Помоги проекту - поделись книгой:
— Я пойду? Мне на смену.
— Постой! — ответил Лосев. — Я видел у тебя такую сумку… Из сетки сплетена.
— Авоська?
Николай кивнул:
— Дай мне.
— Пятьдесят копеек стоит, — промолвил дядя, доставая сумку.
— Из долга вычтешь, — сообщил племянник, забрав авоську. — Свободен.
Но опекун остался у стола.
— Ты, эта… — начал, глядя в пол. — Не говори никому про меня и Лизку. Что грошы у тебя забрали, рэчи… Дознаются в деревне, здоровкаться не будут. А мамка с хаты выгонит… Хоть ты не едь туда.
— А раньше, что не думал? — хмыкнул Николай.
— Дык это Лизка, — завздыхал мужчина. — Жадная она. У ей родня вся такая.
«Что ж ты на ней женился?» — хотел спросить Лосев, но не стал. По-разному бывает. Жениться можно по залету, иль не разобраться в нареченной. Женщины, пока в невестах, показывают себя с лучшей стороны. Мы, типа, добрые и работящие. Ад начинается потом…
— Если вернете, что забрали, не скажу.
— Не сомневайся! — заверил опекун. — Я на тракторном раблю[4], машины собираю. Пойду в литейщики, меня зовут. Они все добра получают — по двести и больше рублей. У меня сейчас — сто пятьдесят грязными[5].
— Успехов! — пожелал ему Николай и выпроводил гостя.
Вернувшись в комнату, он завалился на диван и скоро провалился в сон. Войны он больше не увидел. Зато явилась Алька, но не студентка, а девчушка лет пяти. Она смотрела на него в упор, обиженно насупив лобик.
— Зачем ты бросил нас — меня и маму? — спросила вдруг. — Мы так тебя любили!
— И я вас — очень-очень! — ответил Николай, но слов произнести не получилось — застыли в горле.
— Ты — плохой! — сказала дочка. — Не ходи к нам больше!
Она исчезла с глаз.
«Теперь уж точно не приду, — подумал Николай, проснувшись. — Вернее, Боря не придет. Маша выйдет замуж за лейтенанта Лосева, родит ему Альку, и я их не увижу. Если специально не искать. Но зачем? Пусть им будет хорошо. Может здесь все будет по-другому? СССР не распадется, не случится этих войн? Жаль, что не могу на это повлиять: кто станет слушать мальчика-дебила? Беда…»
Взгрустнув, он встал и начал приводить себя в порядок — умылся и почистил зубы. Бриться Боре пока рано. На кухне он позавтракал хлебом и водой и стал готовиться к походу в магазин. Пересчитал наличность, взял авоську и только здесь сообразил, что чуть поторопился — с одеждой плохо. На дворе 14 апреля (дату Лосев подсмотрел на заявлении опекуна), и за окном прохладно. А на нем — тонкое трико.
Николай сходил в прихожую, надел пальто с ботинками. Нахлобучив на голову возвращенную дядей кепку, глянул на себя в зеркало. Мда, видок… Дебил дебилом. Пальто не по сезону, как и вытянутые на коленях треники. Но делать нечего, придется так идти. Рассовав по карманам деньги и авоську, Лосев вышел из квартиры.
На площадке было пусто, и на лестнице ему никто не встретился. Пуст был и просторный двор перед подъездами. Лишь у рампы магазина разгружали хлеб в лотках. Лосев завернул за угол и поднялся по ступенькам к входу в магазин — «Гастроному», если верить буквам с козырька. Встав перед дверью, Лосев ознакомился с временем работы торговой точки. Его нанесли прямо на стекло по трафарету краской. Немного удивился. Торговали здесь с 8 до 20, с перерывом на обед с 13 до 14. В воскресенье — выходной. М-да… Он толкнул стеклянную дверь и вошел в торговый зал. Встал и огляделся.
