юлианом и после его прихода к единоличной власти, а Гюйо отмечает, что при нем активно действовал и другой евнух. Вудс поставил под сомнение оба эти предположения, хотя и поддерживает общий вывод Гюйо о том, что придворные евнухи не исчезли полностью во время правления Юлиана, приводя свидетельство Либания[361]. Что касается Магна Максима, то, несмотря на его заявление, когда епископ Амвросий Медиоланский прибыл в Трир в 387 году для свидания с этим императором, он встретился там с его главным спальничим, который был евнухом[362]. Как кажется, даже те императоры, которые решительно выступали против придворных евнухов, не могли полностью отказаться от их услуг. Император, которого «История августов» восхваляла за то, что он пресек влияние евнухов, также не удалил их полностью от двора[363]. Это еще сильнее подтверждает наш вывод, что евнухи были постоянным элементом позднего римского двора в IV веке, несмотря на свидетельства об определенной озабоченности той властью, которой они могли достичь.

Тот факт, что евнухи по-прежнему встречаются в качестве ключевых служителей при дворе в V–VI веках, показывает, что традиция придворного евнушества в Римской империи полностью прижилась. Несколько евнухов особенно выделились при Феодосии II (408–450). Важную роль в начале его правления сыграл персидский евнух Антиох[364]. Антиох был кувикуларием при Аркадии и наставником его сына Феодосия. Когда Феодосий сам стал императором, евнух стал его главным спальничим. Хронист Иоанн Малала сообщает, что Антиох был настолько могущественен, что контролировал все дела, но Феодосий в конце концов разгневался на него и заставил его стать монахом и пресвитером, хотя возможно, что этот евнух просто стал жертвой борьбы за власть при дворе[365]. Еще более запомнился евнух Хрисафий, который в 449 году составил заговор с целью убийства гунна Аттилы[366]. Хрисафий был доминирующей фигурой при дворе в последнее десятилетие правления Феодосия, хотя не сообщается, что он занимал должность praepositus sacri cubiculi, – он описывается как спафарий и кувикуларий[367]. Малала приписывает его влияние на императора тому факту, что Феодосий вожделел этого евнуха, который был чрезвычайно красив[368]. Еще один знаменитый главный спальничий Феодосия – Лавс. Он обязан своей славой не своей политической роли, а тому факту, что заказал сборник историй о христианских подвижниках, известный как «Лавсаик»[369]. Впрочем, следует отметить, что ни один современный ему источник прямо не называет Лавса евнухом.

Хотя евнухи особенно ассоциируются с двором Феодосия II, они, очевидно, были общим элементом для любого императорского двора[370]. Например, у Анастасия I (491–518) был главный спальничий Амантий[371]. После смерти императора евнух планировал посадить на престол своего союзника, но был казнен более успешным преемником Анастасия Юстином I (518–527)[372]. При Юстиниане I (527–565) упоминается один из самых известных придворных евнухов, Нарсес[373]. Евнух армянского происхождения, Нарсес был кувикуларием, оказавшим императору важную услугу. В 532 году в качестве спафария он участвовал в подавлении восстания Ника в Константинополе[374], а позже ему было поручено вести войну против готов в Италии, которую он успешно завершил[375]. В ходе своей карьеры Нарсес служил, кроме того, казначеем и главным спальничим[376]. Евнухи Евфрат и Каллиник также отличились в царствование Юстиниана. Прокопий Кесарийский описывает абасга Евфрата как главу придворных евнухов: он рассказывает, как император поручил этому евнуху отправиться в Абасгию, чтобы приказать тамошним правителям отказаться от практики кастрации своих подданных и продажи их ромеям[377]. Что касается Каллиника, то он был главным спальничим императора и весьма трогательно восхвален в эпиграмме Леонтия Схоластика[378]. Он сыграл решающую роль и во вступлении на престол Юстина II (565–578), племянника и преемника Юстиниана[379].

Чтобы оценить значение придворных евнухов для поздней Римской империи, полезно познакомиться и с теми документальными свидетельствами, которые проливают свет на их социальный статус. Например, римское законодательство указывает на тот сан, который получали главные спальничие[380]. К концу IV века высшим должностным лицам были доступны три придворных сана. Это были, в порядке убывания, illustris («сиятельный»), spectabilis («видный») и clarissimus («славнейший»), причем последний был старым титулом, обозначающим сенаторский статус. По крайней мере, с 384 года главные спальничие числились среди illustres[381]. В 422 году Гонорий и Феодосий II издали закон о главных спальничих, в котором говорилось, что те, кто занимает эту должность, должны были иметь тот же сан, что и префект претория, префект города и magister militum[382]. Этот закон отражает тот факт, что сан illustris был подразделен на категории, но теперь главные спальничие должны были принадлежать к высшему разряду. Помимо законодательства, еще один показательный источник – это Notitia dignitatum, документ, датируемый концом IV – началом V века, где подробно описываются гражданские и военные должности как восточной, так и западной половины империи[383]. Несмотря на сложный характер этого текста, он раскрывает статус должности praepositus sacri cubiculi. На Востоке главный спальничий занимает место после префектов претория, префекта города Константинополя и magister militum, тогда как на Западе он стоит после префектов претория, префекта города Рима, магистра пехоты и магистров конницы[384]. В Notitia dignitatum указано также, что главный спальничий Востока имел сан illustris[385]. Другими почетными титулами, которые могли получить евнухи, были комит, патриций и консул, хотя пресловутый Евтропий был единственным евнухом, удостоившимся последнего отличия[386].

Прежде чем перейти к рассмотрению вопроса о том, почему придворные евнухи были столь характерной чертой поздней Римской империи, будет небесполезно сделать несколько дополнительных замечаний. Фундаментальный аспект, заслуживающий комментария, – это власть придворных евнухов, особенно главных спальничих. Были предприняты попытки проанализировать сферу компетенции данной должности[387], но ключевой фактор, объясняющий ее политическое значение и значение придворных евнухов вообще, – это доступ к императору[388]. Придворные евнухи были привилегированной группой, поскольку регулярно лично контактировали с императором, учитывая контекст их обязанностей. Они могли оказывать на него влияние – факт, который признают и современники. Например, Аммиан отмечает возможность придворных евнухов очернить Урсицина перед Констанцием, Малала подчеркивает свободный доступ (παρρησία) Хрисафия к Феодосию II, а Леонтий Схоластик описывает ту близость, которая была у Каллиника с Юстинианом[389]. Этот фактор заставлял и других членов общества ценить придворных евнухов как средство достучаться до императора, тем самым еще больше усиливая их власть[390].

До сих пор настоящая глава была сосредоточена преимущественно на должности главного спальничего и всей группе кувикулариев, но следует отметить, что для евнухов существовали и другие конкретные должности. Как правило, они рассматриваются как служители, подчиненные главному спальничему[391]. Среди этих чиновников были primicerius sacri cubiculi (надзиратель священной опочивальни), castrensis sacri palatii (управляющий священным дворцом), comes domorum per Cappadociam (комит императорских поместий в Каппадокии) и comes sacrae vestis (комит священных одеяний). Эти должности впервые появляются в разные моменты IV–V веков, так что система должностей, видимо, со временем эволюционировала. Следует, однако, отметить, что не все эти должности обязательно занимали евнухи. Например, первым евнухом, про которого известно, что он занимал должность castrensis, был Амантий, который был castrensis императрицы Евдокии, жены Аркадия, и первым castrensis, названным кувикуларием[392]. Однако ясно, что, как и в случае с должностью главного спальничего, эти должности могли дать их владельцу высокий социальный статус. Notitia dignitatum перечисляет primicerius sacri cubiculi и castrensis sacri palatii в числе spectabiles[393]. В дополнение к этим должностям евнухи встречаются в роли главного телохранителя (спафария) и казначея, как уже было отмечено.

