Эдгар По в России

"Со времени смерти лорда Байрона прошло уже пять лет, но его место на литературном Олимпе, освободившееся после смерти великого поэта, до сих пор свободно! Уж не это ли перст судьбы? А почему бы мне не последовать примеру лорда Байрона? Джордж Ноэл снарядил на свои средства корабль, закупил оружие, нанял солдат! У меня нет денег, нет имени, за которым пойдут люди, но я могу отправиться в Грецию как простой солдат. Нет, не как простой солдат, а как один из командиров. Ведь недаром я получил чин майор-сержанта армии Севера-Американских Соединенных Штатов! Я мог бы стать офицером. Почему бы майор-сержанту не возглавить полк или хотя бы батальон?

Я могу войти в историю как один из руководителей восстания, а если нет — то кто мне мешает погибнуть за правое дело?!

Думаю, мистер Аллан очень бы удивился моему поступку".

Глава вторая, убеждающая читателя, что путь от Бостона до Ливерпуля может быть очень скучен, если не заниматься делом

Дня три Эдгар любовался океаном, разглядывая волны и определяя их цвет. Увидел сине-зелёные, ядовито-синие и что-то между зелёным и синим, приукрашенное серым — не то морская пена, не то какашки. На четвертый день Эдгар пришел к выводу, что дело не в цвете самой воды, а в том, как ее освещает солнце, под каким углом находятся глаза наблюдателя и так далее. Любоваться морем (виноват, океаном) порядком осточертело, а русалок, кракенов и иных мифологических существ на горизонте не попадалось, и он начал знакомиться с окружающими. Для начала попытался наладить отношения с немногочисленными офицерами и нашел их скучнейшими людьми. Старший (он же единственный!) помощник капитана страдал расстройством желудка, и стоять рядом с ним было очень неприятно. Штурман разговорчивостью не отличался, а на вопросы молодого американца о морских течениях, звездах и способах прокладки курса отвечал презрительным молчанием. Был еще юнец, недавно сдавший экзамен на младшего офицера и выполнявший огромное количество дел — он был обязан днем и ночью следить за скоростью корабля, присматривать за рулевым, осуществлять посредничество между старшими офицерами и командой. Несчастный парень так уставал, что ему просто не хватало ни сил, ни времени, чтобы поговорить с пассажиром. Единственным членом экипажа, трудившимся больше, чем мичман, был Джордж — корабельный кот неопределенной масти, получивший имя в честь его величества короля Великобритании и Ирландии Георга IV. Ночью королевский тёзка прореживал разросшееся поголовье безбилетных путешественников, обитавших в трюме (несмотря на стальные щитки, установленные на швартовых, портовые крысы постоянно забирались на "Владычицу озера", словно там своих не хватало), а днем присматривал за командой. Джордж со своими обязанностями справлялся прекрасно — вахтенные, подсчитывающие ночной "улов", разложенный в аккуратный ряд под фок-мачтой, обычно насчитывали не меньше шести-семи трупиков. Команда, благодаря пристальному надзору, тоже была в порядке — никто из матросов до сих пор не упал за борт и не оступился, сходя с реи.

Кот, помощник капитана, штурман и мичман — это был весь командный состав "Владычицы озера", не считая капитана. Но капитан показывался на шканцах два раза в день — утром и вечером, а в остальное время пребывал в каюте, доказывая, что на хорошем корабле капитана должно быть не видно и не слышно.

Эдгар страшно скучал. Читать было сложно, писать почти не о чем. Ну, о чем же писать? О том, что через неделю пути случился небольшой шторм? Ночью сломался бушприт, в каюте первого класса оказалось открытым окно. Из соседней каюты сквозь тонкую стенку пробивался вопль: "Да снимите же с Тома штаны — ему опять плохо!"; этому воплю вторил мужской баритон, умолявший, чтобы его не бросали в море, а довезли до Британии. Кто-то требовал немедленно доктора, но где его взять, если обязанности лекаря исполнял первый помощник, имевший на все болезни одно лекарство — кровопускание и грелку с горячей водой?

