Эдгар По в России

— Документ, удостоверяющий личность, позволяющий вам пересечь границу Российской империи, равно как и любого другого государства. Или, — презрительно усмехнулся Ишервуд, — в Новой Англии он называется по-другому? Аусвайс? Нет, это по-немецки… Ну, давайте же быстрее, ночь скоро, — протянул доктор руку, нетерпеливо перебирая пальцами.

— Удостоверение личности? — удивился Эдгар. — У меня его нет.

От удивления у доктора отвисла челюсть:

— У вас нет ни паспорта, ни удостоверения личности? А как вы решились отправиться в путешествие без документов? А виза?

— А разве для этого нужны документы? — парировал По. — Я свободный гражданин свободной страны. Разве я похож на негра? Разве я не волен ехать туда, куда захочу? Зачем мне бумаги, если я сам в состоянии объяснить, кто я такой и что мне нужно?

Доктор не стал вступать в дискуссию, а лишь в растерянности сдвинул щегольскую шляпу набок.

— И что же теперь с вами делать? — раздумчиво произнес Ишервуд. — По российским законам лицо без паспорта является бродягой.

— Я бродяга? — возмутился Эдгар. — Я гражданин Северо-Американских Соединенных Штатов. Я служил в армии, защищал интересы страны. Вот…

Юноша подошел к столу, куда таможенники сложили его книги и бумаги, принялся лихорадочно искать послужной список, выданный по окончании службы. Не обнаружив, вспомнил вдруг, что оставил его у мистера Аллана. Да и чем мог помочь документ, выписанный на главного сержанта Перри? Пожалуй, только сейчас до По начала доходить нелепость ситуации.

— А как поступают с бродягами? — дрогнувшим голосом произнес он.

Начальственный чин, внимательно прислушивавшийся к разговору, любезно сообщил на хорошем английском:

— Беспаспортных иностранцев отправляют в полицейский участок, после чего направляют запрос в их посольство. Будет установлена личность, выдана соответствующая бумага, выправлен паспорт.

— А как долго?

— Сегодня пятница. В понедельник таможенники отправят рапорт о случившемся своему начальству — то есть мне. Через неделю-другую — не позже, точно вам говорю, последует запрос вашему консулу. Я его неплохо знаю, он все делает вовремя, но даже ему потребуется время. Пока мистер Миддлтон напишет письмо в Государственный департамент, пока в Соединенных Штатах ищут ваших родственников, могущих подтвердить вашу личность. Потом, соответственно, обратно. А до тех пор они будут пребывать в полицейском участке.

Эдгар не понял, что такое "участок", но догадался, что это что-то вроде тюрьмы или гауптвахты. В тюрьме ему пока сидеть не доводилось. Может, это даже интересно? Как там у Байрона: "Свободной Мысли вечная Душа, всего светлее ты в тюрьме, Свобода!" Вопрос только, сколько времени он там проведет? Прикинув, спросил:

— Месяца три?

Ишервуд утробно захохотал, закашлялся, а таможенник, сочувственно посмотревший на американца, вздохнул:

— Нет, молодой человек. Хорошо, если месяцев шесть, а то и все семь.

— И как же мне быть? — едва не разрыдался Эдгар. — Как же Греция?

— Какая Греция? — едва не в один голос спросили таможенник и доктор.

— Я еду в Грецию, чтобы участвовать в борьбе эллинов за освобождение!

— М-да, — произнес русский таможенник. Покачал головой, сказал что-то по-русски, перешел на английский: — Вынужден вас огорчить, юноша. Месяц назад турки подписали мир с Россией. Оттоманская империя признала автономию Греции. Возможно, если бы вы прибыли с полгода назад, война закончилась бы еще раньше, но увы. Мы не могли ждать, да и греки вряд ли знали о вашем прибытии.

Стерев улыбку с лица, важный господин что-то сказал доктору по-русски, и тот пошел просматривать бумаги. Вероятно, искал что-нибудь способное подтвердить личность американца. Не нашел ничего нужного, развел руками и, взяв путевой дневник По, принялся внимательно читать. Да как он смеет?! Мерзавец!

— Stay where you are, Mr. Poe!1 — прозвучал резкий, как удар хлыста, приказ русского таможенника, и Эдгар, ринувшийся на доктора, замер на месте, ощутив на плечах сильные руки.

— Успокойтесь, молодой человек, — уже мягче произнес русский начальник. — Вы же не хотите попасть под суд за нападение на должностное лицо? Do you want to be arrested?[6]

— No, I don't[7], — скрипнул зубами Эдгар.

Таможенный начальник лишь повел подбородком, и руки, удерживающие плечи юноши, разжались.

— Кстати, а как вы сумели проехать без документов через всю Европу? — заинтересовался таможенник. — В Англии, я еще понимаю, вас могли признать за бывшего соотечественника, но в Любеке? У господ германцев по части документов гораздо строже, чем у нас.

— Когда мы ожидали таможенного досмотра в Ливерпуле, капитан оказал мне любезность — предложил воспользоваться услугами шлюпки, а та доставила меня на рыбацкую шхуну.

— Понятно, — развеселился начальник. — Английский капитан не захотел неприятностей. Ведь это была его обязанность — проверить ваши документы перед отправлением парусника. А как вы сумели нелегально въехать в земли Германского союза?

— Почему нелегально? — обиделся По. — Я заплатил за свою доставку в Европу четыре доллара и меня высадили неподалеку от пассажирской пристани, где я купил билет на пароход. Никто не спрашивал документов. А разве это запрещено?

Русский начальник уже окончательно развеселился. Пробормотал под нос загадочную фразу: "Dyrakam veset!", обернулся к доктору, продолжающему увлеченно читать дневник. Тот, оторвавшись от тетради, махнул рукой начальнику, произнеся русское слово, напоминающее английское "poet"[8].

Таможенный начальник задумался. Но думал недолго. Переговорив с подчиненными (снова прозвучало "poet" — с какими-то снисходительно-пренебрежительными интонациями), с Ишервудом, дал указания и наконец обратился к американцу с небольшой речью.

— Мистер Поу! Я распорядился своей властью выдать вам временный вид на жительство, дающий вам право пребывать в пределах Российской империи в течение месяца. Однако, — сделал начальник паузу, — по истечении этого срока вы обязаны покинуть пределы России.

Эдгару пришлось ждать еще добрых полчаса, пока чиновник заполнял огромную ведомость, в которую он заносил сведения о новоприбывшем. Русских интересовало все — когда родился, какого вероисповедания, кто его мать и отец, чем занимается опекун и какое учебное заведение американец закончил. Они даже поинтересовались — не выполняет ли юноша чье-то дипломатическое или иное поручение и нет ли у него писем к подданным Российской империи?

Юноша отвечал на все вопросы, но краем глаза косился на англичанина, продолжавшего читать его дневник. С одной стороны это несказанно бесило американца, а с другой… С другой стороны, поэты пишут дневники именно для того, чтобы их читали.

Но все-таки процедура опроса (или допроса?) завершилась, и в руках у По оказался лист бумаги, в которой он сумел разобрать только свое исковерканное имя да сургучную печать с двуглавым орлом, небрежно шлепнутую на огромной и нечитаемой подписи.

Начальник был столь любезен, что приказал матросам со своего катера доставить павшего духом иностранца и его багаж до Английской набережной, откуда, собственно-то говоря, уже начиналась Россия.

Доктор Ишервуд, которому было нечего делать в Кронштадте, занял место рядом с Эдгаром. Какое-то время оба молчали, наблюдая за работой гребцов. Первым не выдержал Эдгар По.

— Скажите, мистер Ишервуд, — спросил он, — почему меня не отправили в тюрьму, если, по законам России, я бродяга?

Кутая лицо в отвороты пальто, доктор зевнул:

— Потому что вы сказали, что ехали сражаться за свободу греков.

— Ну и что? — не понимал Эдгар. — Какая связь между моей свободой и свободой греков?

— Самая прямая, — усмехнулся англичанин. — Ваше желание умереть за Грецию вызвало уважение.

— Уважение? — переспросил По. — Я считал, что это может вызвать усмешку.

— В любой другой стране, но не в России. Русские являются рабами, но любят думать, что сражаются за чью-то свободу.

— А русские являются рабами? — удивился Эдгар и наивно заметил: — Они же белые.

Доктор расхохотался, а потом покровительственно потрепал юношу по плечу:

— Вы думаете, раб обязательно должен быть черным? Эх, юноша, вы плохо знаете историю своей страны. Первыми рабами на вашем континенте были белые — ирландцы, посмевшие поднять восстание против английской короны, потом туда начали завозить шотландцев и англичан. Цветные появились значительно позже.

— А русских откуда-то завозят? Я знаю, что русских постоянно кто-то завоевывал. Или, — догадался Эдгар, — татары, захватившие Россию, стали господами, а русские — рабами? Кажется, так было во Франции, когда франки завоевали галлов? Потом франки стали дворянами, а галлы служили своим господам.

— Абсолютно верно. Среди русской аристократии нет русских людей. Вначале это были викинги, потом татары. Очень много германцев, есть потомки англо-саксонских родов. Но дело даже не в этом. Даже самый влиятельный князь, не говоря уже о простом крестьянине, раб русского короля. Или, как они именуют его последние сто лет, императора. Русское общество похоже на пирамиду. Тот, кто наверху, может сотворить с нижестоящими все, что ему угодно. Русского крестьянина можно продать, запороть до смерти, отправить в солдаты, сослать в Сибирь.

— А как же закон? — робко возразил По. — Разве закон не защищает простых людей?

— Закон в России? — еще больше рассмеялся доктор. — Вы только что стали свидетелем нарушения закона. Более того — вы сами вызвали это нарушение.

— Каким образом? — оторопел Эдгар.

— Ну как же… Вы прибыли в Россию без документов. По закону вас положено содержать в тюрьме до установления вашей личности, потом выдворить за пределы империи. Возможно, вы не поэт из Северной Америки, а турецкий шпион (среди турок немало людей европейского типа!) или польский революционер. А начальник корпуса Таможенной стражи, действительный статский советник — генерал! — выдал вам вид на жительство. Представить такое в европейской стране невозможно! Где, кроме России, поверят, что воспитанник богатого человека — как я понял, ваш опекун очень богат, отправится в какое-то сомнительное путешествие? Кстати, настоятельно рекомендую вам быстрее отправиться в консульство, чтобы ваш консул — как там его, Миддлтон? — оформил запрос на выдачу паспорта. Если истечет срок вашего вида на жительство и вы попадете в полицию, могут быть большие неприятности. Не все русские начальники так снисходительны к поэтам, как действительный статский советник Кривошеев! Пусть даже вы и иностранец. Пять лет назад, когда в Петербурге было восстание, среди мятежников было много поэтов. Теперь они кто в могиле, кто на каторге.

— А какое имеет значение, что я поэт? — не понял Эдгар.

— В России особое отношение к поэтам. К ним относятся как к больным, — пояснил Ишервуд. Задумавшись на мгновение, помотал головой: — Нет, неправильно. К больным относятся по-разному, в зависимости от болезни. Тут другое… В английском языке нет аналога русскому слову — blajenni или yrodiviy, — с трудом выговорил доктор. — Смесь сумасшедшего со святым. Или дурак, устами которого говорит Бог. Еще, прошу меня простить… — Доктор вытащил из кармана дневник Эдгара и передал его владельцу. — Нехорошо читать чужие дневники, но у меня есть оправдание. Вы очень талантливы!

Из дневника Эдгара Аллана По

Я наконец-то в России. Но, как выяснилось, опоздал. Русские разгромили турок и отправляться в Грецию не нужно. Что ж, настоящий поэт должен уметь смиряться с ударами судьбы.

Смириться с ударами судьбы можно и нужно, но гораздо труднее смиряться с унижением, с которым я сегодня столкнулся. Обыск — рутинная процедура. Но этот самоуверенный англичанин читал то, что не предназначено для чужих глаз. Я бы еще понял, если бы он читал стихи, но он сунул нос в мои личные записи! Сложно описать мои чувства. Возможно, так чувствует себя женщина, которую обесчестили.

Но с другой стороны, если применить метод Робинзона Крузо, то в моих несчастьях есть и свои плюсы. Если бы англичанин не прочитал мой дневник, то вместо гостиницы я бы сидел в вонючей тюрьме.

Есть еще одно соображение, которое лучше не высказывать вслух. Думается, это удача, что война за освобождение Греции завершилась. Если бы я отправился в Грецию через Россию, скорее всего, я бы туда не доехал. В таможне я видел карту: оказывается, Российская империя гораздо больше, чем я ее представлял дома, а Турция и Греция находятся дальше от Санкт-Петербурга, чем мне казалось.

Меня удивила еще одна вещь. Во время плавания я вел отсчет времени. В. Любеке, перед тем как сесть на пароход, сверялся с датой. Сегодня должно быть двадцать восьмое, но почему-то только шестнадцатое. Как это понимать? Я пытался узнать об этом у хозяина гостиницы, понимающего французский язык. Он ответил как-то странно — мол, схизматики вперед бегут, верно, на Страшный суд раньше хотят попасть.

Еще. Ужасно стыдно признаться, но мне ужасно хочется обратно домой. Кажется, я готов терпеть брюзжание мистера Аллана, с терпением выносить нравоучения соседок и даже исправно читать псалмы во время воскресной службы, не заглядывая под шляпки миловидных прихожанок. Здесь все чужое — и люди, и земля, и еда, и даже воздух. Здесь очень холодно. Я бы сейчас с удовольствием отдал последние деньги, чтобы вернуться в Бостон.

Стыдно за проявление слабости. Но хочется поделиться с кем-то своим настроением, а оно у меня ужасное. Хочется только надеяться, что моя меланхолия пройдет. Так уже бывало — и когда я поступил в университет в Ричмонде, и когда записался на военную службу. В первую ночь новое место кажется чем-то ужасным, а старое — едва ли не раем небесным. Но мне думается, что через день-два, может быть — через неделю, я привыкну к России.

Не исключено, что мое малодушие объясняется просто — я за целый день выпил только стакан чая и съел кусок хлеба. Нужно как следует выспаться, позавтракать. Утром многое предстает в совершенно другом свете. Я неслучайно приехал в Россию, преодолел множество трудностей. У меня есть пища для ума и основа для множества рассказов. А если я пробуду в этой стране месяц, как мне предписывают, то тем и идей будет значительно больше.

Искренне верю, что в мои записи больше никто не заглянет — ни наглый английский доктор, ни русские таможенники, ни прочие, кому нравится совать носы в чужие тайны и слабости. Очень боюсь, чтобы не случилось того, что произошло много лет назад, когда я написал письмо мистрис Фрэн-cue. Письмо попалось на глаза моему воспитателю. Господину Аллану даже в голову не пришло, что читать чужие письма неприлично, зато он разразился огромным посланием, наставляя меня на путь истинный. Думается, м-р Аллан не столько хотел объяснить мне, что проявление слабости недостойно мужчины, сколько любовался в это время самим собой — мысленно аплодировал своему педагогическому таланту и своему благородству по отношению к сыну безвестной актрисы.

Что делать, если я тоже человек, а любой человек имеет право как на талант, так и на слабость? Или на то и другое сразу.

Глава четвертая, где наш герой сталкивается с юным мошенником, а заодно знакомится с монстрами и раритетами

Гостиница, где поселился Эдгар, была не самой плохой, но и не лучшей. Не отель Кулона, что неподалеку от Михайловского замка, но и не пропитанная потом ночлежка для ямщиков. Все сообразно имеющимся в кармане долларам (спасибо доктору, который был столь любезен, что посадил американца в коляску и назвал извозчику адрес!). Номер был чуть больше каюты на "Владычице Озера", но кроме постели там имелись платяной шкап и стол, похожий на конторский. Непривычным было отсутствие камина, но одна из стен оказалась на удивление теплой, а по утрам даже горячей. (Позже Эдгар узнал, что это печь, обогревающая сразу четыре нумера да еще и общую гостиную на втором этаже, куда выходило устье.)

На первом этаже расположился небольшой ресторан (или как там по-русски?), где брали деньги любой страны (лишь бы небумажные!). При заказе блюд языковой проблемы не возникло — в меню все яства были прописаны не только по-русски, но и по-французски, а его-то Эдгар По знал неплохо. К неудовольствию юноши, сегодня наличествовали только рыбные блюда и отсутствовало мясо. Видимо, день был постный. После долгих дней плавания рыба осточертела, но выбора не было. К собственному удивлению, все оказалось довольно вкусным — совсем не таким, каким его потчевали в пути. Верно, повара были искуснее, нежели корабельный кок. Кроме того, к еде дали еще и два куска хлеба, которых американец не заказывал. Эдгар с удовольствием съел густой рыбный суп, уничтожил солидный кусок рыбы, закусил хлебом и запил винной настойкой.

Поняв, что жизнь — не такая уж плохая штука, юноша отправился спать. Спал как убитый, не замечая знаменитых русских клопов, на которых жалуются гости России — верно, во Франции и Пруссии клопы кусают нежнее. Но Эдгар По не читал записок иностранцев, а клопы в его родной стране были нисколько не миролюбивее русских собратьев.

В любой северной столице, будь то Копенгаген или Стокгольм, осень самая замечательная пора, но Петербург — совершенно особый случай. Эдгар не мог понять — почему это время года в России именуют осенью? По меркам родины, оставшейся за океаном, здесь царила глубокая зима — ветер продувал крылатку, заползал в штаны и норовил сорвать шляпу.

Петербург показался ему огромной стройкой, не закончившейся со времен императора Петра, основателя города. Все здесь было огромным. Мертвая старина — огромные дворцы работы великих архитекторов, огромные храмы, уживалась с современными постройками — также огромными. Конечно же, американец оценил красоту Невского проспекта (почему его так назвали, если проспект идет не вдоль, а поперек реки?), постучал тростью о деревянные мостовые — шестиугольные, словно пчелиные соты, восхитился работой столичных дворников, набрасывающихся на конские яблоки так быстро, что воробьи не успевали поживиться.

Если ты оказался на Невском проспекте, можно обойтись без иных достопримечательностей — достаточно просто бродить и смотреть, смотреть и бродить. Огромные витрины кондитерских, в которых коробки со сладостями перемежаются яркими фантиками конфет и разноцветными шкурками засахаренных фруктов, разложенные в неком художественном беспорядке; огромные окна галантерейных магазинов, искрящиеся тканями разнообразных расцветок, перед которыми меркнет чешуя самых роскошных рыб. В магазинах Парижа хозяева нанимают артистов или художников, обязанных каждое утро являться, раскинуть радужным, пышным каскадом новые товары, составить роскошные бусы и гирлянды, чтобы прохожие остановились перед этим окном и купили товар. В Петербурге с расстановкой товаров справляются приказчики, а то и неграмотные ученики, еще вчера носившие лапти и не знавшие о своем тонком вкусе.

А сколько соблазнов и для родителей, и для детей, заходящих в лавки детских игрушек, похожих на выставки, где румяные русские куклы соседствуют с итальянскими арлекинами, голландские пушки нацеливались на немецких оловянных солдатиков! Эдгар едва не купил кораблик, засунутый в винную бутылку. Как его туда поместили? Может, он бы его и приобрел, но стоила такая игрушка два рубля — целую неделю жизни в чужом городе.

Что ни шаг — прилавки с пряниками и печеньем, блины и вафли, что пекут у вас прямо на глазах, которые, перед тем как купить, можно попробовать.

Чинные витрины, где содержимое говорило само за себя, витрины, рядом с которыми простаивали зазывалы, едва не тащившие прохожих к себе — надсадно крича, они раздирали глотки, словно бы мечтали умереть, но продать товар! С продавцов градом льет пот, но они стараются так, как не старался еще ни один из актеров, умерших прямо на сцене!

Общий вид русской столицы портили только нищие, слетавшиеся, как голуби, к храмам и соборам, облеплявшие подходы к дорогим магазинам. Порой, по недосмотру половых, нищие проникали в кабаки и ресторации и, преданно уставившись в рот жующим, просили оставить им доесть и допить… От греха подальше им выставляли стаканчик водки, давали хлеб и тихонечко выталкивали взашей.

Если свернуть с Невского, сделать несколько шагов, дорогие витрины сменяются узкими окнами, форточками немецких булочников, которые русские называют "васисдас". Торговля идет уже не в магазинах, а с лотков (иногда товары разложены прямо на земле или на перевернутых бочках). Пряники поплоше, краски платков тусклее, игрушке дешевле, но все равно — вы можете приобрести товары на любой вкус или кошелек.

Здесь же можно было зайти в цирюльню — побриться или вырвать зубы, наточить ножи и подправить пилы, починить ружье и приобрести лучшую дамасскую саблю.

На углу — напротив огромной стройки, среди чахлых деревьев, притулился уличный художник, делающий мгновенные рисунки не с помощью кисти или карандаша, а посредством ножниц и черной бумаги. Художник ставил желающего увековечить себя в соответствующую позу, хищно посматривал на него и, орудуя маникюрными ножницами, в пять минут извлекал из черного клочка бумаги чужой профиль, накладывал его на лист белой бумаги. Эдгар, замешавшись в небольшую толпу, в изумлении взирал на появление портрета "а la Silhouette". В Европе "силуэт" уже вышел из моды, но в России и в Америке о нем почти не слышали, равно как о министре, в честь которого он был назван[9]. Стоило такое удовольствие недешево — двадцать копеек, но стоило ли оно того? Присмотревшись к портрету и сравнив его с оригиналом, американец усмехнулся — теневой портрет имел сходство с прототипом такое же, какое он имел бы с Нострадамусом или с Наполеоном.

Уходить далеко от проспекта Эдгар По не решился — карты города у него не было, был риск заблудиться. И, пройдя туда-сюда по непривычно широким улицам, предпочел возвратиться на Невский.

Так он и шел и, разумеется, вышел к Неве, прогулялся по набережной, посмотрел на памятник основателю города, оценил крепость гранита, мощь коня и силу всадника. Не особо проникнувшись (в Англии памятников больше, а лица у королей решительнее), посетовал, что в Бостоне не удосужились поставить что-то подобное основателям города (хотя статуй понадобилось бы много!), и перешел на один из множества мостов. Полюбовавшись на реку и обступившие ее здания с середины моста (соборов здесь много!), отправился дальше. Свернув налево, увидел оборванного мальчугана.

— Месье, ашетез вотре билет! — бойко заголосил оборванец, признав в юноше иностранца. Заметив, что тот не понимает его "французского", перешел на "английский": — Сэр, купи ванн тиккет в кунцкамеру. За грош отдам! Мани ванн грошен, смекаешь? Кунцкамера, говорю. Ферштеешь, хер нерусский? Монстеры тут собраны.

Эдгар хотел пройти мимо, но предложение его заинтересовало. Он много слышал про Кунсткамеру — собрание редкостей, имеющуюся в Саксонии. А вот в России? Любопытно. К тому же все равно хотел укрыться от ветра. Не пожалев гроша — четверти копейки, взял у мальчугана замызганную бумажку, где красовалась какая-то надпись, сделанная от руки.

Держа билет в поднятой руке, словно знамя, Эдгар вошел внутрь, но не встретил никого, кому можно было бы его предъявить. Решив, что билеты проверяют на выходе, пошел любоваться русскими "монстерами".

Здесь было на что смотреть. Эдгар бродил по залам добрых три часа, переходя от одного уродца к другому. Огромные головы с непропорциональными чертами лица, глазами на лбу, недоношенные младенцы, двухголовые телята, двухголовые лисята, двухголовые скелеты, дети, сросшиеся телами…

От обилия монстров и банок рябило в глазах, но все равно было интересно.

— Приветствую вас, мой юный друг! — услышал Эдгар знакомый голос.

Конечно же, это был английский доктор — единственный знакомец в русской столице. А кто еще, кроме англичанина, мог обратиться с такой бесцеремонностью, при этом, будучи уверенным, что говорит вежливо?

— Добрый день, сэр, — поприветствовал американец. Подумав, приподнял шляпу.

— Любуетесь? — поинтересовался Ишервуд и, не дожидаясь ответа, сказал: — Да, вы правы. Это собрание лучшее, что есть в России.

Эдгар хотел возразить, но не стал. Не придумал — что бы такое сказать. В конце концов, доктор живет в России и лучше знает ее достопримечательности. Вместо этого спросил:

— Не подскажете, кому надо отдавать билет?

— Билет? — вскинулся доктор в изумлении. — Какой билет?

— Вот этот вот, — вытащил Эдгар из кармана бумажку, приобретенную у мальчишки.

Брезгливо, словно дохлую лягушку, Ишервуд взял клочок, рассмотрел повнимательнее и густо расхохотался. Эдгар недоуменно посмотрел на англичанина, но вежливо подождал, чтобы тот прекратил смех.

— Вас обманули, — вернул доктор билет. — Оставьте этот "билет" на память. А в следующий раз имейте в виду, что вход в Кунсткамеру абсолютно бесплатен.

— А что там написано? — полюбопытствовал Эдгар, почувствовав некую досаду. Не то чтобы жаль монетки, но всегда неприятно, когда тебя обманывают.