Солдат. Истина всегда одна

Аллахвердиев стал полностью на сторону взводного:

– Зачем командыр пилевать? Если я старика дома плюну, меня жопа на глаз натянут…

– Глаз на жопу, – глубокомысленно подсказал комод.

– Слуший, какая разница? – удивился Мамед. – Все равно плохо будит!

Иван ничего не говорил и ни с кем случившееся не обсуждал. Во-первых, ему было плевать, а во-вторых, он догадывался, что у отцов-командиров среди личного состава есть свои глаза и уши.

Потом вернулся ротный из управления фронта, и рота начала ускоренно готовится к маршу. Всем сразу стало ясно, что с формированием покончено и для личного состава опять начинается война.

Но до конца дня случилось еще одно происшествие, а точнее даже несколько.

Сначала красноармеец Сидоров, ничем не примечательный тихий парень, из отделения Ивана потерял сознание.

Просто взял на ходу и упал, закатил глаза и пустил слюну.

Выглядело все это очень ненатурально, актерским талантом красноармеец явно не обладал.

– Никак солнце башку прижарило? – удивился комод Демьяненко и осторожно хлопнул бойца по щеке.

– Вах? – удивился Мамед и тоже добавил, уже сильнее, но, с другой стороны.

Сидоров открывать глаза не пожелал и отреагировал страдальческим мычанием.

Ваня сразу понял в чем дело и уже было собрался пнуть товарища под ребра, но вместо этого присел рядом и тихо начал говорить.

– Вот смотри, Васек. Сейчас вызовут военфельдшера, он сразу поймет, что ты симулируешь, доложит командованию и что?

У Василия встревоженно дернулась бровь.

– Шлепнут на месте, – охотно подсказал комод. – За симуляцию. А нас вжарят за то, что вовремя не доложили командиру о симулянте.

– Я не симулирую, правда… – Сидоров быстро открыл глаза и приподнялся на локте. – Просто голова что-то закружилась. Но вы же не скажете никому?

Ваня пожал плечами и отошел, а комод вместо ответа просто пнул Василия, намекая что надо вставать.

На этом инцидент исчерпался, но Ваня очень хорошо запомнил дикую злобу в глазах Сидорова. Злобу на все вокруг и на товарищей, словно они были виноваты в том, что его отправили в штрафную роту.

А через полчаса еще один штрафник, уже из другого отделения, уронил себе на ногу ящик с гранатами. Специально или не специально, этот момент остался неясным, но нога сломалась как спичка.

В данном случае никто никого не пинал, бойца просто увезли на телеге в санбат, а почувствовавший неладное уполномоченный Особого отдела, лейтенант НКВД Огурцов, очень доверительно сообщил личному составу, что лично пристрелит того, кто еще удумает заняться членовредительством. И его вольных, и невольных помощников тоже.

Все сразу прониклись, на этом происшествия с болячками и переломами закончились.

Перед отбоем штрафникам выдали оружие и полностью экипировали: все получили портупеи, подсумки, каски, саперные лопатки и даже сухпаек с табачным довольствием. Но патронов никому так и не дали.

А ночью первый и второй взвода подняли по тревоге.

Старший лейтенант Рощин коротко объяснил:

– Ночью бомбили Ленинград, один из бомбардировщиков подбили, он дотянул до нас и упал там… – взводный ткнул рукой в темноту. – Мы к нему ближе всех.

Два бойца притащили открытый цинк с патронами.

– Берем по десять штук… – рука взводного показала на патроны. – Но немцев по возможности стараемся взять живыми. Бегом, марш…

Ваня загреб горсть красивых зеленых патрончиков и на бегу стал их заталкивать в магазин, одновременно стараясь не потерять в темноте из виду спину старшего лейтенанта.

Через несколько минут впереди вспыхнуло сильное зарево, скорее всего, севший на вынужденную самолет взорвался.

У Вани сразу перед глазами встала картина из его первой попытки, когда заживо горела наша летчица в упавшем биплане По-2. А в ушах зазвенел ее крик.

– Сука… – он тряхнул головой прогоняя страшное видение и припустил быстрее.

– Расходимся, – через несколько десятков метров скомандовал Рощин. – Дистанция между собой двадцать метров, забирайте правее. Деревянко, мать твою, сказал правее…

Штрафники быстро разбежались, Ваня выставил вперед винтовку и сбавил ход, до боли в глазах всматриваясь в темноту.