Но всему на свете приходит конец, настал и конец шторма, стало еще скучнее. Был лишь один светлый день, когда капитан приказал стюардам подать настоящий английский завтрак не только в каюты первого и второго класса, но и всем морякам, включая тех пассажиров, кто наподобие Эдгара питался из общего котла. С чего это капитан Бишоп так расстарался и что на него нашло, никто не понял, но отказываться, понятное дело, никто не стал. Моряки и все прочие с удовольствием потребили ростбиф, бараньи котлеты, чай — черный до неприличия, поданный с жидким молоком, и жареные тосты. Эдгар не разделял пристрастия англичан ко всему крепкому, едкому и острому, но чай пил с удовольствием, не мешая его с молоком (удивительно, как оно до сих пор не превратилось в простоквашу?).

Завести дружбу с пассажирами пока не представлялось возможным — большинство из них еще сражались с морской болезнью (кое-кто так и будет сражен до конца пути!), а те, кто уже был способен выходить на палубу, совсем не годились для собеседников. Ну, о чем разговаривать с дюжими братьями-скотоводами, отправлявшимися в Британию за лейстерскими свиньями? О том, приобретать ли пару-другую самцов и самок или ограничиться хряком-производителем?

— Представьте себе, мистер По! — воодушевленно вещал старший из братьев — порывистый Берти. — Лейстерская матка может давать два приплода в год, по десять поросят в каждом! Если купить хрюшку и хряка, то и цена будет о-го-го! Но двадцать голов только в один год, а каждый весит почти тысячу фунтов!

— Тысячу фунтов мяса? — зачем-то поинтересовался По.

— Чистого веса много меньше. Не забудьте про кости, про содержимое желудка, которое никому не продашь, — укоризненно обронил младший из братьев — спокойный Аарон, снисходительно посмотрев на Эдгара. — И мяса там мало. Лейстерская хрюшка дает сало.

Эдгару стало стыдно, что он не знает очевидных вещей. Как можно жить, не зная, сколько сала дает хрюшка?!

— Н-ну, сало тоже неплохо, — протянул он. — Хотя лучше всего бекон. С яичницей.

— Конечно же! — обрадовался Берти. — Самое лучшее — это бекон!

— Наши заказчики требуют только бекон, — вздохнул Аарон. — А свинки дают чистое мясо и немножко сала.

— Тогда зачем вам свинья, дающая сало? — удивился Эдгар. — Или вы собираетесь делать сальные свечи?

— Сальные свечи уже не пользуются спросом, — помотал головой Аарон. — Все хотят свечи из воска, да еще из отбеленного! Сальные берут только бедняки. А велика ли от этого выручка?

— Продавать сало и требуху на мыло — это еще хуже, — вмешался старший брат. — А сколько развелось конкурентов! Нет, только бекон!

— Вы решили вывести породу свиней, которая будет приносить бекон? — догадался Эдгар. — Скрестить английскую свинью с нашими американскими свинками?

— Именно! — просиял Берти, но потом с подозрением спросил: — Вы не свиновод, мистер По?

Младший брат лишь махнул рукой:

— Какой же из него свиновод!

— Совершенно верно, свиновод из меня никакой, — поспешил согласиться По, потеряв интерес к братьям. Наверное, Берти и Аарон молодцы и когда-нибудь они добьются своего. Но, право слово, свиньи интересовали Эдгара только в виде бекона. Эх, от поджаренного бекона с яичницей Эдгар сейчас не отказался бы — повар кормил их рыбой и солониной.

— Скажите-ка, господа, — вспомнил вдруг Эдгар. — А правда ли, что свиньи не тонут в воде?

— Тонут, — разочаровал его Аарон. — Плавать-то они, как и любая скотина, умеют, но тонуть — тонут. А то, что жирные, так это ерунда. Вон сосед наш — мистер Вэйс, уж на что был жирным, что твоя свиноматка-трехлетка, а потонул, только пузыри пошли.