Наконец, следует подчеркнуть, что евнухи были не только характерной чертой позднеантичного двора на Востоке, но встречались при дворе и на Западе[394]. Несмотря на ориенталистский тон упреков Клавдиана в адрес Евтропия, ясно, что в поздней Римской империи придворные евнухи были общеимперским, а не чисто восточным феноменом. Когда император Констанций II жил на Западе в первой половине 350-х годов, главным образом в Милане, с ним был его главный спальничий Евсевий. Будучи цезарем на Западе, Юлиан назначил Евферия своим главным спальничим, причем этот евнух уже служил Константу на Западе. Реакция Магна Максима на придворных евнухов была явно необычной и в любом случае не нашла продолжения. Грациан (367–383) и Валентиниан II (375–392), как и их отец Валентиниан I, привечали евнухов при дворе[395]. Евнухи Арсакий и Терентий оказали Гонорию (395–423) добрую услугу, отвезя Евхерия, сына Стилихона, в Рим и казнив его там. Терентий был награжден должностью praepositus sacri cubiculi, а Арсакий назначен его заместителем[396]. Узурпатор Константин отправил евнухов с дипломатической миссией к Гонорию[397]. Как было отмечено, Notitia dignitatum указывает, что существовал главный спальничий Запада, как и Востока; известно, что в 454 году Валентиниан III (425–455) убил военачальника Аэтия с помощью своего главного евнуха[398]. Менее драматично упоминание об Аколии, praepositus sacri cubiculi при Валентиниане III[399]. Даже после падения Западной Римской империи традиционная должность главного спальничего и придворного евнуха сохранялась в VI веке при романизированном дворе остготского короля Теодориха (493–526), базировавшемся в Равенне на севере Италии[400]. Одна надпись свидетельствует о существовании Седы, евнуха и кувикулария Теодориха[401]. Известен также praepositus cubiculi Теодориха Тривила[402].

Зачем нужны евнухи при дворе?

В первой части настоящей главы речь шла о том важном положении, которое евнухи занимали и сохраняли при поздних римских императорах. Теперь же перейдем к рассмотрению того, почему дело обстояло именно так. Этот вопрос имеет универсальное значение для феномена использования евнухов при царских и императорских дворах, и историки предлагали для него различные объяснения. Одна из простейших теорий использования евнухов монархами состоит в их роли охранителей женщин[403]. Поскольку евнухи считались безопасными партнерами для женщин (или, по крайней мере, было понятно, что те от них не могут забеременеть), эта функция считалась для них подходящей. Примечательно, что те дворы, при которых существовали гаремы, можно было отличить и по более широкому использованию евнухов, например китайский или османский[404]. Даже в римском обществе встречается представление о том, что евнухи – подходящие слуги для женщин. В комедии Теренция «Евнух» (161 год до н. э.) изображен евнух Дор, которого дарят в дом куртизанки Фаиды[405]. Место Дора занимает неевнух Херея, сумевший таким образом получить доступ к молодой девушке Памфиле, чьей любви он в конце концов добивается. В императорский период Плавтиан, префект претория при Септимии Севере (193–211), по рассказам, кастрировал 100 знатных римских граждан, чтобы они служили его дочери Плавтилле слугами и учителями[406]. В поздней Римской империи представительницы элиты, включая императриц, обычно находились в обществе евнухов[407]. В знаменитом 22-м письме Иеронима к Евстохию о девственности упоминается римская матрона, раздававшая деньги нищим в храме святого Петра, и указывается, что ее сопровождали евнухи (semiviris – «полумужчины»)[408]. Мать Юлиана Василина обучалась у евнуха Мардония, а императрица Евсевия общалась с Юлианом через своих евнухов[409]. Впрочем, можно спорить о том, стали ли евнухи выполнять роли слуг и чиновников при мужчинах и действовать на мужской политической арене просто из-за расширения своих обязанностей за пределы женской сферы[410]. Их значение для правителей-мужчин было так велико, что маловероятно, чтобы они получили эту должность не напрямую. Весьма показательно, что в поздней Римской империи императрица обзавелась собственным главным спальничим только в V веке, – направление заимствования было от мужчин к женщинам[411].

Даже если евнухи и появились впервые при дворе и во дворце, чтобы ухаживать за женщинами, ясно, что цари и императоры считали их незаменимыми по другим причинам. Альтернативная точка зрения, что только «слабые» правители-мужчины зависели от евнухов, тогда как «сильные» могли обходиться без них, имела своих последователей в прошлом и была убедительно опровергнута[412]. «Сильные» императоры использовали евнухов с такой же вероятностью, а власть евнухов была скорее институциональной, а не просто зависела от особенностей характера монарха.

Конечно, историки искали альтернативные объяснения использованию монархами евнухов. В своем исследовании о евнухах в исламе Аялон утверждает, что именно преданность евнухов делала их столь ценными для правителей[413]. Он пишет, что как раз это качество и «составляло саму основу их успеха в исламской и в других цивилизациях». Интересно, что к такому выводу его привели не только источники о деятельности евнухов в исламском мире, но и наблюдения древнегреческих авторов, в частности Геродота, а также Ксенофонта. Геродот примечателен своей высокой оценкой значения евнухов для персидских царей как верных и преданных слуг. Рассказывая о мести евнуха Гермотима человеку, который его кастрировал, он отмечает, что «варвары» считают евнухов особенно заслуживающими доверия[414]. Аялон цитирует также рассказ Ксенофонта о мотивах Кира Великого (560/59–530 годы до н. э.) использовать евнухов на своей службе[415]. Их верность была здесь решающим фактором, но, в отличие от Геродота, Ксенофонт объясняет, почему считалось, что евнухи обладают этим свойством[416]. Они были преданы царю потому, что у них не было других связей (например, с детьми или женщинами), в которые можно было бы вкладывать деньги, а также потому, что другие члены общества относились к ним враждебно, так как они были евнухами[417]. Царь предложил им награду и защиту, и они отплатили ему абсолютной лояльностью.