Неожиданно, левее вспыхнула стрельба, протарахтел короткой очередью автомат, дважды тявкнул пистолет, а его заглушило гулкое баханье винтовок, сквозь которое прорвался чей-то болезненный вскрик.

И почти сразу же, навстречу Ивану, почти в упор быстрой чередой полыхнули вспышки.

Ваня с перепугу даванул спусковой крючок, потом понял, что забыл передернуть затвор, ринулся вперед и сбил всем телом проявившуюся в темноте смутную фигуру.

Бабахнул еще выстрел, остро запахло сгоревшим порохом, а воротник гимнастерки сильно рвануло.

Ваня бросил винтовку и несколько раз наобум ударил локтем. Последним ударом попал и уже по зрячему добавил кулаком.

Тело обмякло, Иван в приступе внезапной злости двинул еще разок, завернул немцу руку, но тут…

– Ай, шайтан!!! – но тут с диким воплем из темноты выскочил Аллахвердиев и с размаху саданул Ивана прикладом по голове.

К счастью не попал, но споткнулся и с грохотом полетел в кусты.

– Лежать, сука фашистская!!! – следом за ним появился Демьяненко и чуть не проткнул Ваню штыком.

– Как же вы заебали! – ругнулся Иван, поднял руки и заорал диким голосом. – Отставить, мать вашу! Свой я!

– Засем лота поганись? – привычно возмутился возникший ниоткуда якут. – Вису, вису сто не немса…

Набежали еще штрафники, но, к счастью, никто больше не пытался бить Ивана.

Суматоху прекратил Рощин. Как очень скоро выяснилось, часть немцев сгорела с самолетом, еще двух немецких летчиков застрелили, правда штрафники тоже пострадали: ранили тоже двоих, одного сильно, второму ободрало пулей бедро.

Тяжелый лежал без сознания, а легко раненый радовался как ребенок. А точнее, бился в радостной истерике, до тех самых пока взводный не шугнул его.

Пленного спеленали, но почти сразу же его отобрали какие-то непонятные люди в маскхалатах и с автоматами.

Рощин пытался ругаться, но после того, как один из автоматчиков тихо представился, быстро остыл.

Ваня в суматохе не участвовал, он пытался дрожащим руками скрутить себе самокрутку, раз за разом рассыпая табак.

– Цел? – рядом присел взводный.

– Угу… – угрюмо ответил Иван. Башка раскалывалась, в ушах звенело, но в остальном он чувствовал себя целехоньким.

– А жаль, – непонятно почему огорчился Рощин.

– Почему жаль? – машинально переспросил Ваня и только потом понял, к чему клонит взводный. Ранение сразу снимало судимость, штрафника оправдывали и переводили в обычную часть.

Но особо огорчаться не стал. Каким-то непонятным образом, штрафная рота для него стала родным домом. И как бы это странно не звучало, уходить из нее он не хотел.

Уже в расположении, Ваню вызвали в канцелярию и заставили раздеться догола.

Присутствовал ротный, замполит, особист и два командира взвода. И все они дружно пялились на Ивана.

– А ну повернись? Теперь в другую сторону. Ногу отставь. А это что? Не, целый… – разочарованно хмыкнул Огурцов.

– А парень счастливчик, – Уланов просунул палец в дырку от пули на воротнике гимнастерки и показал остальным.

– И вот, – Рощин пнул сапог. – Голенище прострелило. А сам целехонек.

– Вот так, – резюмировал ротный. – Кому-то до хера, а кому-то ни хера. Ладно, Андрей Владимирович, пишите представление на Куприна. Распишите покрасивей, не мне вас учить. И позвоните, сами знаете кому…

– Все сделаем, – ответил особист за замполита, потом спохватился и погнал Ваню из канцелярии. – Свободен, красноармеец. Собирай обмундирование, оденешься уже за дверью. И да… молодец!

Все дружно покивали и выставили Ивана.

Никаких особых эмоций по поводу случившегося Ваня не испытывал. По сравнению с его прошлыми приключениями, захват летчика смотрелся как детское представление против спектакля Большого театра. Что до ранения, которое позволило бы отбыть срок досрочно? Ну что же, не повезло, значит не повезло. И вообще, штрафников лучше кормят. На представление о героизме, по которому тоже могли снять срок, тоже особенно не надеялся, а точнее совсем не надеялся. Делов-то, немца в плен взял. Опять же, пока представление дойдет, пока его рассмотрят и решат по существу, штрафная рота уже будет на фронте. Ищи ее там.

– Плевать… – Иван пожал плечами, оделся и побрел досыпать в казарму.

Но перед тем, успел заметить военный мотоцикл, заехавший в расположение. В котором, в коляске сидел…

Сидел старший лейтенант Сильверстов. Тот самый командир особой группы при Особом отделе Второй ударной армии.

Ваня его точно узнал, несмотря на накинутый капюшон маскхалата.

А утром штрафная рота отправилась на фронт.

Глава 6

Старший лейтенант Корнеев исчез. Скорее всего его забрали гебешники, приезжавшие в ночь перед отправкой на фронт. Вместо него командиром третьего взвода назначили совсем молодого старшего лейтенанта Сиволапова, догнавшего роту на марше.

Командование молчало, а мнение штрафников опять разделилось, одни говорили, что Корнеева самого отправили в штрафбат, а другие утверждали, что просто перевели в другую часть.

Взводный Рощин, не упускавший возможности перебросится с Иваном словечком, выразился по этому поводу так:

– Как ты говорил, красноармеец Куприн, правда у всех своя. Но вышестоящему командованию плевать на нашу правду, потому что она у них тоже своя, при том, почти всегда отличающаяся от нашей…

Иван был полностью с ним согласен и почти сразу же забыл случай с Корнеевым и Велигурой.

Честно говоря, Ваня подозревал, что после марша их сразу кинут в бой, но в который раз ошибся. Рота заняла участок обороны, откуда ушла предыдущая часть, так что первые дни Ивану приходилось в основном работать лопатой.

Прямо впереди, за немецкими позициями находилось Тартолово, еще дальше Синявино. Вокруг простирались очень знакомые Ивану торфяные болота. Но позиции штрафников находились на холме, так что в траншеях было сухо.

Немцы вели себя довольно лениво, лишь изредка устраивая минометные и артиллерийские обстрелы, авиационных налетов вообще не было, кормили сравнительно неплохо, погода миловала, словом, штрафники чувствовали себя довольно комфортно.

Справа неожиданно раздался громкий лязг.

Ваня резко повернулся на звук и увидел на дне окопа рядом с собой Мамеда. Аллахвердиев лежал на спине с полностью охреневшим видом, таращил на Ваню перепуганные глаза и пытался что-то сказать, едва шевеля побелевшими губами.

– Вы-ва-вым-мыы…

– Бля… – Ваня на корточках переполз к нему, сдернул каску с азербайджанца и задумчиво провел пальцем по длинной царапине на ней.

Как уже успел убедится Иван, ни немецкие, ни советские каски винтовочные пули при прямом попадании не держали, но здесь пуля прошла вскользь, сталь не пробила, только оставив глубокую борозду.

– Да ты в рубашке родился, Аллахвердиев.

– Вв-ах! – стуча зубами и отчаянно заикаясь, наконец выговорил Мамед. – В-вах, к-какой… шайтан…

– Вот тебе и вах, – хмыкнул подкравшийся с другой стороны комод, – говорил тебе, дурень, не маячь башкой, хай тебе грець.

– Ы-ыым… – виновато промычал Аллахвердиев, держась обеими руками за голову. – Шея болыт…

– Что у вас тут? – в траншее появился политрук.

– Снайпер, – лаконично ответил командир отделения. – Но обошлось.

– Твою мать! – ругнулся Уланов. – С утра уже два раненых. А у соседей два трупа и ротного подстрелили. Развелось гандонов. А наших снайперов хер допросишься. А минометами их ловить бесполезно.

– Бам! – рядом неожиданно раздался звонкий выстрел.

– Кто стрелял? – политрук с перепугу дернулся.

– Моя стлелил, – спокойно отозвался Петруха из-за поворота окопа.

– И что? – хмыкнул Уланов.

– Все усе, больсе стлелить не будет.

– Кто не будет? Ты не будешь?

– Немса. Смотли сама.

– Где? – Уланов сдернул бинокль и осторожно выглянул из-за бруствера. – Где, Петров? Пиздеть не мешки ворочать…