— А когда всплыл, разнесло, точно хряка кастрированного! — хохотнул Берти.

Эдгар притворился, что ему нужно срочно уйти по важному делу, и тихонечко, бочком оставил братьев решать проблемы скрещивания английских хряков с американскими свиноматками.

Следующей кандидатурой для знакомства оказалась супруга плантатора из Нового Орлеана — сухопарая тетка не первой молодости, везущая в Бристоль сына — шкодливого ребенка лет десяти, предназначенного для обучения в пансионе. Узнав, что молодой человек учился в Британии, она полдня докучала его расспросами об условиях проживания. Больше всего ее волновало — как часто детей наказывают розгами? Происходит ли наказание регулярно, когда дети накопят провинности, или за каждую шалость секут отдельно? И можно ли вместо любимого сына отдать для порки какого-нибудь негритенка? У нее при себе имелось целых два. Пришлось объяснять, что порют за каждую конкретную шалость, а не накапливают, мальчика для битья предоставить нельзя, потому что в английских школах порют даже детей сэров и лордов. Более того — в плату за обучение входит и плата за розги, коими будут сечь разлюбезное чадо. Плантаторша вздохнула и предложила Эдгару позаниматься с ее ребенком латынью и французским, благо, делать юноше все равно нечего. Но на вопрос — сколько она готова платить за уроки, дама скривилась так, будто занятия с наследником сахарных плантаций — сама по себе награда. Отвернувшись, плантаторша ушла и более уже не заговаривала.

Не найдя достойных собеседников, По обратил внимание на экипаж. Как ни странно, среди матросов оказалось больше интересных людей, нежели среди господ.

На любом корабле, будь то линкор, недавно сошедший со стапелей, или чайный клипер, доживающий последние дни в каботажном плавании, непременно найдется старый морской волк, просоленный двумя-тремя океанами и невесть сколькими морями. Без него на судне, как без корабельного кота — обойтись можно, но будет чего-то не хватать.

По заведенному правилу, морской волк немногословен и слегка флегматичен. К его советам (он их дает редко и неохотно) прислушиваются все — от юнги до капитана. Впрочем, морские волки бывают и болтливыми. В этом случае их уважают гораздо меньше, но все равно слушают и ценят.

На "Lady of the Lake" в роли старого морского волка (болтливого!) выступал мистер Смит. Сколько людей носит фамилию Смит, никто до сих пор не удосужился подсчитать. Да и зачем? Считать Смитов в Англии и Новом Свете — это всё равно что Мюллеров в германских землях, Гонсалесов в Испании или Смирновых в России, не говоря уж про Ли в Поднебесной империи. Теоретически можно, но кому это надо?

Впрочем, мистера Смита вполне устраивала фамилия. А вот имя… Имя, казалось бы, тоже не самое редкое. Томас. Но на самом-то деле старого моряка звали не Томас, а Томази-на[4]. Услышав его, кое-кто пожимал плечами, а кто-то откровенно потешался. В конце концов, когда Томазине надоело объяснять, что его папочка — правоверный пуританин из Глазго, нарекший первенца в соответствии с вероучением, переименовал себя в Томасы. Тем более что изначальное имя никак не соответствовало выбранной стезе.

Мистеру Томасу-Томазине было далеко за пятьдесят, ближе к шестидесяти. Возраст очень даже почтенный. К тому же моряк неважно видел в темноте, подволакивал ногу, поврежденную не то при погрузке сахара на Кубе, не то в битве при Трафальгарде, а может, в портовой драке и уже не годился ни на роль впередсмотрящего, ни для лазания по реям во время бури. Капитан Бишоп не раз подумывал, что пора бы рассчитать старика, но останавливали два обстоятельства. Во-первых, никто из матросов не мог так ловко штопать рваные паруса, а во-вторых, при ясной погоде Смит прекрасно добирался до самого клотика. Было и третье. Помимо того, что старый Томас был самым старым и опытным моряком, он знал чертову прорву историй и небылиц, способных скрасить жизнь экипажа хоть в дни штиля, хоть в часы несложных, но монотонных работ, вроде того же штопанья парусов или сращивая канатов. Одним словом, старый Том стоил каждого шиллинга своего жалованья.

За тридцать шесть лет морской карьеры Томас Смит поменял множество судов — дважды тонул, один раз горел и чуть было не столкнулся с пиратами. Побывал в четырех кругосветных плаваниях, возил рабов в обе Америки, контрабанду во Францию и опиум в Китай. Был знаком со всеми портовыми крысами, не говоря уже о проститутках и скупщиках краденого от Глазго до Бомбея. Верил в судьбу, в приметы, но зато напрочь не верил в то, чего сам никогда не видел — в дьявола, например. Зато он мог порассказать о диковинных морских животных, дальних берегах и странных людях.

Эдгар ходил за ним по пятам, записывая рассказы, задавая вопросы. Иногда ответы мистера Смита приводили его в уныние, иногда — в восторг.

В рассказах Томаса причудливо сплетались морская романтика и здравый смысл.

— Да что вы мне чушь порете, мистер По! — хохотал Смит, перекатывая из одного угла рта в другой табачную жвачку. — Какие бутылки, найденные в море? Верно, книжек начитались? Нашли, мол, на берегу бутылку, а в ней карта с пиратским кладом? Или записка — потерпели кораблекрушение, ищите нас там-то и там-то, на палец ниже Саргассова моря, на два плевка выше Мадагаскара. Чушь все это!

— Почему чушь? — обиделся Эдгар. — Я читал, что в Англии даже должность была — Королевский откупорщик бутылок. Королева Елизавета получала по морской почте донесения об испанцах!

При упоминании рыжей Бетси старый Смит уважительно приподнял шляпу. Однако же предпочел скептически хмыкнуть:

— Должность была. Мало ли придворных бездельников ошивается, им свой хлеб с ветчиной кушать надо. Может, что-то когда-то и находили. Если с течением угадать, бумажки по несколько штук писать, да чтобы в разные бутылки — чтобы хоть одна из дюжины приплыла, то, может, и было такое. Недавно еще — лет двадцать назад, ходили два бездельника по берегу, бутылки искали, врать не стану — слышал, что находили.

— Видите, мистер Смит, все-таки находили! — возликовал Эдгар.

— Мистер По, — подвел матрос юношу к планширу. Сплюнув жвачку в воду, кивнул. — Вон сколько мимо нас всякой всячины плывет. Тут вам и ракушки всякие и водоросли. Или судна кусок, которому не повезло. А уж дерьма-то всякого! Поди разбери теперь. Может, вон тот кустик и есть бутылка? А что? Ракушками обросла, водоросли пристали. В теплой воде это мигом.

Пока Эдгар в растерянности созерцал воду, Томас вытащил из кармана плитку табака, откусил кусочек и заправил за щеку свежую порцию.

— На каждую откупоренную бутылку приходится сотня, а то и больше, которых никто и никогда не раскупорит. Я, слава богу, по морю хожу уже добрых полета лет, но только один раз бутылку видел, когда белую акулу поймали.

— Акулу? — удивился По.

— Так они же, твари такие, вечно голодные. Все жрут, что в пасть пролезает, — усмехнулся Смит. — Пузо ей вскрыли, думали — вдруг да чего интересное найдем? Много там всякой дряни, даже подкова лошадиная откуда-то взялась. Там вот и бутылка была. Вскрыли мы ее, конечно, а что толку? Была там бумажка, да только промокла, все буковки расплылись.

Посмотрев на сникшего юношу, моряк сжалился.

— Нет, я не говорю, что такого не может быть вообще. В жизни, а особенно в море, все бывает. Возможно, когда-нибудь и вам повезет — выловите из моря бутылку, а там карта капитана Кидда. Слышали о таком?