Покупателей внутри оказалось немного — будний день. На будильнике, как Лосев заметил, уходя, без четверти девять. Люди трудятся, как это принято в СССР, тунеядцев здесь не жалуют. Николай об этом читал. На заводах в разгаре первая смена, кто работал во второй и третьей, сейчас отдыхают. Потому в торговом зале большей частью старушки-пенсионерки. Лосев некоторое время за ними наблюдал. Интересно здесь организована торговля. По периметру зала — прилавки, в центре — выгородки с кассирами. Покупатель сначала выбирает товар, затем выбивает чек и возвращается к прилавку. Там чек забирают и выдают оплаченные продукты. Если товар не фасованный, то его сначала взвешивают, заворачивают в оберточную бумагу и называют покупателю цену. Он тащится к кассе. К одному и тому же прилавку приходится вставать дважды. Хотя для покупателей с чеками очередь отдельная. Бардак…
Уяснив принцип, Лосев двинулся вдоль прилавков, приглядываясь и прицениваясь. От колбасного почти сразу отошел — ну, млять, и цены! Вареная колбаса — два рубля и двадцать копеек за килограмм, полукопченая — три шестьдесят. Твердая — и вовсе пять. Теперь ясно, почему их не слишком покупают — пошикуй тут на 36 рублей. А с его тринадцатью и вовсе жопа. Сырое мясо тоже дорогое: говядина — рупь девяносто за килограмм, свинина — два. Причем, свинина очень жирная, и все с костями. А где же вырезка? Сыры стоили дешевле, но опять не по карману — три рубля за килограмм, хотя есть и по 2,60. Яйца — 90 копеек за десяток. Обойдя прилавки, Николай приобрел чай (48 копеек за пачку в 50 граммов), килограмм сахара-песка за 90 копеек (развесили в кулек), килограмм перловки — 26 копеек и та же упаковка, пшеничный нарезной батон за 13 копеек. Не удержался и купил сливочного масла, отдав 75 копеек — в отрезанном ему бруске оказалось чуть больше двухсот граммов. Итого два с половиной рубля как корова языком слизала, а ему жить еще двадцать дней. Хлеб и килька? Интереса ради Николай сходил к прилавку с рыбой. Килька и хамса наличествовали — по 12 копеек за килограмм. А еще имелась тюлька, но уже по 25. Бочковая селедка — рубль тридцать за кило. Огромный выбор мороженной рыбы — от минтая до палтуса, и стоит подешевле мяса — от 40 копеек за килограмм. Но рыбой сильно не наешься, к тому же ее лучше жарить, а для этого купить растительного масла. Его здесь продавали, наливая в банки покупателей. Полтора рубля за литр — грабеж! И мука понадобится…
Раздосадованный Лосев отправился домой. У подъезда его окликнула сидевшая на лавочке немолодая женщина.
— Боря? Коровка?
— Я, — ответил Николай.
— Давно тебя не видела, — сказала женщина. — С тех пор как мамку схоронили. Не узнаешь меня? Я Пантелеевна, соседка по площадке. Вышел погулять?
— В магазин ходил, — Лосев показал авоську.
— Сам, один? — изумилась Пантелеевна.
— А что такого? — Николай пожал плечами.
— Так раньше не ходил, — растерянно сказала женщина. — Только Ольга.
— Открою вам секрет, — Лосев наклонился к ней. — Я вдруг внезапно поумнел. Вот книжки стал читать. «Отцы и дети», например. Тургенев написал, Иван Сергеевич. Читали?
— Нет, — глаза у Пантелеевны ползли ко лбу.
— И зря, — укорил Лосев. — Книга интересная, полезная уму. Доброго вам дня!
Смеясь, он поднялся к себе, где поставил на плиту эмалированный чайник. Спичек в доме не имелось — наверное, от дебила прятали, но Лосев их купил, отдав за коробок копейку. Вода вскоре закипела. Лосев ополоснул фаянсовый чайник, бросил туда заварки и залил кипятком. Пока чай настаивался, пересыпал сахар из кулька в стеклянную банку (их нашлось несколько в буфете) и оставил на столе. Отрезал от батона толстый ломоть и намазал маслом. Спустя минуту он жадно ел, запивая бутерброд горячим, сладким чаем. Вкусно было так, что не передать словами. Свежий, еще теплый батон и натуральное коровье масло без добавок. В его времени уже не было такого.
Взгляд его рассеянно блуждал по кухне, пока не наткнулся на небольшую, продолговатую коробку, стоявшую сверху на буфете. Спереди ее закрывала ткань, а внизу имелась круглая, коричневая ручка. Николай встал и покрутил ее.
— Московское время десять часов, — сообщил ящик. — В эфире — новости.