Доверие к евнухам проявляется и в более современных контекстах: так, было высказано предположение, что популярность хиджр в качестве депутатов заключается в «отсутствии у них семейных связей», то есть в решении обычной проблемы «кумовства и коррупции»[418]. Для поздней Римской империи вера в лояльность евнухов привела к появлению альтернативной этимологии слова «евнух», приведенной Епифанием Кипрским в его «Панарионе», трактате против ересей, написанном в конце IV века[419]. Прочные отношения между поздними римскими императорами и их главными евнухами действительно существовали, как показывают примеры Констанция II и Евсевия, Аркадия и Евтропия, Феодосия II и Хрисафия, Юстиниана и Каллиника. Тот факт, что некоторые евнухи были казнены следующим правителем после смерти «своего» императора, еще раз свидетельствует о единении, которое могло существовать между правителем и слугой[420]. Возможно, следует отметить, что даже певцы-кастраты могли выполнять некие миссии для важных лиц и приобретать политический вес. Например, Атто Мелани стал королевским камергером в Париже, будучи секретным агентом кардинала Мазарини, а Фаринелли не только пел при испанском дворе, но и выполнял политические и административные функции и был удостоен звания командора ордена Калатравы[421]. Впрочем, как указывает Ксенофонт, лояльность евнухов правителям была в значительной степени обусловлена их социальной изоляцией: фактически у них не было другого выбора. Таким образом, проявляемая ими преданность была скорее рациональной реакцией на собственную ситуацию, чем присущим им положительным качеством.

Кроме того, существовал и противоположный взгляд на евнухов. Вероломные евнухи фигурируют в рассказе Ктесия об истории Персии наряду с преданными[422]. Особенно памятен заговор евнуха Артоксареса с целью заменить собой Дария II (423–405/4 годы до н. э.) на престоле, для чего он изготовил себе фальшивую бороду и усы, чтобы сойти за полноценного мужчину[423]. Правдива эта история или нет, но она указывает на тот факт, что сосуществовали противоположные представления о евнухах: их могли идеализировать как верных слуг, но и демонизировать как вероломных предателей[424]. Последняя характеристика может быть крайностью, но очевидно, что придворные евнухи могли преследовать и свои собственные цели. Драматичный пример этого – случай араба Самоны, главного евнуха византийского императора Льва VI (886–912), который попытался покинуть империю и убежать на родину[425]. Даже у Геродота есть пример евнуха, который заботится о своих собственных интересах, ухватившись за возможность сбежать с сокровищами[426]. Пример из эллинистического времени представляет Филетер, которому Лисимах доверил Пергам и свою сокровищницу, но он продолжал создавать базу для собственной власти[427]. Несмотря на то, что Аялон настаивал на преданности придворных евнухов, чтобы объяснить их значение, он понимал, что действия некоторых исламских евнухов не подтверждают такой вывод[428]. Однако он предпочитал считать, что нарушение преданности происходило редко.

Как указывает Ксенофонт, важным фактором предполагаемой преданности евнухов было то, что у них не было собственных жен, любовниц или детей. Историки отмечали еще один элемент, способствующий социальной изоляции придворных евнухов: они были рабами или слугами иноземного происхождения[429]. Это наиболее очевидно для исламских придворных евнухов, особенно в Османской империи. Поскольку Пророк запретил кастрацию, единственным возможным источником поставки евнухов стали немусульманские земли. Яснее всего это видно по использованию османскими султанами черных евнухов, получивших дурную славу из-за ориенталистских картин гарема, которые способствовали формированию образа евнуха в представлении широких масс[430]. Менее известно то, что при османском дворе использовались и белые евнухи[431]. Казус Османской империи иллюстрирует тот общий момент, что в исламских государствах придворные евнухи, как правило, были этническими чужаками[432]. Учитывая важность получения иноземных евнухов, Аялон отмечает, что они не могли иметь своих собственных семей (таким образом, их преданность не разделялась) и не могли создать свою собственную династию[433]. Точно так же и в поздней Римской империи существовало отвращение к кастрации собственных граждан, но допускалось, чтобы иностранцы выполняли роль придворного евнуха. Константин I (306–337) постановил, что евнухов не должно создавать в Римской империи, а Лев I (457–474) позже определил единственный допустимый источник евнухов – импорт кастрированных варваров[434]. В IV веке римский грамматик Элий Донат утверждал, что на Востоке евнухи происходили из Армении, а в VI веке Прокопий Кесарийский заявлял, что во время правления Юстиниана I большинство евнухов при императорском дворе в Константинополе происходили из Абасгии на восточном берегу Черного моря[435]. Евнухи-иностранцы встречались и при китайском дворе. Цай отмечает, что при династии Мин они поставлялись из Вьетнама и Кореи, и отмечает, что существовали «веские причины для назначения евнухов из других рас и племен на должности, заслуживающие доверия, так как одной из главных забот императора была безопасность императорской династии. Лучшим способом сберечь ее и сохранить придворную тайну было использование евнухов иностранного происхождения»[436]. На первый взгляд кажется, что правители ценили придворных евнухов из иностранцев, поскольку это обстоятельство усиливало их социальную изоляцию и, следовательно, их преданность. Однако не каждая империя, в которой были придворные евнухи, использовала исключительно иностранцев. В Китае кастрированные чужеземцы, вероятно, служили при дворе, но евнухов было много и внутри страны[437]. Византийская империя – также образец использования местных евнухов[438]. Например, Константин Пафлагонянин, главный евнух при дворе в начале Х века, – явный пример типичного предложения местного рынка[439]. Даже в исламских государствах можно было найти евнухов-мусульман, а регулярное повторение римского закона против кастрации римлян наводит на мысль, что воля императора не всегда исполнялась[440]. Примечательно, что Элий Донат в своем комментарии к комедии Теренция «Евнух» утверждает, что большинство евнухов на Западе происходили из Галлии[441]. Преобладание иностранных евнухов в Риме и мусульманских странах связано, скорее с запретом кастрации местных уроженцев, чем с предпочтением придворных евнухов из чужеземцев. Кастрация ассоциировалась с рабством и потерей мужской силы. Враждебный образ придворных евнухов, который встречается в позднеантичных источниках, был связан с их идентичностью как рабов[442].

Представление о том, что придворные евнухи были социально изолированы, также требует дальнейшего осмысления. На самом деле для некоторых евнухов брак был возможен. Это наиболее очевидно в случае китайских евнухов[443]. Джей утверждает, что «сила семейности у евнухов развенчивает миф об использования евнухов при дворе лишь на том основании, что евнухов не связывали семейные узы, которые могли бы поставить под угрозу их лояльность императору»[444]. Эта привязанность к семье выходила за рамки брака, распространяясь на детей (по крови – в случае, если человек становился евнухом после рождения потомства – либо через брак или усыновление) и на других родственников, например, племянников[445]. Возможность для евнухов брать себе жен и содержать и поддерживать родственников можно видеть в других культурах[446]. Аялон отмечает, что женатых евнухов можно было встретить в исламских государствах, что они могли обзаводиться детьми, если у жены уже были свои собственные, и что они могли иметь собственных детей, если те были у них до кастрации[447]. Тут стоит вспомнить пример Филетера из эллинистический династии Атталидов, сумевшего завещать свое зарождающееся царство племяннику Эвмену, которого он усыновил[448]. Это заставляет вспомнить и Гермия из Атарнея, который удочерил свою племянницу Пифию (она вышла замуж за Аристотеля)[449]. Хотя византийцы решительно отвергали брак для евнухов, тот факт, что местные уроженцы служили придворными евнухами, позволял семейным отношениям оставаться для них значимыми и даже развиваться[450]. Вероятно, самая известная иллюстрация этого – фигура Иоанна Орфанотрофа, могущественного придворного евнуха XI века[451]. Два его брата также были евнухами, а еще один брат и племянник стали императорами: Михаил IV (1034–1041) и Михаил V (1041–1042) соответственно. Возможность усыновления существовала и для византийских евнухов, по крайней мере, со времен правления Льва VI (886–912)[452]. Интригующие семейные отношения между придворными евнухами можно найти в «Персике» Ктесия: он сообщает, что евнух Изабатес смог помочь планам завоевания Египта своего хозяина Камбиса благодаря своим контактам с Комбафисом, придворным евнухом египетского царя Амиртея и своим двоюродным братом (ἀνέψιος)[453]. Впрочем, точность этих деталей была поставлена под сомнение[454]. Наша информация о евнухах позднего римского двора делает сомнительным и предположение об их социальной изоляции. В своих нападках на главного спальничего Евтропия Клавдиан ссылается на сестру евнуха, которую он называет и супругой Евтропия[455]. Эта личность, по-видимому, была значительной фигурой при дворе, потому что она получала отчет Евтропия о его кампании против гуннов, устраивала пиры для матрон, выступала в качестве рупора своего мужа и была вверена им дворцовой охране. Лонг предполагает, что она, возможно, была настоящей сестрой Евтропия или «subintroducta – женщиной, приведенной в его дом в целомудренном союзе, который иногда сравнивают с сестринством»[456]. Каковы бы ни были их истинные отношения, они тем не менее показывают, что придворные евнухи могли иметь важные социальные контакты, помимо общения с императором. В VI веке спальничие Иоанн и Феодор, служившие Юстиниану I, были братьями[457]. В том же VI веке при Юстиниане у сакеллария Рустика был брат Иоанн[458]. Однако вопрос о том, были ли Иоанн, Феодор и Рустик евнухами, остается открытым. В V веке есть пример придворного евнуха, создавшего семейные отношения: у Аколия, главного спальничего Валентиниана III, был приемный сын (alumnus)[459]. Несколько случаев из VI века свидетельствуют о существовании и других семейных связей. Племянники юстиниановского евнуха-военачальника Соломона тоже сделали себе военную карьеру[460]. Соломон, вероятно, представляет собой необычный пример, поскольку он стал евнухом случайно[461]. Однако к тому же правлению Юстиниана относится пример главного евнуха Евфрата, который умер без завещания, но чей племянник мог претендовать на то, чтобы стать его законным наследником[462]. Видимо, евнухи имели право составлять завещания со времен правления Констанция II – это говорит о том, что от них ожидали отношений с другими членами общества, которым они хотели бы принести пользу в случае своей смерти[463]. Учитывая ту власть и те позиции, которых могли достичь евнухи за пределами двора, вероятно, они не были социально изолированы[464]. Показательно, что Хрисафий был крестником игумена Евтихия[465]. Следует вспомнить также случай евнуха Иоанна, который был крестным отцом Петра Ивера и в конце концов стал монахом вместе со своим крестником[466]. Таким образом, для придворных евнухов могли существовать социальные возможности, выходящие за рамки их отношений с царем или императором.

Еще одно общее объяснение использования евнухов при царских или императорских дворах дает Виттфогель в своем сравнительном исследовании восточного деспотизма[467]. Обсуждая, в частности, случаи Китая и Византии, Виттфогель трактует использование евнухов-администраторов как «метод усиления авторитарной власти правителя над чиновниками»[468]. По сути, использование кастрированных чиновников низкого социального происхождения создавало полезную проверку для власти традиционной элиты: евнухи сформировали альтернативную базу власти. Он отмечает, что «как и везде, евнухи-администраторы в Византии представляли собой вполне заслуживающую доверия контрольную группу внутри абсолютистской бюрократии»[469]. Виттфогель утверждает также, что «евнухи-администраторы не имели большого значения в обществах завоевателей», то есть они ценились скорее автократическими режимами, которые должны были контролировать местных чиновников и подданных[470]. Привлекательность объяснения, предложенного Виттфогелем для связи евнухов с правителями, заключается в том, что оно предлагает конкретную политическую мотивацию. Примечательно, что эта интерпретация находит подтверждение в исследовании Цая о придворных евнухах династии Мин[471]. Цай утверждает, что императоры династии Мин извлекали выгоду из использования евнухов при дворе, поскольку те обеспечивали противовес власти традиционной конфуцианской элиты, чья враждебность к этой соперничающей группе очень хорошо известна из трудов ее представителей. Однако вместо того, чтобы идеализировать отношения между правителем и его евнухами, как это делал Виттфогель, Цай считает, что правитель думает только о себе: «и чиновники-литераторы, и евнухи были на самом деле пешками в колоссальных институтах династии Мин и ее абсолютизма»[472]. Существовала «дуалистическая система», которая служила императору, а не его чиновникам[473]. Вдобавок к вере в преданность евнухов, почерпнутой из чтения Геродота и Ксенофонта, приписывание Виттфогелем большого значения их социальной изоляции вызывает сомнения[474]. Неоднозначно и его мнение, что в обществах завоевателей не хватало политических евнухов: ему придется объяснить тогда использование евнухов Аббасидами, а его мнение, что в халифате Омейядов их не было, можно оспорить[475]. Наконец, Виттфогель поднимает вопрос о том, зачем вообще использовали евнухов, поскольку рабы и бывшие рабы могли бы выполнять ту же функцию при правителях, и продолжает рассуждением о том, что они «могли выполнять свою задачу еще более эффективно, поскольку их более стандартное телосложение делает их более подходящими для повсеместной репрезентации власти деспота»[476]. Нельзя не почувствовать, что Виттфогель не разобрался в том, что именно в евнухах привлекало монархов.

Приведенное нами рассмотрение теорий, предложенных для объяснения общеисторического феномена придворных евнухов, продемонстрировало трудности с поиском удовлетворительного ответа. Вполне возможно, что у разных дворов были разные мотивы, и поэтому конкретный случай позднего римского двора будет теперь рассмотрен нами отдельно. Ключевая попытка понять, почему придворные евнухи стали столь характерной чертой поздней Римской империи, была предпринята Хопкинсом[477]. Он определяет различные преимущества, которые получали императоры, привлекая евнухов, – например, возможность использовать их в качестве козлов отпущения, чтобы возложить на них вину за непопулярные действия монарха[478], их неспособность ассимилироваться в аристократической элите из-за низкого, рабского или иноземного происхождения и некорпоративный характер их группы[479]. Основные объяснения, предлагаемые Хопкинсом, связаны с изменением характера римского общества и римского императора. Предлагая структурный анализ изменений, произошедших в системе римской власти во времена поздней империи, он, в частности, подчеркивает, что император столкнулся теперь с «единым высшим классом»[480]. Всадники, которых императоры эпохи принципата могли использовать в качестве противовеса власти сенаторской элиты, сами стали частью этой элиты. Поэтому император нуждался в новом элементе для обеспечения баланса в структуре власти, и его обеспечили придворные евнухи[481]. В то же время изменилась сама личность императора. Он был уже не просто первым гражданином, что было идеалом принципата, а священной фигурой, божеством или представителем христианского Бога. Император стал более формализованной и внушающей благоговейный трепет личностью, оторванной от общества своих подданных. В таком качестве он нуждался в канале для связи с внешним миром и в средстве получения информации. Эту функцию и выполняли евнухи[482]. Для Хопкинса именно эта эволюция имеет решающее значение для объяснения того, почему евнухи, а не какая-либо другая группа, и получили свою роль ограничителей власти элиты. Наконец, он утверждает, что именно тот факт, что для спальничих императора стало нормой быть евнухами, и объясняет их значительное присутствие во дворце[483]. Он предполагает, что такое развитие событий было вызвано захватом персидского гарема цезарем Галерием в 298 году. Император Диоклетиан (284–305) – сущностно важная часть той картины, которую рисует Хопкинс[484]. Именно Диоклетиан ассоциируется с вхождением всадников в ряды элиты. Именно Диоклетиан связан с развитием нового имперского стиля – того стиля, который, как считается, был скопирован с персидского образца. И именно при Диоклетиане появляются свидетельства о могуществе придворных евнухов. Нет сомнений в значении анализа Хопкинса как серьезной попытки понять факт существования придворных евнухов (и их власти) в поздней Римской империи, однако некоторые исследователи сочли его вполне убедительным. В своем сравнительном исследовании рабства Паттерсон посвящает главу рабам, имевшим политический вес[485]. Он рассматривает как китайских, так и византийских евнухов, в последнюю группу Паттерсон включает и евнухов поздней Римской империи. Стремясь понять, почему «правители, которые претендуют на абсолютную власть, часто с божественным авторитетом, как кажется, предпочитают кастрированных рабов и даже нуждаются в них», он начинает с того вводного наблюдения, что «абсолютный правитель ‹…› требует абсолютного раба, а идеальный раб лучше всего представлен аномальной личностью евнуха»[486]. Далее он тщательно обсуждает предложенное Хопкинсом объяснение использования евнухов поздними римскими императорами, которое для Паттерсона не дает адекватный ответ на вопрос «Почему именно евнухи?»[487]. Рассматривая все пункты аргументации своего предшественника, принимая одни (евнухи как козлы отпущения, неассимилируемость евнухов), отвергая другие (преданность евнухов) и указывая на дополнительные факторы (бюрократическая эффективность, генетическая изоляция), Паттерсон утверждает, что они всё же не раскрывают «культурную тайну» того, почему презираемые евнухи были связаны с правителями. Он поднимает важный вопрос, почему поздние римские императоры не могли просто использовать некастрированных людей, например рабов, вольноотпущенников или представителей низших классов, для выполнения тех функций, которые были поручены евнухам, – вопрос, который затронул и Виттфогель. Паттерсон обращается к методам символической антропологии, чтобы найти ключ к разгадке этой головоломки. Его аргумент сложносоставен, но Паттерсон сводит его к голой сути, прежде чем развить дальше: «Я намерен доказать, что сама нечистота, гротескность и неисправимая оскверненность евнуха-раба и объясняют его ритуальную необходимость для любого абсолютистского монарха, который либо правит с полномочиями полубога, либо интерпретирует свою функцию как священную миссию»[488]. Евнухи, воплощавшие в себе такие бинарные оппозиции, как чистое и нечистое, мужчина и женщина, были теми существами, которые могли действовать как посредники между священным императором и его смертными подданными. Паттерсон развивает этот аргумент далее, утверждая, что сам император осквернялся из-за своего контакта с божеством, но в этом осквернении обвиняли скорее его главного евнуха, «который, таким образом, стал символическим, а также политическим козлом отпущения»[489].

Еще одним вкладом в дискуссию представляется исследование Стивенсоном феномена появления евнухов в Римской империи[490]. Хотя Стивенсон явно не разделяет взгляды Хопкинса, он утверждает, что евнухи приобрели значение постепенно. Таким образом, он подрывает доводы Хопкинса в пользу внезапной перемены при воцарении Диоклетиана. Для Стивенсона решающей фигурой становится софист Фаворин, которого он описывает как «первого евнуха, близкого к высшим кругам власти в Средиземноморье, первого публично зримого евнуха и, благодаря его огромной популярности, переломной фигуры в истории евнухов в Риме»[491]. Он предполагает, что дружба Фаворина с императором Адрианом (117–138) «проложила евнухам путь к власти»[492]. Стивенсон указывает также, что еще во времена правления Каракаллы (211–217) существовал евнух, который был значительной политической фигурой, – Семпроний Руф[493]. Он признает, что именно в IV веке придворные евнухи становятся влиятельны, но утверждает, что вышеперечисленные прецеденты были весьма значимы. В ответе на вопрос о том, почему евнухи смогли достичь таких высоких постов, несмотря на ту враждебность, которая существовала по отношению к ним, Стивенсон менее уверен. В поисках этого ответа он осторожно обращается к теме сексуальности и гендера, замечая, например, что андрогинность пользовалась некоторой популярностью, но не приходит ни к каким твердым выводам.

Итак, ясно, что даже в конкретном случае позднеантичных придворных евнухов приемлемое для всех объяснение их присутствия, недостижимо. Хопкинс приводит убедительные доводы, хотя сам осознает, что следует сделать оговорки в отношении некоторых общих идей касательно евнухов. Он апеллирует к идее о том, что евнухи заслуживают доверия, но отмечает, что они были способны руководствоваться своими собственными интересами, а не только интересами императора[494]. Он отмечает также способности евнухов устанавливать иные социальные связи и передавать свое богатство[495]. Кроме того, можно утверждать, что нарисованная им картина не полностью соответствует действительности. Есть ощущение того, что он проигнорировал острые углы. Он хочет связать эволюцию евнухов с Диоклетианом, но признает, что всадники, ставшие частью единой элиты, всё еще существовали при Константине. Кроме того, если бы эта тенденция началась при Диоклетиане, маловероятно, чтобы евнухи могли получить власть уже при этом императоре, как это утверждает Лактанций. Утверждение Стивенсона, что процесс происходил постепенно, кажется вероятным, хотя его указание на Фаворина как фигуры водораздела неубедительно потому, что софист вряд ли был типичным евнухом и что евнухи появились при римском дворе гораздо раньше, как это уже указывалось[496]. Некоторые исследователи утверждают, что «История августов» действительно может относиться ко времени правления Диоклетиана и Константина, а потому ее предположение о власти евнухов при дворе может отражать реальность, а не ретроспективу[497]. Странным кажется и аргумент Хопкинса, когда он утверждает, что Диоклетиан намеренно изменил имперский стиль, но рассматривает появление евнухов во дворце, по существу, как случайность – следствие захвата Галерием персидского гарема. Нет сомнений в том, что Хопкинс вполне эффективно объясняет, почему евнухи были могущественны, но его попытка объяснить принятие евнухов двором ошибочна[498]. Паттерсон, безусловно, прав, утверждая, что вопрос «Почему именно евнухи?» не рассматривался должным образом. Для Паттерсона жизненно важно понять привлекательность евнухов как евнухов, и он сразу берет быка за рога. Однако его обращение к символической антропологии для поиска ответа подверглось резкой критике. В своем исследовании чиновников-рабов в халифате Сокото Филипс размышляет об элитных рабах вообще и рассматривает аргументы Паттерсона. Он отмечает, что паттерсоновский:

«анализ евнуха как идеального символического посредника зависит от приятия им анализа символизма в мифе, который я просто не принимаю и который в любом случае не имеет отношения к анализу реального мира, особенно в том виде, в каком он разворачивался в реальной истории. Элитные рабы были не вымышленными и тем более не мифологическими существами. Они заслуживают того, чтобы к ним применялись методы, соответствующие изучению конкретных исторических феноменов, а не методы, разработанные для изучения вымышленных или других нереальных явлений»[499].

Можно с определенной симпатией отнестись к вердикту Филипса. Кроме того, анализ Паттерсона подчеркивает некоторые опасности, которые могут возникнуть в результате применения сравнительного подхода. Он не проводит четкого различия между позднеантичными придворными евнухами и евнухами в Византийской империи, а ведь, как будет подробнее показано в следующей главе, между ними существовали важные различия. Его знания о Византии порой зависят от некоторых стереотипных негативных известий[500]. Его взгляд на нечистоту византийских евнухов, основанный на китайских источниках, преувеличен точно так же, как преуменьшена оценка альтернативной точки зрения – об их чистоте. В конечном счете, его замечание о том, что высшему господину требуется лучший раб, убедительно, но это объяснение уводит нас в сторону. Впрочем, и другие исследователи подчеркивали ценность евнухов как посредников. Хопкинс сам высказывал это мнение, а совсем недавно Мармон и Рингроуз исследовали этот вопрос касательно исламских и византийских евнухов соответственно[501]. Интересно, что они связывают эту способность к посредничеству с гендерной идентичностью евнухов, – это тот аспект, который не был затронут Хопкинсом, но который был определен Стивенсоном как, вероятно, весьма важный. Изучая евнухов как хранителей священного пространства в исламском обществе, Мармон утверждает, что евнухи были «категорией бесполых индивидуумов, которые одновременно определяли и пересекали границы морального и физического пространства в мире живых и в мире мертвых»[502]. Пытаясь понять, почему евнухи были, по-видимому, неотъемлемым элементом византийского общества, Рингроуз приходит к выводу, что «упрощенный ответ заключается в том, что евнухи составляли третий пол – людей, у которых была уникальная способность посредничать между социальными группами»[503]. Сложность подобных теорий, как и в случае с Паттерсоном, заключается в том, что трудно представить себе, чтобы рассматриваемые общества давали объяснение использованию евнухов в таких терминах. Они представляют собой современные осмысления исторической практики.

На наш взгляд, чтобы решение было действенным, оно должно быть понятным соответствующему обществу. Евнухов ценили за то, что они были евнухами. Это оценил Паттерсон и невольно осознал Виттфогелем. Его мнение о том, что обычные рабы «более нормального телосложения» были бы полезнее автократическим правителям, чем кастрированные, предполагает, что автократические правители предпочитали агентов-евнухов по какой-то конкретной причине[504]. Утверждение Паттерсона о том, что высшему господину требуется лучший раб, дает этому привлекательное объяснение. Хопкинс подчеркнул, что изменение характера власти римского императора в поздней античности было важным фактором, способствовавшим появлению придворных евнухов. Нет сомнений в том, что эта эволюция представляла собой непрерывный процесс, от принципата к доминату, причем эллинистические и другие восточные модели, например персидская, также оказывали влияние на римскую имперскую идентичность[505]. Октавиан высмеивал роль евнухов при дворе Клеопатры VII, но к IV веку историк Аммиан Марцеллин высмеивает по той же причине римского императора Констанция II. В «Истории августов» описан персидский пример использования евнухов и связанный с этим характер правителя. Отмечая, что Александр Север не использовал евнухов в качестве советников или служителей, она продолжает:

«Они одни губят принцепсов, потому что хотят жить по обычаю народов или персидских царей: они удаляют их от народа и друзей, и становятся посредниками, часто сообщая отличное от того, что было отвечено [императором], отгораживая своего принцепса и стремясь, прежде всего, чтобы он ничего не узнал»[506].

Хотя евнухи представлены в отрицательном ключе, здесь нет никакой ошибки касательно последующих императоров поздней Римской империи, которые использовали евнухов для связи с миром за пределами своего двора. По мнению Хопкинса, именно Диоклетиан был ответственен за эту трансформацию характера власти римского императора, хотя другие исследователи настаивают на более постепенной эволюции[507]. Недостаток свидетельств об империи III века до Диоклетиана должен заставить нас задуматься. Тот факт, что евнухи уже были могущественны при Диоклетиане, усиливает ощущение того, что эта эволюция началась раньше. Возможно, ссылки «Истории августов» на важность евнухов при Гелиогабале заслуживают более серьезного отношения.

Таким образом, следует предположить, что евнухи становились всё более важной частью римского двора по мере того, как со временем менялся сам характер власти римского императора. Римская империя испытывала влияние внешних представлений о царской власти, которые придавали большое значение использованию евнухов правителями. Нет сомнений в том, что возникали и определенные толкования, объясняющие уважение, оказываемое евнухам, например, за их преданность, и несомненно то, что некогда евнухи, которых брали на службу цари и императоры, ценились и за другие преимущества, которыми они обладали, но основная причина их использования – то, что они были символом царской власти[508]. Комментируя реформы Юлиана, в том числе отказ от использования евнухов при дворе, Сократ Схоластик сообщает, что большинство людей критиковало императора за то, что, «уничтожив то изумление, которое у множества людей порождает императорская роскошь, он сделал императорскую власть легко презираемой»[509]. Испанский путешественник Ибн Джубайр, посетивший Восток в 1182–1185 годах, придерживался того мнения, что евнухи способствовали великолепию двора аббасидского халифа Насира (1180–1225)[510]. Часто считается, что в Китае использование евнухов ограничивалось императорским двором, и, хотя это ошибочно, ясно, что такому обычаю следовали те, кто принадлежал к императорской семье или к знати и кто стремился подражать императорской практике[511]. В греческих и римских свидетельствах о возникновении евнухов благодаря таким восточным царицам, как Атосса и Семирамида, подчеркивается гендерный аспект этих историй, но и царское измерение не следует упускать здесь из виду. В «Евнухе» Теренция использование евнухов ассоциируется не с женщинами в целом, а конкретно с женщинами царской крови[512]. Параллель, проводимая византийцами между ангелами Бога и евнухами императора, усиливает ощущение, что кастрированные мужчины совершенно естественно ассоциировались с монархами[513].

Нет сомнений в том, что евнухи были традиционной приманкой восточных царских дворов, и существует ряд возможных причин, помимо уже рассмотренных, почему евнухи были так связаны с монархами. Как измененные люди с физическими особенностями, евнухи составляли группу, производившую непосредственное визуальное воздействие (даже больше, чем некастрированные иноземцы), и в таком качестве имели большую ценность как символы и маркеры монаршего статуса[514]. Поэтому они ценились выше других рабов и слуг, – факт, который озадачил Виттфогеля. Евнухи давали то представление о власти, которое соответствовало актуальной повестке императора или царя. Как мужчины, лишенные способности к деторождению, они символизировали чрезвычайную власть своих хозяев. Стоит вспомнить практику кастрации политических врагов, живых и мертвых, которая была выражением триумфа и контроля. Проблема мужественности здесь тоже весьма актуальна. В случае кастрации противников мужественность кастратора усиливается, а мужественность жертвы сводится на нет. В случае использования евнухов при дворе тот факт, что некастрированный правитель мужского пола был окружен кастрированными мужчинами, вероятно, усиливал его мужскую идентичность и, следовательно, его статус могущественного лица. Это, безусловно, относится к китайскому императору и османскому султану. История о том, что Семирамида (или Атосса) придумала использовать евнухов при дворе, чтобы скрыть свою женственность, окружив себя феминизированными мужчинами, предполагает, что гендерный аспект придворных евнухов ценился в греко-римской древности.

Конечно, следует признать, что не при всех восточных дворах были евнухи. Например, часто обращается внимание на отсутствие придворных евнухов в Японии, и предпринимаются попытки понять эту очевидную аберрацию[515]. Таким образом, использование евнухов при царских или императорских дворах не было неизбежным. Должны были существовать подходящие условия для принятия этой традиции. Решающими факторами здесь были готовность и возможности. Однако как только эта практика принималась, ее было трудно изменить, судя по постоянному присутствию евнухов в Китайской, Византийской и Османской империях.

Заключение

Поздняя Римская империя примечательна присутствием евнухов при императорском дворе. Это принятие древней традиции отражает изменение характера Римской империи и власти императора под растущим влиянием восточных моделей. Это был эволюционный процесс, а не революция, начатая Диоклетианом, хотя появление спальничих-евнухов усилило развитие этой традиции и привело к усилению власти придворных евнухов благодаря их непосредственной близости к императорам и соответствующему влиянию на них. Хотя евнухи могли стать могущественными императорскими чиновниками, это было следствием их положения, а не результатом намеренного стремления императоров создать альтернативную политическую группу. Евнухи ценились, прежде всего, как соответствующее дополнение к императорскому статусу. Поздняя Римская империя задала модель использования и значения евнухов для византийского двора, хотя этой системе предстояло развиваться дальше, как будет показано в следующей главе.

Глава 5

Трансформации. Византийские придворные евнухи в VII–XI веках

Введение

Значительная роль евнухов при императорском дворе, сложившаяся в позднеантичный период, сохранялась и в Византийской империи. Влиятельные в политическом отношении евнухи особенно заметны в средневизантийский период. Однако в личном плане у придворных евнухов произошли заметные изменения. Количество титулов и должностей, доступных евнухам, увеличилось, и наметилась тенденция к тому, чтобы корпус евнухов пополнялся из числа коренных жителей империи, впрочем, как и из традиционного источника – иностранцев, родившихся за ее пределами. В настоящей главе мы рассмотрим эти изменения и проанализируем их причины.

Выдающиеся евнухи при дворе

С VII по ΧΙ века при императорском дворе были евнухи, выделявшиеся особо. Здесь мы приведем примеры наиболее выдающихся случаев этого хронологического периода, чтобы проиллюстрировать факт сохранения и значения власти евнухов в Византии[516]. В VII веке евнух Стефан Перс был высокопоставленным чиновником в первое правление Юстиниана II (685–695)[517]. Главный евнух и сакелларий императора, он характеризуется в источниках как человек могущественный и жестокий[518]: ему даже приписывают избиение матери Юстиниана. Когда император был свергнут, карьера Стефана закончилась тем, что его связали и потащили на Форум быка, где сожгли заживо. При императрице Ирине, которая, как известно, была первой женщиной, самостоятельно правившей империей (797–802)[519], особо важную роль играли два евнуха: Ставракий и Аэтий[520]. Оба они выделились уже во время регентства Ирины при ее сыне Константине VI (780–797) и оба пострадали как ее союзники, когда Константин отстранил от власти свою мать в 790 году, хотя изначальной целью императора было избавиться именно от всемогущего Ставракия. Из этих двух евнухов сперва был более заметен Ставракий[521], но в конечном итоге он вынужден был конкурировать за власть с Аэтием, который пережил и его, и Ирину и продолжал служить Никифору I (802–811). Оба эти евнуха получили титул патрикия и занимали ведущие должности. Во время регентства Ирины Ставракий уже был логофетом дрома, отправился с посольством к арабам и успешно провел военную кампанию против славян в Греции, за что получил триумф. В ее единоличное правление Аэтий, возможно, стал логофетом дрома и командовал войсками фем Опсикия и Анатолика.

Ключевой фигурой в истории Аморийской династии (820–867) стал Феоктист, который, как считается, был евнухом[522]. Феоктист сыграл некоторую роль в захвате власти Михаилом II (820–829), при котором он стал патрикием и хранителем императорской чернильницы. При сыне и наследнике Михаила Феофиле (829–842) этот евнух поднялся еще выше, став логофетом дрома. Он достиг вершины своей власти во время регентства императрицы Феодоры при ее малолетнем сыне Михаиле III (842–867). Он возглавлял кампании против арабов на суше и на море – правда, с переменным успехом, – хотя его возвышение стало следствием успешной атаки византийцев на египетскую Дамиетту в 853 году. Некоторые ученые считают Феоктиста важной фигурой и в византийском культурном возрождении IX века[523]. Однако его влияние старался ограничить Варда, брат Феодоры и дядя Михаила, у которого были собственные политические амбиции. В результате в 855 году Феоктист был устранен.

Основатель Македонской династии (867–1056) Василий I (867–886) имел репутацию небольшого поклонника евнухов[524]. Тем не менее в его правление евнух Ваан достиг выдающегося положения[525]: он был патрикием, препозитом и сакелларием. При торжественном крещении малолетнего сына Василия Стефана на Рождество 867 года, по окончании церковного чина, Ваан вместе с императорской семьей возвращался во Дворец на колеснице, держа на руках младенца[526]. Он был доверенным лицом императора при отстранении Фотия от патриаршества и при последовавших за этим событиях. Когда Василий отсутствовал в Константинополе, ведя кампанию на восточной границе, Ваан представлял императора в столице. У преемника Василия – Льва VI (886–912) – была гораздо более очевидная приязнь к евнухам[527]. В его царствование выделились два знаменитых придворных евнуха: араб Самона и Константин Пафлагонянин[528]. Возвышение Самоны началось около 900 года, когда он сообщил императору о заговоре против его жизни. Несмотря на свою попытку бежать на родину в 904 году, Самона характеризуется как верный помощник императора, особенно во время борьбы за церковное признание четвертого брака Льва. Он стал патрикием, крестным отцом малолетнего сына Льва Константина в 906 году и, в конечном итоге, паракимоменом, то есть занял пост главного евнуха. Однако его успех оказался недолговечным. В 908 году он впал в немилость и был заключен в монастырь: его разоблачили как организатора заговора с целью дискредитации другого придворного евнуха – Константина Пафлагонянина, которому он стал завидовать. По иронии судьбы именно Самона представил Константина ко двору, в качестве подарка Зое Карвонопсине, четвертой жене Льва. Императрица и император привязались к этому евнуху, что привело к попыткам Самоны избавиться от соперника. Когда Самона подорвался на своей собственной мине, Константин извлек из этого выгоду, став паракимоменом. Он был ключевой фигурой и во время регентства Зои при ее сыне Константине VII (913–959), потеряв власть вместе с ней из-за возвышения Романа I Лакапина (920–944). Этот император был отцом одного из самых известных византийских евнухов – Василия Лакапина, более известного как Василий Ноф («бастард»)[529]. Василий приобрел особый политический вес при Константине VII, после свержения своих сводных братьев Лакапинов в 945 году став патрикием и паракимоменом. Он одержал победу в битве с Сайф аль-Даулой в 958 году и был награжден за это триумфом. Снискал он благосклонность и у Никифора II Фоки (963–969), и у Иоанна I Цимисхия (969–976), хотя, как сообщается, в конечном итоге предал их обоих. Именно Никифор возвел его в сан проэдра – звание, созданное специально для Василия. Наконец, при Василии II (976–1025) этот евнух достиг апогея своей власти благодаря неопытности молодого императора. Василий II отреагировал на это в 986 году, отправив Василия Лакапина в ссылку. Затем, в 996 году, император издал знаменитую новеллу, в которой отменил все хрисовулы, изданные этим евнухом[530]. Василий Ноф был известен, в частности, активным приобретением земель, в том числе для основанного им монастыря[531]. В упомянутой новелле рассматривается, в более широком контексте, присвоение земель динатами («могущественными»), что волновало и других императоров Х века. Здесь Василий II приводит в пример конкретного персонажа – протовестиария Филокалия[532]. Интересно, что и Филокалий, вероятно, был евнухом: он был не только протовестиарием, но и китонитом. Данная новелла, сохранившаяся в двух версиях, сообщает, что Филокалий «был вначале одним из бедняков и селян, но позднее – одним из славных и богатых ‹…› и понемногу завладел всей деревней и превратил ее в собственное поместье». Когда Василий II проезжал по этой местности, бедняки пожаловались ему, так что император лишил Филокалия его владений и низвел его до первоначального статуса. Важно также, что, возможно, именно Василий II решил признать недействительными законные завещания в пользу евнухов – не вдохновлялся ли он опытом общения со своим двоюродным дедом?[533]

Среди придворных евнухов XI века выделяются две фигуры: Иоанн Орфанотроф и Никифорица[534]. Иоанн приобрел политическое влияние при Василии II и стал препозитом в правление Романа III Аргира (1028–1034)[535]. Восшествие на престол Михаила IV (1034–1041) свидетельствует о его могуществе, ибо Михаил был братом Иоанна. Его власть начала ослабевать при Михаиле V (1041–1042), хотя этот император тоже был его родственником, а именно племянником. Иоанн был отправлен в монастырь, а затем сослан и ослеплен при Константине IX Мономахе (1042–1055). Именно при Константине IX в императорский дворец попал Никифорица, который служил всем следующим императорам, а ключевую роль сыграл в правление Михаила VII Дуки (1071–1078) в должности логофета дрома. Он был дукой Антиохии при Константине X Дуке (1059–1067) и претором Пелопоннеса и Эллады в правление Романа IV Диогена (1068–1071). Печально известен тот факт, что при Михаиле VII именно Никифорица ввел государственную монополию на зерно. Когда Никифор III Вотаниат (1078–1081) пришел к власти, Никифорица бежал, но впоследствии был передан Вотаниату и умер под пытками, когда его допрашивали по поводу сокровищ, которые он спрятал.

Эти примеры ведущих придворных евнухов средневизантийского периода хорошо иллюстрируют постоянное присутствие и власть евнухов в империи. Они были постоянными помощниками императоров и императриц, им доверялись административные, военные и финансовые должности. Они могли даже стать символами самих этих царствований. У некоторых были краткие минуты славы, тогда как другие выстроили более долгую карьеру, служа даже нескольким монархам, пусть с перерывами. Карьера такого евнуха могла быть отмечена не только неудачами, но и новым возвышением, хотя могла закончиться и впечатляющим падением. Придворные евнухи, как и другие имперские чиновники, должны были хорошо разбираться в придворных играх, если хотели добиться успеха и выжить. Образы этих евнухов, представленные в источниках, написаны часто враждебно, а их поступки показаны в негативном свете, хотя им могли давать и положительные оценки[536]. Очевидно также, что по сравнению со своими позднеантичными предшественниками эти евнухи могли получать самые разные титулы и должности. Именно эта трансформация и будет рассмотрена в следующем разделе.

Титулы и должности византийских евнухов: «Клиторологий» Филофея

Уникальное представление о титулах и должностях, доступных евнухам в средневизантийский период, дает нам «Клиторологий» Филофея, атриклина, носившего титул императорского протоспафария[537]. Атриклин был должностным лицом, отвечающим за организацию императорских праздников и соблюдение правильного порядка размещения участников, с учетом их социального приоритета. В своем «Клиторологии» Филофей описывает для своих коллег-атриклинов тех, кого можно было пригласить на императорские праздники, точный порядок их старшинства и основные праздники года, на которые приглашаются различные комбинации этих гостей. Документ был составлен во время правления Льва VI, в 899 году, хотя в нем есть следы более поздних дополнений, – в конце концов, он был включен в трактат «О церемониях» Константина VII. Текст Филофея обычно носит заголовок «Клиторологий», так как он посвящен праздникам, но часто отмечается, что его следует понимать как «Тактикон», учитывая его внимание к перечислению должностей и титулов[538].

Таким образом, «Клиторологий» Филофея сообщает очень многое о должностях, титулах и социальной иерархии своего времени. При описании этой системы он уделяет особое внимание положению в ней евнухов. Выясняется, что евнухам был доступен специальный набор титулов, отличных от тех, которые были доступны другим мужчинам (их Филофей называет «бородатыми»). Перечисляются восемь евнушеских титулов, снизу вверх[539].

1. Нипсистарий

Этимология этого титула указывает на функцию ответственного за омовение, которую символизировало изображение тазика, прикрепленное к льняному камисию его владельца. Один из источников сообщает, что Самона стал нипсистиарием вскоре после поступления на службу ко Льву VI[540].

2. Кувикуларий

Этот титул происходит от термина, обозначающего камердинера.

3. Спафарокувикуларий

Он указывает на вооруженного камердинера, то есть телохранителя. Символом этого титула был меч с золотой рукоятью.

4. Остиарий

Этот термин обозначает привратника, а обладатель такого титула получал золотой жезл, украшенный драгоценными камнями.

5. Примикирий

Управляющий, в чьем непосредственном подчинении находились командиры полков императорского эскорта.

6. Протоспафарий

Означает главного телохранителя.

7. Препозит

Полное название – «сиятельнейший препозит», что, несомненно, происходит от поздней римской должности praepositus sacri cubiculi.

8. Патрикий

Этот титул нам знаком благодаря древнему отличию патриция.

Хотя эти почетные звания считаются титулами, ясно, что по крайней мере за некоторыми из них стоят и определенные функции[541]. Некоторые из этих титулов подразумевают прислуживание императору, а препозит продолжал выполнять административную роль. Несмотря на то, что они перечислены как евнушеские титулы, два из восьми на самом деле носят общее название титула, доступного и неоскопленным мужчинам: протоспафарий и патрикий[542]. Для этих общих титулов примечательно, что, согласно Филофею, знаки их отличия у евнухов могли быть более сложными. Так, отличительной чертой бородатого протоспафария была золотая шейная гривна, украшенная драгоценными камнями, а вот на гривне евнуха-протоспафария был и жемчуг. Поразительно также, что в общей иерархии евнух-патрикий занимал более высокое положение, чем его бородатые коллеги.

Что же касается должностей, то Филофей перечисляет десять тех, которые были зарезервированы для евнухов, теперь сверху вниз[543].