— Ну, кто же не слышал о сокровищах капитана Кидда! — широко улыбнулся По. Подумав немного, погасил улыбку и спросил: — Думаете, можно найти карту? — Еще подумав, сам же и ответил: — Только, кто же будет чертить карту собственного клада, а потом кидать ее в море? Проще где-нибудь на суше прикопать.

— Ну, карта-то может, и есть, — усмехнулся Смит. — Только сокровища — если они и были, давным-давно сплыли. Вы же знаете, молодой человек, как кончил свою жизнь капитан Кидд?

— Повесили. Кажется, в первый раз веревка лопнула, пришлось вешать во второй раз. А тело провисело много лет в клетке над Темзой, на страх всем прочим пиратам.

— Вот-вот, — кивнул Смит. — Только перед повешением Кидд целый год просидел в тюрьме. Думаете, не спросили его лорды Адмиралтейства, куда он спрятал сокровища? Спросили. А спрашивать они умеют. И не хочешь отвечать, а придется… Если там что и было, все выбрали. А еще, молодой человек, я вам вот что скажу — не за то капитана повесили, что пиратом был, а за то, что попался. И за то, что награбил мало. В плавание его серьезные люди снаряжали, они каждому пенсу счет ведут. Я хоть и темный человек, но знаю. За любым пиратом стоят такие серьезные люди, что против них Чёрная борода, Морган или Флинт что килька против мурены. Коли ты им денежку с прибылью не вернешь, они тебя хоть на Карибах, хоть в Патагонии отыщут.

Разговоры с мистером Смитом ужасно расстраивали Эдгара, лишавшегося множества иллюзий. Зато они давали много полезных и нужных сведений, о которых не прочитаешь ни в одной книжке.

— А еще знаете что вам скажу, мистер По. Выбросьте вы из головы эту дурь — клады, сокровища. Деньги надо честным трудом зарабатывать, а не удачу пытать. На каждом кладе столько крови налито, что никакому золоту не рад будешь. Коли с золотом в рай захочешь идти, будет оно за ноги к земле тянуть, а каждая неправедная монета весит втрое, а то и вчетверо тяжелее. Нет, мистер По, не нужны человеку чужие сокровища.

— Не знаю, мистер По, как вам и сказать… — почесал Смит затылок. — Меня самого Бог миловал — два раза тонул, но подбирали нас быстро. А про других, которые друг дружку ели на море, — не видел, врать не стану. Может, бывало и такое. И так я скажу — не в вправе мы никого осуждать. Нам-то хорошо — в тепле, в сытости головой качать, приговаривать — ай-ай-ай, грешники да людоеды. Но кто знает, как сам-то ты там бы себя повел? Все мы задним умом хороши — вот я, дескать, не такой, как все, я другой. Уж я-то на такое не способен! Но ты вначале в чужую шкуру влезь, походи в ней, пусть она к тебе присохнет — тогда и поймешь. Не судите никого, так и вас не осудят. Но, мистер, если ты в шлюпке посередине моря остался, тебе не есть хочется, а пить. Без еды, коли воды вдосталь, можно и неделю прожить, а то и две. Сколько в шлюпке воды бывает? Анкерок, два. Если шлюпка полная — так по четыре глотка на каждого, если воду дня на три, на четыре тянуть. А потом? Без воды, дня через четыре у тебя все внутренности пересохнут, помрешь. Не успеет человек голод испытать. Говорите, если на острове родник есть, а еды нет? Что тут вам сказать… Если есть родник, значит, там и звери и птицы водятся. У берега рыба плавает, черепахи. Дураком надо быть, чтобы ничего не найти. Но, опять-таки, мистер По, редко какая шлюпка в открытом море до берега доплывет. Был у нас случай такой — встретили шлюпку, на буксир взяли, а там скелеты, кожей обтянутые. Вахтенный журнал нашли — капитан прочитал, что две недели они на плаву всего и были.

Мистер Смит был кладезем знаний. Жаль только, что поговорить со стариком удавалось редко. Моряки, в отличие от пассажиров, всегда были заняты, а если не было дел, то боцман их быстро находил. Вот и сегодня матросы сидели на палубе, дружно латая не то грот-стень-стасель, не то грот-бом-стень-стаксель, поругивая капитана за жадность — такелаж у "Владычицы" был годен разве что на ветошь. Но поругивали вяло. Не потому, что боялись, а потому что прекрасно понимали, что не все тут зависело от капитана. Владельцами "Lady of the Lake" числились целых три арматора, а Бишоп был наемным работником. Судовладельцы же, как водится, старались экономить на всем, на чем только можно. От того на борту не было полного штата офицеров, потому что их неоткуда было взять. Но коль скоро сэкономить на жалованье и довольствии матросов трудно (Британия как никогда нуждалась в опытных моряках, и если судовладелец сегодня урежет жалованье матросу, завтра останется без экипажа), то экономили на чем-то другом — парусине, канатах и даже на кренговании. Капитан, разумеется, имел право купить новую оснастку, но на собственные средства Бишоп бы не купил и половой тряпки.

Итак, матросы латали старые паруса, тихонько поругивая капитана и громко — толстые парусные иглы, то и дело впивающиеся в кожу, слушая историю мистера Смита, не замечая или делая вид, что не замечают, что за их спинами примостился пассажир с записной книжкой и карандашом.

— Про "Летучего голландца" разные байки травят, — между тем говорил старый матрос, руки которого ловко сновали в лохмотьях парусины, собирая рвань в единое целое. — Говорят, мол, старый капитан Ван дер Деккен продал душу дьяволу, чтобы обогнуть мыс Доброй Надежды, хотел побыстрее домой вернуться. Ерунда это. Было бы из-за чего душу продавать. Сколько раз огибали мыс, так еще бы не раз обогнули. Сутки туда, сутки сюда, какая разница? У хорошего капитана всегда в запасе два дня найдется!

— Говорят, на корабле плыл сам дьявол, а капитан решил сыграть с ним в кости, — высказался матрос Чарли. — Дескать, Ван дер Деккен поставил на кон корабль, а потом и свою душу. А теперь дьявол его по морям водит.

— Ну, проиграл он корабль вместе с душой, и что? — скептически дернул ноздрей Томас. — А матросы куда? Капитан лишь над нашими телами властен, но душу каждый сам по себе хранит. Не мог капитан чужие души на кон ставить, не его они.

— А куда морякам деваться? — не унимался Чарли. — Без капитана в море — погибель. Им тоже пришлось души продавать. А тот, кто не продал, того за борт выбросили, вот и вся недолга.

— Дьяволу куда выгоднее было, если бы капитан в порт пришел. Сколько ж можно на суше напакостить, да? На море столько не выйдет!

— Это точно, — согласился Чарли со вздохом. — На суше — одна сплошная пакость.

— А я слышал, — вклинился в разговор один из молодых матросов, — что у Ван дер Деккена на судне была молодая пара, а капитану жена приглянулась. Он мужа убил на глазах у жены и предложил ей тут же выйти за него замуж. Бедная женщина испугалась и бросилась за борт. С тех пор корабль не мог пристать ни к одному из берегов.

— Глупости! — сурово оборвал рассказчик юнца. — Зачем капитану убивать мужа на глазах у жены? Он бы его втихую выбросил в море, никто бы о том не узнал. Мало ли кого волна смыла? Да и не тот человек капитан, чтобы рисковать своей шеей из-за чужой бабы. "Летучий голландец" был не пиратским кораблем, а торговцем вроде нашего. На берегу кто-нибудь бы распустил язык.

— А как оно было? — осторожно поинтересовался юнец.

— А было это совсем не так. И ни дьявол, ни демон морской тут ни при чем. Коли суждено кораблю плавать — будет он плавать. Суждено утонуть — потонет. Все по-другому было… Ван дер Деккен свой корабль до порта довел, а повесили его совсем за другое — за то, что с англичанами снюхался, те как раз с Голландией воевали. Вот тогда-то на него всех собак навешали — и сухопутных, и морских. "Летучий голландец" — это не название. Это сама природа кораблей.

Из дневника Эдгара Аллана По

Все вдруг смешалось — мачты, реи.

Косые лестницы, как портупеи. На планшире лежит цветок мимозы, А в сердце моряка — заноза!

Стихи написал не я — услышал их от кого-то из матросов и решил записать. Очень простые, если не примитивные, но поучительные. Как велико нынче значение поэтического слова, если простые матросы пишут стихи. Впрочем, ничего удивительного, что матросы пишут стихи, ведь они живут в удивительных условиях, в которых только и стоит писать.

Удивительные истории можно услышать, если просто внимательно слушать разговоры. Оказывается, где-то очень далеко — не то в Южном полушарии, не то, напротив, там, где ось вращения Земли пересекает её поверхность в Северном полушарии, существует живое море. Это море рождает все, что обычно живет и размножается в воде, — водоросли, моллюсков, рыбу и даже подводные скалы и рифы. Более того — оно способно создавать настоящие корабли. Вначале на поверхности воды появляется "нечто", похожее на щепку, затем оно растет и, увеличиваясь до размеров игрушечного кораблика, принимает форму шлюпки. Месяц-другой лодка плавает по волнам, впитывая от своей матери-воды живительные силы. В шлюпке, словно деревья в лесу, прорастают мачты. Вначале они крошечные, затем становятся все больше и больше. Тем временем шлюпка наращивает палубы и превращается в настоящий корабль — не то в галеон, не то во фрегат. Но у этих странных созданий нет души, потому что душа корабля — это его матросы.

Редко, но в это море заплывают тела погибших моряков. Чаще всего их успевают подобрать корабли, а если нет, то тела леденеют в соленой воде, увеличиваются в размерах и превращаются в айсберги — огромные глыбы льда, плывущие в океане. Мертвые моряки мстят живым, поэтому встреча с айсбергом бывает смертельна для любого корабля. Даже если не происходит столкновения, от которого корабль мгновенно идет на дно, то все равно айсберг выпивает душу матросов!

Говорят, море обладает собственным разумом. Он отличается от разума человека так же, как наш разум отличается от разума телесной твари (если, разумеется, допустить, что у них есть разум!). Но каков этот разум? Могущественнее ли нашего?

Древние философы говорили, что человеку уготовано место между богами и животными. Может быть, разум моря стоит между нашим разумом и разумом нашего ТВОРЦА?

Иногда кораблям удается прорваться в настоящие — обычные моря и океаны. Но тогда они вынуждены всё свою корабельную жизнь бороздить воды. Из-за того, что они созданы совсем из другого материала, а не из дерева, корпуса судов — порождений живого моря светятся в ночной тьме, будто их облепили светлячками. Вот их-то и встречают на своем пути экипажи торговых кораблей, принимая за корабли-призраки.

Но почему же все рожденное в этом живом море стремится его покинуть? Возможно, им просто не хватает места, как выросшим детям становится тесно в родительском доме? Родительский дом всегда ждет своих оперившихся птенцов.

Море ждет. Море всегда ждет своих мертвых матросов.

Глава третья, в которой Эдгар По узнает, что в России любят поэтов и юродивых

Иностранцы, волей обстоятельств или из любопытства прибывающие в Россию со стороны Балтийского моря, описывают узкую полоску земли, загибающуюся вверх, словно стремящуюся выскочить к небу. Именно так встречает европейцев столица Российской империи Санкт-Петербург. Вероятно, Эдгар Аллан По мог бы сравнить шпили Адмиралтейства и соборов с образом корабельных мачт, если бы не туман. В белесой полосе юный американец не мог рассмотреть не то что открывавшуюся панораму, но даже Кронштадтскую крепость, куда причалило судно.

Эдгар устал. Шестинедельное путешествие через Атлантику изрядно утомило, а последующие за этим дни и ночи выдались крайне тревожными. Из Ливерпуля, куда его доставила "Владычица озера", не было прямых рейсов в Россию. Капитан рыбацкого баркаса, согласившийся за два доллара доставить американца до Любека (все равно по пути), заставил пассажира трудиться наравне с командой — вычерпывать воду. Когда же Эдгар возмутился, то его провели в трюм, где юноша бросил взгляд на уровень воды, скинул сюртук и заработал рукояткой помпы.

Из Любека каждый день отходил почтовый пароход, бравший на борт пассажиров до Кронштадта. Пришлось уплатить еще два доллара за билет третьего класса, но при этом потратить время на обмен — проклятые немцы, со свойственной их нации педантичностью, брали только монету, отчеканенную в германских землях! Зато в стоимость билета входил довольно сносный обед.

И вот наконец Россия! Финский залив, за которым прячется загадочная страна. Ее еще нужно пересечь, чтобы попасть в Грецию. (Как он туда попадет, имея в кармане тридцать долларов, Эдгар не думал.)

Путешественники, прибывающие в Россию морским путем, увидят столицу не сразу. Им приходится делать остановку в Кронштадте, отдавая себя в руки таможенникам. А те, уж будьте уверены, сумеют вытащить из иностранцев не только контрабанду, но и душу. По их мнению, пассажиры созданы для того, чтобы тревожить покой чиновников, и те оказывают им одолжение, перерывая их сундуки и чемоданы, выворачивая белье и платье.

Проверка багажа, документов была долгой, но и она закончилась. Часа через два пассажиры занимали места на пакетботе, идущем в столицу. Единственный, кто остался в тесном помещении таможни, был юный американец.

Русские таможенники уже привыкли к гостям из Франции, Голландии и германских земель. А вот появление американца их не обрадовало. Не из-за того, что чиновники питали какие-то предубеждения к представителям Нового Света, а просто потому, что среди них не нашлось знатока английского языка. Эдгар пытался общаться на французском, но без успеха. Не то его французский был плох, не то русские руководствовались какими-то загадочными инструкциями.

В ожидании переводчика таможенники не теряли времени зря. Вывернули вверх дном сундучок с одеждой и, отложив в сторону мундир, принялись внимательно изучать книги и записные книжки.

К изумлению Эдгара, наслушавшегося о строгостях русской таможни и русской цензуре, ничего предосудительного в его книгах не было найдено. Один из чиновников, с легкой гримасой брезгливости отложивший в сторону "А Journal of the Plague Yea"1 (букинистическая редкость, выигранная в карты у сослуживца), бережно, словно младенца, взял в руки "Qventin Durward"[5] и с уважением покачал головой. Стало быть, английский язык был не чужд русским, но они почему-то это скрывают.

Ближе к вечеру, когда Эдгар уже был готов упасть замертво от голода и усталости, прибыл переводчик — тучный господин, одетый в дорогое шерстяное пальто и модную широкополую шляпу, взирающий на окружающих с неким высокомерием. Вместе с ним явился и важный чиновник — немолодой, в хорошо сшитом мундире с непонятными для американца эполетами. Судя по тому, как забегали прочие таможенники, это был какой-то начальственный чин.

— Доктор Ишервуд, — отрекомендовался тучный, небрежно приложив палец к полям шляпы.

Важный господин представиться не соизволил. Вероятно, не счел нужным.

— Вы, как я понимаю, американец? — поинтересовался переводчик.

— Да, сэр, — нарочито кротко отозвался Эдгар, представляясь. — Эдгар Аллан По.

— Хорошо, — склонил голову доктор и кивнул одному из русских — самому младшему по рангу. — Запишите: Эдгар Аллан По.

— Эдгар Эллейн Поу, — высовывая язык от усердия, начал писать таможенник.

Доктор, проверив написание имени, махнул рукой — сойдет, обратился к По.

— Предъявите ваш паспорт, молодой человек, — потребовал он.

— Паспорт? — удивился Эдгар. — А что это такое?