«Приемник, — догадался Николай. — Но верней — радиоточка. Была и у нас такая, только выглядела по-другому». Он сходил в комнату, где выставил на будильнике правильное время — тот безбожно отставал, заодно завел пружину — это вам не электронные часы на батарейках. Воротившись в кухню, прослушал выпуск новостей. Трудящиеся СССР покоряли космос, занимались севом зерновых, выпускали трактора и автомобили, плавили металл, выполняя и перевыполняя планы. И все это, идя навстречу замечательной дате — 50-летию Великой Октябрьской социалистической революции. «Так оно, вроде, в ноябре, — подумал Николай. — Что ж они в апреле надрываются?»
Рассуждать на эту тему он не стал. Новости закончились, и начался концерт. Приятный женский голос затянул:
Лосев заслушался. Песни этой он не помнил, но она ему однозначно нравилась. А певица продолжала убеждать:
— Песню «Давай никогда не ссориться» исполнила Тамара Миансарова, — сообщил диктор. — Автор слов и музыки Юрий Цейтлин. А теперь…
«Ни фига себе у них тут порядки! — подумал Лосев. — Курить перед стартом, да еще у ракеты, заправленной топливом? Дебилы…»[6] А певец продолжал:
«Ага! — хмыкнул Лосев. — Ваши… Американцы по Луне потопчутся. Хотя у нас, вроде, луноходы там ползали. Тоже наследили…» Он отрешился от концерта и подумал о другом. С одеждой нужно что-то делать. Ходить в трениках с вытянутыми коленками холодно, а в пальто он выглядит пугалом. Он разобрал принесенную опекуном одежду. Халат сходу отложил — не его фасон, а рубашки рассмотрел. Одна теплая, фланелевая, в сине-черную клетку. Другая просто белая с уже начавшим желтеть изнутри воротником. Не беда, прокипятит, добавив синьки, с простынями получилось хорошо. Они приобрели приятный глазу белый цвет, отдававший чуть голубизной. Ухватившись за мелькнувшую в голове мысль, Николай открыл буфет и достал початую коробку — вчера он использовал одну таблетку. «Синька для белья. Индиго, — сообщала надпись на упаковке. — 6 шт 30 гр». В буфете обнаружилась еще одна коробка синьки, эта непочатая.
«Цвет «индиго» — это джинсы», — вспомнил Николай. Он отправился в комнату, где достал из шкафа обнаруженный вчера белый материал. Разложил его на столе и пощупал. Плотный и довольно толстый. Для чего он понадобился матери Бори? «Дублерин[7]», — внезапно всплыло в голове. Слово это Лосев знал. В детстве мать учила его шить — она этим делом увлекалась. Не сказать, чтобы слишком преуспел, но строчить на машинке у Коли получалось. Лишь кроить не выходило, хотя мать показывала. Ладно, не боги джинсы шьют.
Николай убрал будильник и растянул ткань на столе. Достал из шкафа карандаш и линейку — они здесь имелись. В выдвижном ящике швейной машины нашлась сантиметровая лента из клеенки. В качестве образца Лосев выбрал треники, которые с себя стянул. Шить он будет не классические джинсы — такие явно не потянет, а штаны с резинкой. Были у него такие в прошлой жизни. Вроде как бы джинсы, хотя не они, конечно, но зато удобно. К удивлению Николая, сделать выкройку удалось сравнительно легко. Рука Бори твердо держала карандаш и легко чертила. Он почти не пользовался сантиметром и линейкой — глазомер у Бори оказался отменный[8]. Николай таким не обладал. Не прошло и часа, как он сел за швейную машинку. Ножной привод оказался непривычным, но в конце концов освоился. Для начала сшил штанины, пристрочив к ним накладные карманы спереди и сзади. Боковые делать не решился — слишком сложно для него. Сшил штанины вместе. Никакой ширинки — это тоже сложно. Если вдруг приспичит, он приспустит «джинсы» как трусы. Повозился чуть с резинкой — никогда не шил с ней раньше, но однако получилось. Хорошо, что в выдвижном ящичке нашлась широкая резинка — узкая штаны не удержала бы. Нитки он использовал белые — желтых и оранжевых не имелось.
Завершив работу, Николай надел штаны, заценил их в зеркале. А неплохо получилось. Подойдя к столу, Лосев рассмотрел оставшийся кусок материала. Полноценной джуды[9] не получится, да и сшить ее непросто. Как ему — так точно. Значит сделает жилет — вроде, как армейскую разгрузку. Ну, карманы по-другому притачает, шейный вырез — выше и изящнее. В ящичке нашлась и молния — белая. Ничего, покрасит.
Пообедав той же килькой, Лосев занялся шитьем. Провозился с ним до вечера. Молнию втачать — это вам не пуговицу пришпандорить. Из остатков ткани сшил матерчатую сумку. Эти вот авоськи, когда все прекрасно видят, с чем идешь из магазина… Сумка — для продуктов, а в авоське понесет картошку — кстати, надо прикупить. Отварить ее и с килечкой соленой…
Завершив работу, Николай занялся покраской. Бухнул в бак всю синьку, растворил ее в воде и неспешно, по одной, опустил в нее пошитые вещи. Постоял над ним, аккуратно перемешивая ручкой швабры. Время от времени доставал, оценивая цвет. Густого, темного индиго у него не вышло, но синий получился. Николай отнес бак в ванную, где прополоскал одежду в холодной воде с уксусом и развесил на веревках. Завтра все разгладит.
Поужинав, послушал новости и завалился вновь читать. А чем еще заняться в этом времени? «Деньги, деньги, — думал перед сном. — Надо как-то их добыть. Только кто возьмет на работу инвалида? Группа нерабочая, а не то бы пенсию не получал. К частнику, чтоб взял без документов, не пойдешь — нет их здесь. Вагоны, что ли разгружать? Подумаем…»
С этим он уснул.
[1] Дальневосточное высшее общекомандное училище.
[2] Робишь — делаешь (бел.).
[3] Рэчи — вещи (бел.).
[4] Раблю — работаю.
[5] Грязными — то есть до вычета налогов.
[6] Автор слов этой песни Владимир Войнович (тот самый), музыки — Оскар Фельцман. В последующем слово «закурить» заменили на «споем», но автор слышал эту песню в первом варианте.
[7] Дублерин — прокладочный материал, который применяют при шитье верхней одежды, чтобы ткань держала форму. Думаю, не стоит объяснять, что дублерин 60-х годов и современный отличаются.
[8] «Некоторым дебилам при задержке общего психического развития и малой продуктивности мышления свойственна частичная одарённость (вплоть до синдрома Саванта): отличная механическая память (без осмысления повторяемого), способность производить в уме сложные арифметические операции, умение рисовать, абсолютный слух и др.» Источник — Википедия.
[9] Джуда — куртка из джинсовой ткани.
Глава 3
3.
День не заладился с утра — для начала не привезли хлеб. Валентина позвонила на завод. Ей сообщили, что сломалась печь. На ее ремонт ушло немало времени, но сейчас наладили, и через два-три часа хлеб будет. Прибежала заместитель и сказала: из-за хлеба покупатели бузят. Валентина мысленно выругалась и отправилась в торговый зал. У хлебного прилавка возмущались люди, терзая продавца одним и тем же бесконечным вопросом: когда свежий подвезут?
— Товарищи! — обратилась к ним Валентина. — Оставьте в покое продавца, она не виновата. На хлебозаводе сломалась печь. Ее починили, хлеб выпекут и доставят через несколько часов. Берите тот, что есть. Он вчерашний, но вполне хороший.
— Мягонького хочется, тепленького, — сказала стоявшая впереди старушка. — Что нам этот черствый?
Покупатели одобрительно зашумели. «При Хрущеве и за черствым в очередях давились. Разбаловали вас», — чуть не сказала Валентина, но вовремя спохватилась. Не стоит вспоминать. Хрущева сняли — и туда ему дорога.
— Вы в деревне росли? — спросила у старушки.
— Нет! — гордо сказала покупательница. — Коренная минчанка.
— Ну, а я в деревне, — улыбнулась Валентина. — Помню, как мать хлеб пекла. Черный, как земля, но такой вкусный и пахучий. Пробовали?
— Правда, правда, — загомонили в собравшейся толпе. Большинство, как и Валентина, были деревенскими. Минск втягивал в себя людей со всей республики, но большей частью — из села. — Вкусный был хлеб.
Поделиться книгой: